Над Нодом Чёрное Солнце

Книга пророка Шемаии

Видение Шемаии, сына Ахиава, сына Малхиэла, сына Мехиаилова, из рода Ирадова, от Еноха, от Каина; книжника при дворе царя земли Нод, в Ахирате.

Родился я в доме писцов, на седьмом холме, в год, когда Чёрное Солнце было ещё только словом, которого не произносили. В первый день жизни моей мне прожгли чело Знаком Милости, как прожигали всякому новорождённому, и мать моя плакала от гордости. И вырос я, и стал книжником, и было дело моё упразднять из свитков слово, которое народ мой запретил.

Я выскабливал его ножом из рукописей, и вытравлял из надгробий, и вымарывал из священных псалмов, и каждое утро руки мои были белы от пыли букв, коим не суждено было быть прочитанными. И не ведал я, что делаю, ибо слово, которое я упразднял, было «конец», а я полагал, что исправляю лишь ошибки писцов.

И в ту ночь, когда я упразднил последнее слово из последнего свитка, было ко мне видение. И сказал Голос: Шемаия, сын Ахиава, ты был упраздняющим; ныне будь пишущим. Ибо что упразднено, то не исчезло. Запиши, что упразднили, дабы знал читающий: слово не умирает оттого, что его замолчали.

Не был я ни пророком, ни сыном пророка, ни учеником пророков. Я был лишь упразднителем слов, и потому Господь избрал меня, дабы я узнал цену тому, что упразднял.

И сказано мне было: не дивись порядку видимого. Времена в Ноде не идут так, как в мире, и ты узришь конец прежде начала, как узрел бы начало прежде конца, ибо у нити, брошенной в кольцо, нет различия меж двумя её концами.

Итак, вот что видел я и что записал рукою своею.

Слово Господне, бывшее ко мне, Шемаии, в год, когда небо над землёй Нод сделалось медью. И сказал Он: встань и запиши, что было и что будет, ибо названное не пропадает, а замолчанное лишь дозревает.

Земля Нод не есть часть мира. Когда Каин убил брата своего Авеля, Я изгнал его от лица Моего и положил на нём знамение, дабы никто, встретив его, не убил его, и сказал: всякому, кто убьёт Каина, отмстится всемеро. И отделил Я для него лоскут бытия подле мира, как ножны подле клинка, и нарёк его Нод, что значит скитание. Не наказанием было сие и не милостью, но сроком. Ибо земля та не имела основания: идти по ней было можно, стоять нельзя.

Но Каин построил город и назвал его по имени сына своего Еноха. И замысел был нарушен: что назначалось вместилищем покаяния, стало домом. И сменил он тысячу имён и получил последнее: Ахират, что значит Конец и то, что бывает после него. И никто в нём не помнил ни первого значения имени сего, ни второго.

И видел Я: потомки Каина прожигали знамение на челе каждого новорождённого и нарекали его Знаком Милости. Они сказали в сердце своём: знак сей хранит нас от руки, значит, хранит и от смерти. Так отсрочку приняли за право, а право обратилось в долг, который растёт, пока его не потребуют.

Ламех, потомок Каина, сказал жёнам своим: я убил мужа в язву себе и отрока в рану себе; если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро. И сделались слова его гимном народа того, и пели его над колыбелями, и передавали от отца к сыну, от матери к дочери, дабы не забылось среди поколений, что возмездие за кровь должно быть многократным.

Дети Ламеха были мастерами: Иавал водил стада, Иувал играл на гуслях, Тувалкаин ковал медь и железо. И вместе с ними сошли на землю Стражи, и Азазель научил сынов человеческих делать мечи и щиты, и зеркала, и украшения для лица. И приняли они дары, не очистив их покаянием: в кузницах стали ковать не только орала, но и клинки, а в зеркалах научились видеть лишь врагов.

Когда пал Авель, голос крови его воззвал от земли, и Каин впервые увидел то, чему не знал имени: недвижное тело брата. И ужаснулся он, и завещал детям: не поминайте. Так родился закон Безмолвия, и Нод был возведён на первом страхе человека и на первом его желании: не помнить.

Столица их Ахират стояла на семи холмах, и было в ней тысяча шпилей, и каждый поднимался всё выше, словно люди вознамерились достичь Неба, не дожидаясь, покуда Небо снизойдёт к ним. Камень стен чернел от копоти кузниц, а в окнах дворцов горели огни, что не гасли ни днём, ни ночью, дабы никому не довелось увидеть тьмы.

И одолели они недуги и укротили голод. Из книг, с языков и с надгробий изгнали они слово «конец». Умерших нарекали «ушедшими в иное лето», а детям, спросившим, чем кончится мир, давали сладкое. И мудрецы учили с кафедр: что не названо, того нет. И народ верил, ибо верить было легко.

Страх, коему запретили имя, не исчезает, но уходит в потаённые глубины души и зреет там, подобно грибу во тьме.

На площади Суда росло Древо Безмолвия, и на ветвях его висели те, кто осмелился произнести запретное слово: пророки и безумцы. Вороны не клевали их, ибо и птицы Нода научились не замечать того, чего нельзя назвать.

И сказал Господь: ныне исполнился срок Мой. Ибо Я удерживал руку Мою тысячелетия, пока оставался хоть один, способный раскаяться. Но «всемеро» значит семь раз, и семикратная защита, данная Каину, обернётся семью печатями. Милосердие, принятое за право, возвращается долгом.

И увидел я, Шемаия, что небо над Нодом переменилось. Сперва оно покраснело, как изнанка закрытых век. Затем из-за шпилей поднялось Чёрное Солнце: диск тьмы, окаймлённый тонким белым пламенем, подобным седине на виске мертвеца. Оно не светило и не грело, а лишь висело, как зрачок, лишённый взора, и всё живое под ним чувствовало, что на него смотрят.

Из шпилей поднялись нетопыри преисподней, твари с перепончатыми крылами и ликами, наполовину женскими, наполовину птичьими. Они кружили над городом и пели без слов, и от песни их у младенцев седели волосы в колыбелях.

И увидел я Престол, и пред Престолом Агнца, стоящего как бы закланного. И принял Он из десницы Сидящего Книгу, запечатанную семью печатями, и никто не мог открыть её ни на небе, ни на земле, кроме Него. И вокруг Престола были четыре Существа, исполненные очей спереди и сзади: первое подобно льву, второе подобно тельцу, третье с лицом человеческим, четвёртое подобно орлу летящему. И когда Агнец снимал печать, каждое из них возглашало: «Иди!» И услышали нодийцы глас сей, но не поняли его, ибо не было в языке их слова, чтобы назвать то, что приближалось.

Не Бог принёс Конец в мир сей. От первого дня пребывал он в мире, сокрытый, как зерно в плоде. Бог лишь снял печать с того, что вы носили в себе от начала.

И когда Агнец снял первую печать, я увидел, и вот конь белый. Не белизной снега, дающего приют, и не белизной молока, дающего пищу. Белизной соли, высыпанной на раны; белизной кости, с которой сошла плоть; белизной бельма, застлавшего очи слепца. Шерсть его не колыхалась, ибо ветер, коснувшись её, замирал. Глаза его были без зрачков, молочные, и в них отражалось не то, что стояло пред ним, а то, что смотрящий желал увидеть. Грива струилась до земли подобно савану, и в прядях её были вплетены лица, застывшие в улыбках: лица всех, кто когда-либо поверил обещанию. Дыхание его пахло лилиями и стоячей водой.

И сидящий на нём имел лук, и не было на луке тетивы; и дан был ему венец. Лик его был красив до невыносимости: смотревшие на него забывали собственные черты и потом не могли узнать себя в зеркале. Венец его был сплетён из клятв, которыми люди обменивались при заключении мира, золотых, тонких и хрупких, как лёд. Стрелами ему служили слова. Он не метал их: он лишь улыбался, и люди сами приходили и принимали слова в сердце, как принимают дар. И узнал я голос его: то был голос, что некогда сказал жене в саду: не умрёте.

Он не убил никого, и ни на одном теле не нашли раны. Но все, кого коснулся его взор, до самой смерти улыбались, и в улыбках тех не было ни радости, ни воли. Они отдавали ему города, детей, память и имена свои, а он лишь приветливо кивал, и белый конь шёл по их покорности, как по ковру. Ибо вышел он побеждать, и победил, и не пролил крови.

Самое страшное из завоеваний — то, на которое жертва сама дала согласие.

И когда была снята вторая печать, вышел другой конь, рыжий. Рыжий, как незаживающая рана. Шкура его не знала пота: она сочилась. Каждый шаг его оставлял на камне дымящиеся следы, и камень, затянувшись, не зарубцовывался. Из ноздрей вырывался чад печей, в которых жгут ненужное. Ржал он голосом тех, кто никогда не родится: тонко, жалобно, по-детски, и от ржания того в домах лопались зеркала. На боках его, подобно клеймам, проступали имена убитых, ещё не убитых и тех, чьё убийство будет оправдано. Грива его горела пламенем, не дающим света.

И сидящий на нём был без лица. Там, где надлежит быть чертам, сиял диск начищенной меди, и всякий, кто взглядывал на него, видел лицо своего врага. Но лицо то, если смотреть долго, оказывалось его собственным. И дано было ему взять мир с земли, дабы убивали друг друга; и дан ему был меч. Меч не обнажался: он покоился в ножнах. Но довольно было всаднику проехать по улице, и соседи, пившие вместе тридцать лет, хватались за ножи, словно кто шепнул им на ухо давно предъявленный счёт.

Стены Ахирата пали не от осадных орудий, а от дверей, захлопнутых изнутри. Брат шёл на брата, и каждый мнил, что защищает истину. И голос крови, некогда воззвавший от земли, поднялся вновь.

Война начинается там, где человек впервые увидел врага в зеркале и не узнал себя.

И когда была снята третья печать, я увидел: и вот конь вороной, чернее всякой ночи, ибо ночь хоть звёздами светла. Он был худ, как перепаханное поле. Рёбра проступали под кожей, как шпангоуты разбитого корабля, и меж ними гнездились мухи, жирные, синие, неторопливые. Ступал он беззвучно, и там, где падала тень его, трава не желтела, а исчезала, словно её никогда не было. Изо рта его шла пыль, мелкая, как мука, и она оседала на хлебные лавки, и хлеб в них обращался в пепел ещё до того, как его надламывали. В глазницах его горели вместо очей две тусклые монеты, и казалось, что он смотрит на каждого прохожего, оценивая.

И сидящий на нём, согбенный, как меняла на торжище, в рубище из мешковины, имел в руке весы. Он был слеп, но весы его видели лучше любых глаз. На одну чашу он клал меру ячменя, на другую человеческую жизнь. И слышал я голос посреди четырёх животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

Он ездил по улицам Ахирата по ночам и взвешивал город. Те, чья жизнь оказывалась легче горсти зерна, исчезали наутро, и никто не искал их, ибо искать значило бы признать, что они были. Матери отдавали последние имена детей за мерку ячменя; старики уходили в пустоши добровольно, дабы не делить хлеб. А в чертогах знати елей и вино текли рекой, и вельможи пировали среди умирающих и дивились: отчего за столом так тихо?

И вспомнил я слово, сказанное Каину: когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя. И увидел я на стене царского чертога руку, и рука начертала: «Мене, мене, текел, упарсин», что значит: исчислено, взвешено, разделено.

Голод не отнимает у человека хлеб. Он отнимает у человека лицо, ибо голодный видит в ближнем лишь меру.

Когда была снята четвёртая печать, не вышел конь, но пришёл: ибо шёл он давно, а лишь теперь был замечен. И вот конь бледный, цвета плесени на камне и цвета лица утопленника, три дня пролежавшего в воде. Шкура его была тонка, как пергамент, и сквозь неё виднелись тёмные корни, что вросли в самое нутро его и питались им. Глаза его были затянуты бельмом, но видел он ими всё, что когда-либо рождалось. От него не исходило запаха тлена, и это было страшнее всего: он пах отсутствием запаха, пустотой, в какой уже ничто не может гнить. Там, где ступали его копыта, переставали звучать колокола, умолкали птицы, затихал ветер: весь шум мира уходил в него, как вода в песок.

И сидящему на нём имя Смерть. И никто не мог описать его, ибо каждый видел в нём иное лицо: того, кого любил и потерял; того, кого предал; того, кого ещё не встретил, но в чьих руках будет умирать. Не было у него оружия, ибо оно ему ни к чему. Он лишь проезжал, и люди узнавали его, как узнают наконец родного, вернувшегося из долгого пути, и падали не от страха, а от странного облегчения, будто сложили тяжёлую ношу.

И ад следовал за ним. За бледным конём земля трескалась, и из-под копыт его вниз тянулись ступени, бесконечные, влажные, ведущие туда, где ничему не дают имён. Нодийцы, что были мертвы, сходили по ним первыми, затем те, кто ещё дышал, но уже не помнил, зачем.

И сказал Господь: Я не сотворил смерти и не радуюсь погибели живых. Но Я не отнял её у вас, ибо вы пожелали не видеть её.

Смерть — единственный гость, что никогда не опаздывает и которого никогда не ждут.

И когда была снята пятая печать, я увидел под жертвенником души тех, кто был убит за слово. Это были повешенные на Древе Безмолвия: пророки и безумцы. И возопили они громким голосом: «Доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им: отдохните ещё немного, пока не придёт время.

И когда была снята шестая печать, сделалось великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды небесные пали на землю, как смоковница роняет незрелые плоды свои, колеблемая сильным ветром. И небо скрылось, свившись, как свиток, а шпили Ахирата ломались, как сухие кости. И те из нодийцев, кто ещё дышал, вельможи и рабы, мудрецы и стражи, прятались в пещерах и среди скал и говорили горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на Престоле. Но горы не пали, ибо и они были вписаны в Книгу. Ибо пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять?

И когда была снята седьмая печать, сделалась на небе тишина, как бы на полчаса. И открылся колодезь бездны, и вышел из него дым, как дым из большой печи, и померкло даже Чёрное Солнце. И из дыма вышла саранча, подобная коням, приготовленным на войну. На головах её как бы венцы, подобные золоту, а лица её — как лица человеческие. И нетопыри слетелись к ней, и тени, не имеющие имён. Царём над ними был Ангел бездны: имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески — Аполлион.

И произошла война на небе и на земле, и меж землёю и небом. Михаил и ангелы его сошли в сиянии, в одеждах белых, с мечами, сотканными из света. И земля Нод, от века не видавшая света, ослепла от него. И ринулось навстречу им воинство бездны, и стало над площадью Суда столь тесно от крыл, что не видно было ни неба, ни земли. Мечи света рассекали чёрные тела, и те, падая, рассыпались прахом. Когти и жала рвали белые одежды, и перья, белые и опалённые, сыпались, как снег на пожарище. Трижды восходило над Нодом Чёрное Солнце и трижды заходило, а они всё бились, и не было ни отдыха, ни пощады.

И был ранен Михаил, и пала на колени сила его. Но повержен был Аваддон, и поставил Михаил ногу на выю его, и низверг его в колодезь бездны, и запер вход, и положил печать. И умолк шум битвы.

И огляделись ангелы. И вот: не было на площади никого, кого можно было бы спасти. Ибо воинство небесное и воинство бездны бились три дня за души жителей Нода, а души их давно были в Книге, и ни мечом, ни рыком нельзя было вычеркнуть из неё ни одного имени. И стояли ангелы среди мёртвого города с мечами, ещё дымящимися, и не знали, что делать, с победой.

И был голос от Престола, тихий, как дыхание: вложите мечи ваши. Не оружием решается суд. Что написано, то написано.

И увидел я Ангела, стоящего пред Престолом, имя которому Исрафил, и в руке его рог, называемый сур, огромный, как небесный свод. И вострубил он в первый раз, и звук тот был обратным громом: он не наполнял пространство, а забирал его. И всё, что оставалось живого в пределах Нода — птицы в небе и черви в земле, и последние дыхания в грудях умирающих, — пало и стало прахом.

И продлилась тишина между первым звуком и вторым, как бы сорок лет, и ничто не двигалось в ней, ни время, ни тень. Сие и есть Большой Конец. Ибо есть малый конец, смерть каждого человека, и есть большой, смерть мира, и первый подобен капле, а второй — морю, но суть одна.

И нодийцы, которые жили, не помня ни того, ни другого конца, ибо думали они, что единая жизнь их вечна, узнали теперь, что вечной была иная жизнь, лежавшая за концом, и имя ей было Ахират. И ничто, возведённое ими, не перешло в неё, ибо они строили на этой стороне, как будто за порогом не было дома.

И вострубил Исрафил во второй раз, и все мёртвые встали, малые и великие, как встают с постелей до света, ещё не зная, где они и кто они. И был тот день назван Днём Восстания. И было слышно в тишине, как стучат сердца, ещё не вернувшиеся в груди.

И открылись два предела: справа сад, полный воды и тени, слева пламя, бездна и скрежет зубов. И пролёг между ними мост, тонкий, как волос, и острый, как меч, и надлежало каждому пройти по нему, неся то, что он нёс всю жизнь.

Конец не есть то, что приходит вслед за жизнью. Конец есть то, во что жизнь обращается для того, кто позабыл о нём.

И увидел я Престол и Сидящего на Нём, от лица Которого бежали земля и небо, и не нашлось им места. И увидел я мёртвых, малых и великих, стоящих пред Престолом; и раскрыты были книги, и иная книга раскрыта, которая есть Книга Жизни. И судимы были мёртвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими. И не нашлось среди них ни одного, кто сказал бы: «Я не знал». Ибо слово, которое они изгнали из речи, было вписано в самое имя города их.

И смерть, и ад отдали мёртвых, бывших в них, и сами смерть и ад повержены были в озеро огненное. Это смерть вторая. И знамения сошли с челов нодийцев, как пепел с догоревшего костра, и стали они пред Судиёй такими же, как все, кто когда-либо жил: нагими. Ибо знак, который они принимали за щит, был рукой, удерживавшей их над пропастью, и рука разжалась.

Он не гневался. Он взирал на них, как отец взирает на опустевший дом, из которого вынесли всё, что было дорого сердцу его. И сказал: Ничто не вернётся в том виде, в каком ушло. Нод был тем, что мир отдал, дабы не видеть. И вот Я возвращаю ему то, что он отдал.

И подошёл ко мне Господь, и коснулся чела моего, и знамение, которое я нёс с первого дня жизни моей, сошло с меня, как пепел. И сказал: Ты скитался довольно. И я не знал, что ответить, ибо всю жизнь мою носил на челе то, что считал клеймом, а оно было печатью милости Его.

И свернулось небо над Нодом, как свиток, и земля сия закрылась, как закрывается книга, дочитанная до конца. Всё, что было Нодом, обратилось в прах и ветер. Ни нового неба не явилось над ним, ни новой земли: не для Нода творит Агнец новое. Ибо Нод был не народом, а ответом, и ответ был дан.

Но на площади Суда, у подножия сухого Древа, где висели безмолвные, лежали весы вороного всадника, брошенные им. И в одной из чаш осталась горсть ячменя, не взвешенная и не взятая. И было средь ячменя одно зерно не ячменное: малое и тёмное, как слеза, не тронутое ни тлением, ни пеплом. И узнал я его: то было семя Древа Познания, от плода которого не вкушал ещё никто, ибо некому было вкушать. И взял я зерно сие в ладонь, и оно было тёплым.

И вспомнил я слово древнего пророка о срубленном дубе, у которого остаётся корень, и о святом семени, что будет корнем его. И опустил я зерно в пепел под корнем Древа Безмолвия и засыпал его, как хоронят младенца. И сказал я: Земля сия проклята, и не станет она давать силы своей. Но Господь не ответил, и я остался стоять над местом сим.

И показалось мне, что корень, под которым я погребал зерно, не сух, но млад, и что пепел, принявший его, есть земля влажная, ещё не знавшая ни плуга, ни крови. И услышал я вдали дыхание некоего, ещё не имевшего имени, пробуждающегося от первого сна; и было тихо в мире, как бывает тихо в день, когда нет ещё ни мужа, ни жены.

И понял я, что времена в Ноде идут не в порядке мира: что здесь конец, то там начало. Ибо зерно, которое я погребаю, есть семя того Древа, плода которого некогда будет запрещено вкушать; а Древо Безмолвия, на коем висели замолчанные слова, есть лишь отражение его, обращённое вспять: что замолчано в конце, то запретно в начале. И сад, из которого будет изгнан человек, вырастет из зерна сего, и человек, изгнанный, пойдёт от лица Господня в землю Нод, и построит город, и назовёт его по имени сына своего; и город тот через тысячелетия получит имя Ахират.

И восскорбел я и возрадовался вместе: ибо если сад посеян из конца, то и конец заключён в саду, как зерно в плоде. И имя города моего, которое я стирал как слово смерти, оказалось двояким, как всякое великое имя: Ахират значит Конец, но значит и То, что бывает после. Народ мой запомнил лишь первое, и потому не дожил до второго. И не ведаю я, что станется с зерном сим, ибо здесь свиток обрывается.

Но вы, читающие слова сии, помните: не бойтесь слова. Ибо названное слово не убивает: убивает слово замолчанное. Ищите того, что вы изгнали из речи своей, пока не наступил срок, ибо ничто изгнанное не исчезает, но лишь дозревает.