Перрон 1941

Сегодня события 1941–1945 годов кажутся нам чем-то неоспоримо очевидным. Нацизм — абсолютное зло. Дахау, Бухенвальд, Освенцим… Беспрецедентная для истории человечества идеология ненависти, расового превосходства, оправдывающая любые преступления ради сохранения «чистоты крови» и культурной идентификации расы на определённой территории. Но так ли всё было очевидно тогда?
Моему отцу было девяносто лет, когда он ушёл из жизни в 2023 году. Он родился в 1933-м, и в 1941-м ему исполнилось всего восемь. Много раз, особенно накануне Дня Победы или в годовщину начала войны, отец возвращался к одной и той же истории. В октябре 1941 года в Сталино (сейчас Донецк) началась эвакуация еврейского населения. Когда дедушка с бабушкой и маленьким отцом добрались до вокзала, мой дед вдруг остановился и сказал:
— Стоп. Не поеду я никуда.
Наш род по отцовской линии происходил из немецких евреев. И я, и мой отец — дети поздние. Дедушка родился ещё в XIX веке, а его отец (мой прадед) жил в Германии, прежде чем семья перебралась восточнее, в черту оседлости (нынешняя Западная Украина), а после её отмены в период 1917-1924 — на территорию современной Донецкой области.
— Я ещё помню рассказы моего отца о немцах, — проговорил дедушка, — о том, как они жили в Германии. Не могли они этого делать! Всё это советская пропаганда!
Разгорелся спор. Бабушка и отец, сбитые с толку, чуть ли не на коленях умоляли его садиться в поезд. В конце концов дедушка сдался. Они уехали в Узбекистан и выжили. Во время Великой Отечественной войны старое здание вокзала было разрушено. Но тот момент на перроне врезался в память отца на всю жизнь. Он рассказывал о нём снова и снова.
28 мая 2014 года, через пару дней после обстрела донецкого аэропорта, отец позвонил мне (родители к тому времени уже были в разводе).
— Миша, я уезжаю. Мы с Сашей (моим братом) едем в Крым. И вы с мамой не задерживайтесь, ей здесь оставаться нельзя.
Я тогда резко, критически относился к Майдану и киевским событиям. Был взвинчен, напряжён. Но катастрофически недооценивал происходящее. Убеждённо считал, что всё ограничится политическими играми и локальными трагедиями — вроде столкновений с «Беркутом» или 2 мая в Одессе, которые я по глупости воспринимал как пик возможного безумия. По малодушию повторял всем и каждому: «Побренчат оружием и договорятся. Не может быть войны в центре Европы в XXI веке».
Отношения с отцом тогда были натянутыми, и его звонок я воспринял как трусость или избыточную перестраховку. Ответил что-то вроде: «Пока мы спокойно сидим, я оцениваю ситуацию как вполне безопасную».
И тогда отец сказал:
 — Миша, я пережил Великую Отечественную. Я видел нацизм и ни с чем его не перепутаю. Здесь происходит то же самое. Ничего хорошего от этого не будет. Держись от этой Украины подальше.
Я выехал из Донецка в Крым только в июле 2014-го. Отец уехал через пару дней после того звонка. Война, как ни парадоксально, нас сблизила: в Крыму мы стали общаться чаще и теплее. Но к отцовским словам я прислушался не сразу. Мало того, после «Минска-2» я, приняв выгодное предложение по работе, переехал в Киев. Застрял там на семь лет. Женился, у меня родились двое детей. Я всё это время на что-то надеялся: на приход Зеленского, на то что напряжение «рассосётся» политическим путём, что страна выберет мир и постепенно откажется и осудит радикальный постмайдановский курс. Так продолжалось пока я не увидел первых плодов и системных перекосов нового правления Зеленского. Бог уберёг — хотя я не до конца понимал обстановку. Ровно за три месяца до начала известных событий, 25 ноября 2021 года, я выехал из Украины. Это был не расчёт — чудо, которое я осознал позже. Но это уже другая история (описанная в повести «Украденная страна»).
Вспоминая же тот майский звонок 2014 года и историю с перроном вокзала Сталино осенью 1941-го, я часто думаю: сама возможность сегодня вести бесконечные дискуссии на тему «есть ли в Украине нацизм или нет» стала возможной лишь потому, что остаётся критически мало живых свидетелей трагедии 1939–1945 годов. Для нас это давно сухие страницы учебников, где нацизм — это чёрная форма, кокарды с «Totenkopf» и архивные кадры с зигующей толпой. А для них это был запах страха, невыносимый ужас преступлений, совершённых на их глазах или передаваемых в сводках приближающегося фронта. Это была вынужденная необходимость воевать и отдавать свою жизнь — вопреки простому человеческому желанию жить, любить, работать и видеть, как растут их дети.
Нацизм — не униформа. Это образ мышления. И когда уходят люди, помнящие его живым, общество теряет иммунитет.