Второй разговор у могилы

— Смотреть труднее? — переспросил Петров. — Илья, ты всё-таки пользуешься своим положением. Сказал — и попробуй тебе возразить.

— Возражай. У тебя ещё есть это преимущество.

— Хорошо. Смотреть может каждый. Вышел на улицу — и смотришь. А чтобы написать хотя бы приличный абзац, иной раз полдня просидишь над бумагой.

— А что ты видишь, когда выходишь на улицу?

— Людей.

— Прекрасно. Первая перепись населения началась. Дальше?

— Лица, движения. Кто куда спешит. Кто с кем разговаривает.

— А почему спешит?

— Откуда я знаю?

— Вот здесь обычно и начинается литература. Или заканчивается, если тебе уже хватило смешной походки.

Петров посмотрел на дорожку.  Слева от неё, в двадцати метрах, женщина с небольшими грабельками всё ещё возилась возле  могилы с небольшим памятником. Она выдёргивала траву короткими сердитыми движениями, словно та выросла, чтобы вызвать у неё досаду.

— То есть смотреть — значит понимать?

— Нет. Для начала — замечать, чего ты не понимаешь.

— Скромная должность для писателя.

— Очень. Поэтому желающих мало. Всем хочется сразу заведовать человеческой  космической природой.

Петров усмехнулся.

— А разве мы не придумываем? Не достраиваем по одной подробности целую жизнь?

— Придумываем. Но одно дело — достроить, другое — снести то, что мешает твоему замыслу.

— Например?

— Вот ты увидел скупердяя.Точнее, ты думал, что вот мол "скупердяй". а это был человек, который  долго подсчитывал мелочь, спорил с продавцом на рынке из-за копейки. Отлично, материал пошёл. И вдруг замечаешь, что у него руки трясутся, а деньги завёрнуты в  аптекарский рецепт. Что делать?

— Менять сцену.

— А жалко. Ты уже такую фразу приготовил! Читатель бы смеялся, редактор бы подчёркивал. И теперь этот человек со своим рецептом всё твою атаку враз отбил, а ты лежишь сбитый со своего коня под ракитовым кустом и не знаешь, где твоя шашка и что сейчас ночь или день?

— Значит, плохой писатель оставит скупердяя?

— Не обязательно плохой. Торопливый. Самодовольный. Уставший. Иногда,просто хороший писатель, ставший с постели не с той ноги, не нашедший живительной влаги с женских губ.

Ветер сдвинул край бумаги, в которую были завёрнуты два бутерброда. Петров прижал его камешком.

— Выходит, смотреть трудно потому, что увиденное может оказаться не тем, чего ты хотел?

— И потому, что придётся расстаться с собственной правотой. А это, Женя, имущество. Некоторые берегут его лучше, чем  зимнего пальто с воротником из меха бобра.

— Ты предлагаешь не судить людей?

— Я предлагаю не выносить приговор раньше знакомства. Потом, возможно, ты осудишь ещё строже. Но хотя бы будешь знать кого.

Петров помолчал.

— А если я стану понимать всех, над кем же смеяться?

— Над нами. Материала хватит до конца века.

— Я серьёзно.

— И я. Понимание не отменяет смешного. Оно только мешает тебе добивать человека шуткой, когда он уже лежит и почти не дышит. Пойми же наконец, быть  всегда человеком - это адски трудно.

С соседней могилы донеслось:

— Ну вот. Теперь прилично.

Женщина отступила на шаг, оглядела свою работу и тут же нагнулась поправить что-то ещё.

— Видишь? — спросил Ильф.

— Вижу.

— Что именно?

Петров хотел ответить: «Женщину, которая разговаривает с покойным мужем». Но почему-то удержался.

— Пока не знаю.

— Уже лучше.

— И всё же ты уходишь от вопроса. Если достаточно внимательно смотреть, почему так мало хороших писателей? Внимательных людей немало. Врач смотрит. Учитель смотрит. Жена иной раз так посмотрит, что целая повесть становится лишней.

— Потому что видеть и написать — разные умения.

— Наконец-то ты заступился за наше ремесло.

— Оно и без меня устроилось. Посмотри, сколько у него учреждений.

Петров засмеялся.

— Человек может всё понять и не найти слов, — продолжил Ильф. — Или найти слова, которые ничего не передадут. Скажет: «Ей было одиноко». И ведь правда. Только читатель прочтёт и пойдёт дальше.

— А хороший писатель?

— Может быть, покажет, как она каждый вечер ставит на стол две чашки. А может, решит, что и две чашки уже слишком банально и найдёт что-нибудь другое, неожиданное, как экзотический плод в метельную бурю , где-то на дальнем Севере.

— Значит, дело в подробности.

— В нужной. Ты можешь набить страницу подробностями так, что человеку негде будет не только жить, но даже пошевелить жабрами воображения.

— Мы этим грешили?

— Женя, не заставляй меня отвечать при свидетелях.

Петров опустил голову, улыбаясь.

— Нужно ещё слышать фразу, — сказал он. — Чувствовать, где остановиться.

— И уметь выбросить любимое, которое посчитал уже, как "гениальное"...

— Это уже жестокость.

— Нет, жестокость — заставлять читателя любить всё, что полюбилось тебе.

Петров достал записную книжку, но не открыл,а только потер корешком переносицу носа.

— Получается, хороший писатель должен и замечать, и понимать, и сомневаться, и владеть словом. Не слишком ли много долженствований для одной профессии?

— А ты думал: купил чернила — и человечество обязано раскрыться?

— Тогда понятно, почему их мало.

— Не совсем. Бывает, всё это есть. А смелости нет.

— Написать правду?

— Увидеть себя в том человеке, над которым собирался посмеяться.

Петров провёл большим пальцем по потрёпанному корешку своей книжечке, устремив свой взгляд на причудливое  по форме облако, которое вот уже как час висело неподвижно прямо над ними... .

— Это неприятно.

— Поэтому мы охотнее пишем о чужих недостатках. Там и обзор лучше, риска почти никакого и ответственность меньше.

— Но читателю тоже не всегда нужна правда.

— Конечно. Иногда ему хочется, чтобы его умно успокоили. Подтвердили: он хороший, виноваты остальные. На этом можно сделать карьеру.

— А хорошую книгу?

— Иногда и книгу. Читатель ведь тоже человек, а не экзаменационная комиссия.

Они оба замолчали. Где-то за оградой мальчик настойчиво звал мать посмотреть на лужу. Судя по его голосу, в луже произошло нечто, которое взрослые опять рисковали не заметить.

— Знаешь, — сказал Петров, — когда мы начинали, мне казалось: главное — иметь что сказать.

— Это необходимо.

— А теперь?

— Теперь ещё надо выяснить, не заглушает ли твоё «что сказать» всё, что тебе могли бы ответить.

Петров наконец открыл книжку.

— Постой. Я запишу.

— Запиши. Только потом посмотри на мальчика.

— Зачем?

— Он уже пять минут просит. Мы с тобой рассуждаем о внимании, а мать у него хотя бы занята наведением порядка на могили близкого человека.
  Женя поднялся со скамейки. Уже на ходу одел на голову фетровую шляпу.
Он и предположить не смог бы минуту назад, какое великое "открытие" для творческого понимания  литературного творчества ждало его в луже на которую обратил его внимание голос мальчика, а точнее совет  ставшего невидимым - друга...