Слышащая небо. Глава 2

Тиё

Бабушка Мэй не встала утром.
Инори нашла её у очага — в той же позе, в какой оставила ночью. Чашка чая стояла рядом, нетронутая, остывшая. Старая женщина сидела, привалившись плечом к стене, и её лицо было спокойным — не мёртвым, а именно спокойным, как будто она наконец-то уснула после долгих лет бессонницы. Глаза закрыты. Руки на коленях. На губах — тень улыбки, которой Инори никогда не видела на этом лице при жизни.
Инори стояла в дверях и не двигалась. Не потому, что не поняла — поняла сразу, как понимают вещи, которые знали заранее, но отказывались назвать. Она не двигалась, потому что если подойти и тронуть бабушку за плечо, то всё станет настоящим. А пока она стоит в дверях — ещё нет.
Потом она подошла. Тронула. Мэй была холодной — не холоднее камня, а холоднее, чем должна быть кожа, которая ещё вчера держала чашку. Инори села рядом, на пол, прижалась лбом к бабушкиному плечу и сидела так долго. Очаг догорел. Пепел стал серым. Дым ушёл в щель потолка, и дом провонял горечью.
Она плакала — но не сразу. Сначала было ощущение, что внутри — пустой колодец, и слёзы должны набраться, прежде чем течь. Они набрались. Потекли. Тихо, без рыданий, просто вода по лицу, капающая на татами, на колени, на холодную руку бабушки.
Мэй умерла тихо, как жила — не беспокоя никого. Инори подумала: может, ками пришли за ней тоже. Но нет — бабушка не была «слышащей небо». Она просто устала. Восемьдесят лет жизни, из которых двадцать — одна, после того как дочь исчезла. Восемьдесят лет на склоне горы, в деревне, которая боялась её внучку и терпела саму старуху из вежливости, потому что Мэй лечила травами и никогда не брала плату.
Перед смертью — Инори вспомнила это сейчас, с запоздалым ужасом — бабушка сказала: «Не слушай их. Они говорят правду, но правда их — как нож». Это было не наставление. Это было прощание. Мэй знала, что умрёт этой ночью. Знала — и ничего не сказала, потому что если бы сказала, Инори не спала бы, сидела рядом, держала за руку, и старуха не смогла бы уйти тихо. Она ушла, потому что была нужна тишина, а не тепло.
Инори похоронила её одна.
Земля была мягкой — мокрой от росы и от слизи, которая текла из борозд. Инори копала мотыгой, потому что лопаты не было. Яма получилась мелкой — полтора локтя, не глубже. Она положила бабушку в землю, завернув в старое одеяло, потому что савана не было, а рубить на него единственное порядочное полотно — жалко. Лицо Мэй было закрыто, но Инори перед этим смотрела на него долго — запоминала каждую морщину, каждый желтый волос, каждой пигментное пятнышко на правой щеке. Лицо, которое заменяло ей все остальные.
Она засыпала землю руками. Потом — мотыгой. Потом — руками снова, потому что мотыга резала звук, а она хотела тишины. Когда холмик был готов, Инори встала, вытерла грязь с ладоней о штаны и сказала вслух, впервые за день:
— Спи, баб. Я справлюсь.
Она не знала, справится ли. Но сказать «не справлюсь» на могиле — нельзя.
Деревня не пришла. Ни один человек. Инори видела из-за холма, как дым поднимается из труб, как женщины полощут бельё у ручья, как старейшина Обара стоит у своих ворот и смотрит в её сторону. Не подходит. Просто смотрит. Его лицо — серое, складки губ сжаты. Он знает, что Мэй умерла — все знают, в деревне тридцать домов, звук мотыги по земле слышен всем. Но никто не идёт. Потому что Инори — «кицунэ-но-ко», и горе ребёнка лисы — не их дело.
К вечеру Инори собрала всё, что имело ценность. Рис — полмешка, сухой, прошлогодний, но съедобный. Мэёны травы — связки, развешанные под потолком, пахнущие полынью и горечью. Амулет на шее — тёплый, с пульсирующим теплом, как будто внутри жил уголь. Меч? Меча не было. Нож — тупой, для кухни. Моток верёвки. Фляга с водой. Плащ — рваный, но плотный.
Она знала, что если останется в Сатояме — умрёт. Не от голода, а от тишины. Без бабушки дом стал не домом, а коробкой, в которой стены давят. Слова ками, которые пришли ночью, всё ещё сидели внутри, как заноза, и каждая минута в этой деревне делала их громче. «Там, где тень коснётся рассвета, земля раскроется». Земля раскрылась. Борозды — тому. Что дальше?
Инори стояла у порога, смотрела на гору. Лес на склоне был чёрным, плотным, как будто кто-то нарисовал его тушью на сером холсте. Ветра не было. Бумажные ленты храма — единственное белое пятно — висели неподвижно. Но Инори знала: там, в лесу, — след. Борозды вели туда. Что бы ни выползло из-под земли ночью, оно ушло на гору. И слова ками вели туда же.
Она не выбирала. Это было важно — она понимала. Она не шла из храбрости, не из любопытства, не из мести. Она шла потому, что ноги шли. Потому что амулет на шее стал горячим, и горячий держался в одном направлении — вверх, на склон, в лес, в тьму, откуда пахло медью. Инори шагнула с порога. Дверь за спиной осталась открытой. Пусть. Дом пуст. Нечего закрывать.
Лес встретил её запахом — сладковатая гниль, мокрая кора, грибной дух, от которого тошнит. Борозды были видны: глубокие рвы в подстилке, в чёрной земле, в глине, обнажая корни деревьев, которые были переломаны, как спички. Слизь — чёрная, густая — блестела на краях борозд, и Инори старалась не наступать в неё, потому что от запаха мутило. Она шла, низко наклонившись, следя за бороздами, и амулет пульсировал — ровно, как второе сердце, чуть быстрее, чем нужно.
Через час лес стал гуще. Деревья — ниже, кривее, с корнями, вылезающими из земли, как щупальца. Борозды уходили под корни одного из дубов — старого, с дуплом, в которое мог пролезть человек. Инори остановилась. Сердце билось в горле. Руки — холодные, хотя тело было горячим от ходьбы. Она присела, посмотрела на дупло. Внутри — чернота. Но не пустая. Чернота, которая двигалась — медленно, дыша.
Инори отступила. И в этот момент услышала голоса. Не ками. Человеческие. Грубые, усталые, с руганью и лязгом металла. Где-то впереди, за деревьями — звук боя. Сталь ударяла по чему-то твёрдому. Крик — не человеческий, низкий, вибрирующий, от которого содрогается земля под ногами. И второй крик — человеческий, короткий, обрезанный.
Инори побежала. Не думая — ноги сами. Через кусты, по бороздам, по слизи, которая хлюпала под ногами. Она выскочила на поляну — и остановилась.
На поляне — бой. Пятеро воинов в тёмных доспехах — ламинарных, стальных пластинах, связанных кожаными шнурами — бились с чем-то, что Инори сначала не поняла. Оно было большим — длиной в три повозки, толщиной с бочку, покрытое чешуёй цвета мокрого угля. Голова — одна, но огромная, с пастью, в которой поместился бы телёнок. Глаза — два угасающих костра, жёлтых, с красным ободком. От существа пахло так, как от борозд — медью, серой, сладковатой гнилью.
Воины бились грамотно: двое спереди, двое по бокам, один — позади, с копьём, длинным, с чёрным древком. Но мечи скользили по чешуе, оставляя белые царапины и больше ничего. Существо двигалось медленно, но каждый взмах хвоста сбивал человека с ног, как тростинку.
Инори увидела командира — он стоял впереди, с мечом в обеих руках, без шлема. Лицо — обветренное, с шрамом через всю левую щёку, от виска до челюсти. Глаза — тёмные, узкие, без страха, но с чем-то, что было хуже страха: расчётом. Он не бил вслепую — он искал щель в чешуе, место, где пластины расходились. Каждый удар — точный, но недостаточный. Чешуя держала.
Существо — Инори поняла, что это Ямата, тот самый, из бабушкиных историй — повернуло голову и посмотрело на неё. Прямо. Глаза — жёлтые, без зрачков, с красным огнем внутри — нашли её среди деревьев, и Инори почувствовала, как всё внутри неё отвечает. Не страхом — вибрацией. Амулет на шее стал огненным, и между пальцев, без её воли, без заклинания, без знания — вспыхнул свет. Белый, тонкий, как проволока, но такой яркий, что поляна стала белой, как снег.
Ямата отшатнулся. Не от света — от того, что было за светом. Инори не понимала, что делает, но тело знало: рука поднялась, свет стал шире, плотнее, и змей — древний, голодный, только что неуязвимый для стали — отступил. Медленно, волоча тело по земле, ломая кусты, оставляя борозды. Одна голова — единственная — обернулась, посмотрела на Инори, и в этом взгляде было что-то, что она не ожидала увидеть в чудовище: узнавание.
Потом он ушёл. Тишина упала на поляну, как мокрое одеяло.
Командир подошёл к Инори. Близко — на два шага. Она видела каждую морщину, каждую каплю пота, каждый старый шрам на его лице. Он смотрел на её руки — на свет, который угасал, оставляя после себя только запах озона и жжёного воздуха.
— Ты кто? — спросил он. Голос — низкий, хриплый, без интонации. Не вопрос, а требование.
— Инори. Из Сатоямы.
— Что это было? — Он показал на её руки.
— Не знаю.
Он смотрел на неё долго. Потом — без слова — снял с пояса ремень, протянул ей. Кожаный, тёмный, потрескавшийся, с застёжкой в виде медной головы.
— Плащ закрепи. Иди за отрядом. Не отставай.
Он развернулся и пошёл к остальным. Инори стояла с ремнём в руке и не понимала, что только что произошло. Её приняли. Не спросив, не проверив, не объяснив. Просто — «иди за отрядом». Как будто это было решено давно, и она опоздала.