1985 Рай, созданный своими руками Азовское море

Застывшие страницы истории моего рода. 1985 год. Рай, созданный своими руками. Азовское море

Я очень люблю перемены. Особенно те, которые можно сделать своими руками.
Грязная посуда начинает блестеть — и уже хочется поставить её на чистую полку. Окна с деревянными рамами, покрытыми скорлупками старой краски, становятся ясными глазами дома, открытыми в мир. Закопчённые печные изразцы обретают гладкую, нежную поверхность. К ним приятно прикоснуться ладонью, а потом, когда затопишь печь, они будут отдавать мягкое тепло.

Мне нравится видеть, как под руками проступает красота, которую прежде скрывали грязь, копоть и чужое равнодушие.

Наверное, поэтому я каждый раз верила: и здесь у нас будет хорошо. Пусть не сразу. Пусть сначала придётся устать так, что не захочется даже разговаривать. Но однажды я оглянусь — и увижу дом.

Весной 1985 года времени на это почти не оставалось. Оно словно сжалось, а дел было столько, что жизнь закрутилась в бешеном темпе.

Переезд в Вюнсдорф запланировали к началу последней школьной четверти. Игорь заранее устроил девочек в школу, познакомился с классными руководителями. Самое трудное снова досталось Оксане и Свете: новые учителя, незнакомые одноклассники, уже сложившиеся отношения.

Мне предстояло освоиться среди чужих стен. Им — среди чужих людей.
Наше очередное жильё находилось в деревянном двухэтажном доме довоенной постройки. Квартира оказалась очень запущенной. Закопчённые потолки, печи в каждой комнате. На кухне — странное сооружение, которое тоже нужно было топить углём. В ванной — камин.

Прошло столько лет, а первое впечатление осталось в памяти гнетущим. Повсюду стояли ящики, коробки, части разобранной мебели. Казалось, вещи заняли всё пространство и нам самим оставили лишь узкие проходы. Холодильник оказался в дальнем углу одной из комнат, пианино — в коридоре, кровати — на кухне.
До начала занятий у девочек оставался один день. Значит, прежде всего нужно было привести в порядок их комнату: растащить ящики, освободить место, собрать столы и кровати. Пусть остальная квартира ещё долго будет напоминать склад, но у дочерей должны быть постели, возможность приготовить уроки и хоть маленький уголок привычной жизни.

Игорь уехал в командировку на две недели. С новым назначением пространство его службы расширилось на всю Восточную Германию. Он перемещался то на машине, то на вертолёте и дома бывал редко.
Девочки пошли в школу. Я осталась с квартирой.

По утрам Вюнсдорф наполнялся детьми. Из домов, дворов, с боковых дорожек появлялись маленькие ручейки школьников. Постепенно они соединялись, становились всё шире — и текла к школе звонкая, многоголосая река.

Большие и маленькие, серьёзные и весёлые, ещё сонные и уже готовые ко всем приключениям наступающего дня. Кто-то шёл спокойно, кто-то вприпрыжку, кто-то догонял товарищей.

Эта ежедневная детская демонстрация была особой приметой огромного Вюнсдорфского гарнизона. В школе училось до полутора тысяч детей!

Оксана и Света занимались в разных зданиях, но почти рядом. Каждое утро и они становились частью этой реки, а я возвращалась к своим потолкам, ящикам и бесконечным домашним делам.

Музыкальная школа находилась в гарнизонном Доме офицеров. С новой преподавательницей у Светы не сложилось той близости, которая была с Ларисой Олеговной Истоминой. Однажды дочь даже сказала, что Надежда Юрьевна не умеет играть на пианино.

Так судила Света. В её памяти жила другая учительница — увлечённая, щедрая на похвалу и музыку. Для Ларисы Олеговны каждая ученица была талантливой. Девочки это чувствовали и старались соответствовать её вере в них. А если между занятиями оставалось время, она садилась за инструмент и знакомила своих подопечных с любимыми мелодиями.

Свете, наверное, недоставало именно этого — когда учитель не только объясняет, как играть, но и своим исполнением показывает, ради чего стоит трудиться.
Однако желание играть у дочери было неуёмным. Она самостоятельно разбирала пьесы, предназначенные для старших классов. Плакала, потому что не хватало растяжки пальцев, чтобы сыграть вальс Евгения Доги «Мой ласковый и нежный зверь». Музыка уже была услышана, уже хотелось выпустить её из-под собственных рук, а руки пока не поспевали за желанием.

Разобрала сама и третью часть одной из сонат Моцарта. Номер сонаты я теперь не помню, кажется №11, 3 часть. Зато помню Светино совершенно безудержное счастье от звуков, которые ей удавалось извлекать.

В нашей ещё не устроенной квартире уже звучала музыка.  Пианино пока стояло в коридоре, вокруг теснились вещи, мне предстояло столько работы, а дочь играла — и дом понемногу переставал быть чужим.

Труднее всего оказалось очистить потолки. Мел и копоть лежали многослойным пластом. Я передвигалась по ящикам с вещами, держа в одной руке противень, в другой — шпатель. Счищала старую побелку до самого основания. На противень сыпались крошки, отслаивались потемневшие куски. Стоило поднять голову — и потолок снова казался бесконечным.

Затекали руки и шея. Я опускала их, садилась на те же ящики, немного отдыхала и опять принималась за работу. Потом потолки пришлось белить трижды, два раза — вручную.

В перерывах разбирала содержимое ящиков. Находила место посуде, одежде, книгам. Одно дело сменялось другим, и иногда трудно было понять, что уже сделано: вокруг по-прежнему оставалось слишком много неустроенного.

Но перемены были. Я видела их, и это придавало сил.

Отмытая тарелка больше не казалась вещью, которую надо куда-нибудь пристроить. Она уже просилась на своё место. За очищенным стеклом мир становился светлее. Под слоем копоти на печах обнаруживались голубенькие изразцы — такие красивые, что хотелось ещё раз провести по ним тряпкой, а потом просто погладить рукой.

Всё это было здесь и раньше. Нужно было только добраться до него.

Я покрасила окна, двери, полы. Отмыла ванную и унитаз до первозданной белизны. Постепенно исчезали тёмные потолки, старые пятна, следы запущенности.

Два месяца я почти не выходила из дома, зато всё время жила с открытыми окнами. В квартиру влетал весенний воздух. Снаружи доносились голоса, чьи-то шаги, обычные звуки чужой жизни. А внутри сохла побелка, пахло краской, освобождалось пространство.

Девочки ходили в магазин и на склад за пайками. Отца мы видели мало — командировки следовали одна за другой. У каждой из нас были свои заботы. Дочери привыкали к школе, я приводила в порядок дом. По вечерам мы снова оказывались вместе среди всех этих незаконченных дел, но с каждым днём жить становилось удобнее.

В мае у Светы был академический концерт. Я на нём не присутствовала. Дочь вернулась с отличной оценкой и огромным букетом белой сирени. Белые кисти, весенний запах, её радость — вот что осталось у меня от того концерта. Я не слышала выступления, но видела результат: счастливую Свету, которая принесла домой и свою маленькую победу, и целую охапку весны.

К концу мая квартира стала чистой и даже уютной. Голубые печи блестели. Окна пропускали свет, двери и полы были покрашены, вещи наконец заняли свои места.
Можно было оглянуться и увидеть не то, что ещё предстоит сделать, а то, что уже получилось. Наш дом. Маленький рай, созданный своими руками.

В июне мы с девочками уехали в Союз. Сначала погостили в Смоленске у родителей Игоря, потом отправились на Украину, к моим родителям.

А ещё были на Азовском море — в гостях у мамы Анны, жены моего брата. До Мариуполя добирались шесть часов на автобусе. Духота, полудрёма, долгая дорога. Время тянулось медленно, и хотелось поскорее приехать, выпрямиться, вдохнуть свежего воздуха.

После двух месяцев, проведённых почти безвылазно в квартире, море казалось невероятной щедростью. Здесь не надо было ничего отмывать, белить или красить. Всё уже было готово: простор, вода, небо, берег. Оставалось только войти в этот мир.

Азовское море мелкое. Можно долго-долго брести от берега, а вода всё ещё едва достигает пояса. Под ногами — песчаное дно. Мягкая вода касается кожи, небольшие волны набегают одна за другой. Идёшь, останавливаешься, смотришь вниз — рядом резвятся стайки рыбок. Мелькнут, рассыплются, снова соберутся вместе.

Вода тёплая. Солнце в моей памяти тоже осталось ласковым, не обжигающим. Оно ложилось на плечи, светилось в мелкой ряби, сопровождало нас весь день.

Почти на километр от берега тянулся созданный самой природой лягушатник для детей. Столько воды — и можно плескаться! Столько песка — и можно копать, строить, пересыпать его из ладони в ладонь! Столько свободного пространства, что детская радость словно не знала, где ей остановиться.

По побережью стояли палатки отдыхающих «дикарями». Весь берег жил простой летней жизнью. Кто-то купался, кто-то отдыхал, дети снова бежали к воде, ещё не успев как следует обсохнуть. Счастливые взрослые и ребятишки, почти обезумевшие от солнца, песка и моря, заражали радостью всех вокруг.

И мы тоже поддавались этому счастью. Здесь даже заботы становились удовольствием. Самые обыкновенные дела не торопили, не давили своей необходимостью. День был длинным, просторным. В нём хватало места и купанию, и отдыху, и разговорам, и возможности просто посидеть, глядя на воду.

После постоянного напряжения это ощущалось почти непривычно. Не нужно было мысленно перебирать незаконченные работы. Не нужно было вставать на ящик, поднимать затёкшие руки и смотреть, сколько ещё осталось очистить.

Можно было опустить руки в море. Можно было идти рядом с дочерьми, чувствовать тёплую воду, смотреть на рыбок и никуда не спешить. Время здесь то ли замерло, то ли растянулось. Я перестала замечать его привычное движение.

Две недели благоденствия слились в один восхитительный летний день. В памяти он до сих пор не заканчивается: мелкая рябь, мокрый песок, детские голоса, широкое небо. И радость оттого, что мы здесь, что нам хорошо, что мир умеет быть таким добрым.

Но возвращаться всё-таки пришлось. Сначала — к одним родителям, потом — к другим. Дальше предстояли Брест и Германия.

Нужно было купить необходимое, собрать вещи, снова приготовиться к дороге. В Союз мы ехали с подарками. Обратно везли привычные и любимые лакомства — то, по чему скучали, что хотелось поставить на стол в нашем уже обжитом доме.

Чемоданы снова наполнялись. Морские дни оставались позади, а впереди ждал Вюнсдорф. Я знала, что теперь вернусь не в ту мрачную, заставленную ящиками квартиру, которая встретила нас весной. Там были чистые окна, голубые печи, наши вещи на своих местах. Там можно будет жить.

За эти месяцы мне достались два совсем разных счастья. Одно приходилось добывать понемногу — шпателем, тряпкой, кистью, упрямством. Оно росло из усталости и становилось особенно дорогим, когда наконец видишь результат. Другое было подарено почти без усилий: тёплое море, солнце, песок и дочери рядом.

Я была благодарна обоим. И, может быть, после той трудной весны особенно остро чувствовала, какое это чудо — стоять в воде, смотреть вдаль и знать, что сейчас ничего не нужно менять.

Всё уже хорошо.

О возвращении в Вюнсдорф будет другая страница. А на этой пусть останутся светлые окна нашего дома, белая сирень в Светиных руках и Азовское море — тёплое, мелкое, щедрое.
Море, в котором две недели стали одним счастливым днём.