Вилли - одессит

ВИЛЛИ - ОДЕССИТ

Виктор сидел на родном, слегка продавленном диване в своей владивостокской квартире, вытянув ноги к низкому журнальному столику, и блаженно затягивался сигаретой. На календаре тихо тикал октябрь 1977 года. Позади остались бесконечные мили, качка и глухой звук работы главного двигателя «Приморсклеса» — лесовоза, ставшего для него на год с лишним домом.
Отпуск. Слово кондитерской сладости. Но вместо того, чтобы раствориться в домашнем уюте, Виктор то и дело переводил взгляд на массивную полированную дверь гостевой комнаты. Оттуда не доносилось ни звука. Там, в абсолютной, почти стерильной тишине, обживал свой временный плацдарм Вилли.
Вилли, он же Вильгельм, он же второй помощник капитана, был личностью на «Приморсклесе» приметной именно в силу своей полнейшей незаметности. Пока весь комсостав, исключая капитана, стармеха и помполита, чей средний возраст едва переваливал за залихватские двадцать восемь лет, на стоянках в портах штурмовал местные рестораны, Вилли оставался на борту. Как грузовой помощник, он по самую свою блестящую макушку закапывался в тайм-чартеры, каргопланы и ведомости. Весь молодой и разгульный экипаж гудел, а Вилли корпел над документацией, тихий, лысоватый, невысокий и пугающе вежливый.
Дружба Вилли с Виктором, третьим механиком, завязалась вопреки всем законам судового расписания. Вахты у них не совпадали самым коварным образом. Витя Котов стол вахту в машине с четырех утра до восьми ночью и днём соответственно, а Вилли торчал на мостике с нуля до четырех утра, а потом точно также и днём. Но вечер, в благословенное время после ужина, когда на судне крутили кино, неизменно сводил их в каюте Вилли.
Когда гас проектор в столовой команды, они заходили в каюту Вилли и вели задушевные беседы.
— Нет, Витя, ты не понимаешь, — негромко, но веско говорил Вилли, пытаясь объяснить Виктору всю глубину своих мыслей, посетивших его в этот момент.
В его речи, вопреки ожиданиям, не звучало ни знаменитого прив;зного «шо», ни колоритных синтаксических пируэтов, одесского фольклора. Он говорил на чистейшем, правильном русском языке, которому учат в хороших школах, разве что гласные выходили чуть более округлыми.
— Твоё Приморье — это, конечно, масштаб. Тайга, сопки, тигры… Но это же дикость. А Одесса? Одесса — это цивилизация, замешанная на покое. Это когда ты идёшь по Дерибасовской, а воздух пахнет жареной ставридой и цветущей акацией одновременно. И никто никуда не спешит.
— Зато у нас тайга к самому морю подходит, Вилюша, — пытался переубедить его Виктор, закуривая очередную сигарету. — Выйдешь осенью — лист золотой, вода прозрачная, как слеза, и ленки с камбалой сами на крючок цепляются. Рыбалка!
— Рыбалка — это суета, — мягко улыбался Вилли, потирая блестящую плешь. — Настоящий отдых — это сидеть под навесом, пить ледяное сухое вино из запотевшего кувшина и слушать, как старый еврей на скрипке вынимает из тебя душу.
Виктор часто заглядывал в каюту к Вилли, располагавшейся первой от входа в надстройку. Входить туда после вечного шума машинного отделения было даже как-то неловко. У Вилли царил культ геометрического порядка и тишины. Штурманские линейки лежали строго параллельно краю стола, книги в шкафу выстроены по росту, а на белоснежном покрывале койки не проглядывалось ни единой складки.
Котову порой казалось, что дотошная судовая уборщица, заходя к штурману, сама начинала левитировать, чтобы, упаси бог, не оставить след на линолеуме в каюте Вилли.
В бурные споры в кают-компании о политике, снабжении или женщинах, Вилли никогда не лез. Он лишь вежливо выслушивал, аккуратно кивал и уходил к своим грузовым документам, которые после окончания выгрузки неизменно признавались в управлении пароходства эталоном скрупулезности.

И вот, по приходу во Владивосток, Виктор списался в отпуск. К его удивлению, Вилли тоже подал рапорт на списание. В Одессе его ждала родня, а накопленные дни отдыха требовали реализации.
— Пока отпускные переведут, да билеты на самолет куплю дня три-четыре уйдёт, — рассуждал Вилли в одну из их вечерних бесед. — Поживу в бичхоле, — как всегда обстоятельно рассуждал он.
— Да брось ты, какой бичхол? Забудь, — махнул рукой Виктор. — У меня квартира большая, тесть с тещей, правда, с нами живут, но места хватит. Перекантуешься пару дней по-дружески, а потом вместе поедем в кадры, оформим отпуска вот тогда ты уже и рванёшь в свою Одессу. Ведь есть же прямой самолёт. И летает он, по-моему, раза три в неделю.
Вилли долго отказывался, уверяя, что не хочет обременять ни Виктора, ни его семью, но Котов проявил настойчивость, уверяя, что всё это ерунда и он никого не стеснит.
И вот теперь штурман сидел за стеной, а на кухне Виктора ждал его первый семейный обед после рейса, который с любовью готовили жена с тёщей.

— Витя, он какой-то странный, — шепотом, но очень экспрессивно выговаривала мужу Марина, прикрывая кухонную дверь.
Марина — яркая, заметная брюнетка с решительным характером, работающая товароведом, и к внезапному появлению неожиданного гостя отнеслась с профессиональной настороженностью.
— Ты посмотри на него, как он себя ведёт. Зашёл, поклонился, как граф на приёме, чемодан поставил ровно по линии половицы. И всё время молчит! У него на лице вообще бывают другие эмоции, кроме этой вежливой улыбки манекена?
— Марин, ну человек с моря только что пришёл, устал, — оправдывался Виктор, пытаясь обнять жену за талию. — Он отличный парень, второй помощник. На нём весь груз держался. Зато тихий, пить-гулять, да орать не будет.
— Вот это и пугает, — вздохнула она. — Моряк — и тихий. Такого не бывает. Мой папа вон, хоть и на железной дороге всю жизнь, а как премию дадут, то весь дом это слышит. Ладно, иди зови своего графа к столу, обед остывает.
За обеденным столом собралась вся семья.

Тесть, Петр Николаевич, плотный мужчина с тяжелым взглядом человека, тридцать лет отработавшего в депо, и теща, Клавдия Ивановна, женщина добрая, но чрезвычайно любопытная.
Вилли вышел к обеду в отглаженной рубашке, свежий и безукоризненный. Сел на предложенный стул и поблагодарил хозяйку. На столе исходил паром наваристый борщ, налитый в большую керамическую супницу.
— Ну, за прибытие в родную гавань? — Петр Николаевич сноровисто достал из холодильника запотевшую бутылку «Столичной» и плеснул в две стопки — себе и гостю. Виктору, как язвеннику со стажем, налили морса.
Вилли посмотрел на стопку с таким выражением, будто ему предложили выпить порцию гидравлического масла.
— Благодарю вас, Петр Николаевич, но я практически не употребляю крепкие напитки, — мягко произнёс он.
— Да ладно тебе, штурман! — прогудел тесть. — Из рейса же! Считай, святое дело. За встречу! — и, лихо опрокинув стопку в рот, крякнул и замер, в ожидании ответной реакции гостя.
Вилли деликатно приподнял рюмку, поднёс к губам, сделал микроскопический глоток, от которого уровень жидкости уменьшился едва ли на миллиметр, и вернул её на прежнее место.
Петр Николаевич медленно опустил вилку с куском сала. В глазах старого железнодорожника отразилась глубокая ментальная катастрофа. Моряк, загранзаплыва, полгода без берега — и всего лишь пригубил?
— Эва… — только и смог выдать тесть, сиротливо глядя на свою опустевшую посуду. — Не пьющий, значит, — и трагично подытожил: — Ну что ж, бывает. Наверное.
Чтобы разрядить обстановку, Клавдия Ивановна придвинула к Вилли тарелку с приправами.
— Вы кушайте, Вильгельм… как вас там по батюшке?
— Просто Вилли, если можно, — улыбнулся в ответ тот.
На секунду взгляд Вилли зацепился за стоявшую в центре стола пиалу и он, как бы между прочим, поинтересовался:
— А можно мне попробовать вот этот острый перец? Хотя, это такая редкость для Владивостока, — скромно вырвалось у него.
В пиале, стоящей посередине стола, лежало несколько, багрово-красных стручков жгучего перца, которые тестю привёз какой-то знакомый с юга и тот держал его исключительно, как декоративный элемент или для экстремального лечения простуды.
— Конечно, сынок, но он же злой, как собака, — предупредила тёща, заметив взгляд Вилли. — Его только кончиком ножа в суп мажут.
— Ну что вы, это же самый сок, — оживился Вилли, протягивая руку к пиале и выуживая из неё один из стручков.
Дальнейшая сцена заставила Марину выронить ложку.
Штурман совершенно спокойно взял стручок пальцами, откусил добрую половину и, даже не поморщившись, принялся жевать, аккуратно заедая борщом. На его лысине не выступило ни единой капельки пота. Глаза оставались ясными и безмятежными, словно он ел садовую землянику.
— Ого! — вырвалось у Виктора. — Вилли, ты чего, железный что ли? Дай-ка я попробую. — и, потянувшись к оставшейся половинке, отломил крошечный кусочек и отправил в рот.
На следующие три минуты обед был сорван. Виктор покраснел до цвета пожарной машины, из глаз брызнули слезы, он шумно задышал, хватая ртом воздух, и заметался по кухне, пытаясь залить пожар компотом.
— Воды… кха-кха… дай воды! — сипел Виктор.
— Я же говорила! — запричитала тёща, хлопая зятя по спине.
Тесть смотрел на Вилли уже не с разочарованием, а с суеверным ужасом. Человек, который не пил водку, но килограммами поглощал чистый капсаицин, явно обладал нечеловеческой природой.
Марина, наблюдавшая за происходящим, только качала головой.

Вечером, когда Вилли пришёл с прогулки по дождливому городу, она высказала мужу всё, что у неё накопилось от впечатлений о госте:
— Витя, этот твой друг, он инопланетянин, — с жаром выговаривала она. — Ладно перец, бог с ним, у них в Одессе, может, все такие огнеупорные. Но ты видел, что он сделал, когда вернулся? На улице же грязь, дождь прошёл, у нас весь двор развезло. Он зашёл в прихожую, туфли в глине. Я ему говорю: «Вилли, давай я таз вынесу, помоешь туфли в ванной». Знаешь, что он ответил? «Не стоит беспокоить хозяйку по пустякам». Вынул какую-то сухую ветошь из кармана, обтер комья грязи прямо на газетку, достал из чемодана банку гуталина и густо-густо, в три слоя, замазал эту мокрую грязь! Теперь туфли блестят, как зеркало, но весят, по-моему, по три килограмма каждая, потому что внутри этого гуталинового панциря — половина нашего двора!  Почему он постеснялся пройти в ванную с грязной обувью! Что это за педантизм такой или это психиатрия?
— Это вежливость, Мариша, — вздыхал Виктор, пряча улыбку. — Специфическая штурманская вежливость.

На следующий день Виктор с Вилли съездили в отдел кадров ДВМП. Всё прошло на удивление гладко. Вилли, благодаря своей идеальной документации, закрыл все дела за пару часов, получил причитающиеся рубли, чеки ВТБ и сиял, как начищенный рында.
— В знак признательности за гостеприимство, — торжественно объявил он вечером, — я приглашаю вас с Мариной в ресторан. Никакие возражения не принимаются. Я знаю одно место, где очень уютно можно прекрасно провести вечер.

Этим местом оказалось кафе «Зодчий», располагавшийся на первом этаже монументального здания «Приморгражданпроекта».
Кафе открылось недавно. Опрятный небольшой зал, около двух десятков столиков, покрытых белыми скатертями, мягкий полумрак и небольшая эстрада в углу, где по вечерам трудились местные музыканты.
Когда Вилли и Виктор с женой вошли, ансамбль как раз заканчивал бодрое исполнение какого-то советского эстрадного шлягера.
Виктор и Марина, соскучившиеся по совместным выходам в свет, сразу заказали хорошей еды, а Вилли, верный себе, выбрал бутылку шампанского и легкие закуски.
— Прекрасный вечер, — заметил Виктор, глядя, как Марина расправляет складки своего лучшего темно-синего платья, устраиваясь за столом.
Жена сегодня выглядела потрясающе. Яркая, с легким румянцем, карие глаза так и блестели в полумраке зала.
Музыканты на сцене взяли паузу, а затем вперед вышел худощавый мужчина со скрипкой. Он поднял смычок, и над залом поплыла странная, тягучая, пронзительная мелодия. В ней не было привычного ресторанного ритма, под неё нельзя было жевать или танцевать. Скрипка буквально плакала, выводя сложные, почти оперные пассажи.
За соседними столиками сидели парни в джинсовых куртках, попыхивая импортными сигаретами.
— Или «третья смена», или сыночки местных шишек, — тихо поделилась с мужем Марина, глядя на эту шумную компанию местной «золотой молодежи».
После громкой музыки только что замолкшего ансамбля, ушедшего на перерыв, эти звуки казались какими-то странными.
Народ, вроде вначале притихший, начал громко говорить, а в шумной компании начали недовольно переглядываться.
— Эй, шеф! — крикнул широкоплечий парень с густой шевелюрой. — Завязывай пилить! Чо ты там тоску наводишь?
Вилли, до этого сидевший неподвижно, вдруг встрепенулся. Глаза его потеплели.
— Какая экспрессия, — тихо сказал он. — Вы знаете, Марина, — обратился он к жене Виктора, — это напоминает мне Одессу. Наш знаменитый «Гамбринус». Там старый Сашка-скрипач точно так же умел вывернуть душу наизнанку. Я должен поддержать маэстро.
Вилли поднялся, подошёл к сцене, аккуратно положил на край пюпитра хрустящую десятирублевую купюру и что-то негромко сказал скрипачу. Тот благодарно кивнул и заиграл ещё более пронзительно, выводя какую-то классическую еврейскую тему, полную вековой скорби.
Однако зал тонкого одесского вкуса штурмана не разделил. Шум за соседними столами усилился.
— Слышь, лысый! — крикнул тот же волосатый парень из компании. — Ты чо, самый умный что ли? Забрал свою десятку и свалил! Дай нормальную музыку послушать, мы отдыхаем!
Вилли вернулся за столик с абсолютно непроницаемым лицом. Он сел и поправил манжеты рубашки, выбившиеся из-под рукавов пиджака.
Виктор напрягся, чувствуя, как внутри закипает непривычная злость. В машине вопросы с наглостью решались быстро. Там или облаешь матом нарушителя или за грудки прижмёшь к переборке.
— Вилли, давай я пойду и объясню им… — дернулся было Виктор.
— Не стоит, Витя, — мягко остановил его штурман. — Физическое насилие — это аргумент тех, кому не хватает слов или… баллистического расчета.
На столе стояла ещё не откупоренная бутылка «Советского шампанского». Вилли медленно, с хирургической точностью очистил горлышко от фольги. Снял проволочную мюзле. Его пальцы действовали уверенно, словно он подкручивал хронометр.
Шум за соседним столом нарастал, волосатый парень уже поднялся, собираясь подойти к ним. Вилли взял бутылку, перехватил её поудобнее и направил горлышко строго вверх и чуть по диагонали. Аккурат в сторону соседней компании. Его большой палец уперся в пробку.
Он не стал удерживать пробку салфеткой, как того требовали правила этикета. Напротив, слегка подождал, пока давление внутри бутылки достигнет пика.
ХЛОПОК!
Звук выстрела шампанского разорвал гул зала. Пробка с дикой скоростью взмыла под потолок, пролетела по идеальной параболе точно над головами притихшей компании и с оглушительным треском врезалась в пластиковый плафон люстры, висевшей прямо над столом шумной компании.
Плафон разлетелся на несколько крупных осколков, которые с сухим звоном посыпались прямо в тарелки с горячим и в бокалы шумевших парней. Один из осколков угодил волосатому аккурат в чашку с кофе, подняв фонтан брызг.
В зале повисла мёртвая тишина. Скрипач на сцене замер со смычком в воздухе.
Вилли, даже не взглянув на устроенный разгром. Он с филигранной аккуратностью разлил пенящееся вино по трем бокалам, приподнял свой и вежливо произнес:
— За культуру, дорогие друзья. И за то, чтобы музыка не знала границ.
Волосатый парень, отряхивая пиджак от пластиковой крошки, яростно обернулся. Но Вилли сидел в позе Будды, познавшего дзен. Спокойный, благообразный, с полуулыбкой на лице, и всем своим видом демонстрировал железобетонную непричастность к инциденту, что подойти к нему с претензией казалось логическим абсурдом.
Ну не мог этот вежливый лысоватый интеллигент специально сбить плафон пробкой с расстояния в пять метров! Это же чистая случайность, несчастный случай штурманской навигации.
Виктор еле сдержал хохот, уткнувшись в бокал. Администратор ресторана, подбежавший к столу шумящих, начал что-то бурно выяснять, музыканты, сообразив, что пауза затянулась, грянули бодрый твист, и обстановка разрядилась.
— Потанцуем, Мариночка? — подмигнул жене Виктор.
Они вышли на паркет. Марина, всё ещё под впечатлением от «артиллерийского залпа» Вилли, двигалась легко и смеялась, косясь на их столик, где второй помощник в одиночестве благородно вкушал крабовый салат.

Однако вечер всё же не обещал быть спокойным. Яркая внешность Марины продолжала действовать на местную публику как красная тряпка на быка. Когда Виктор отошёл на пару минут в мужскую комнату, к их столику вальяжной походкой направились двое из той самой компании, во главе с пострадавшим от плафона волосатым лидером.
Вилли сидел, промокая губы салфеткой. Марина напряглась, прижимая к себе сумочку.
— Привет, красавица, — волосатый проигнорировал Вилли и оперся ладонью о край стола, нависая над женщиной. — Чо-то твой кавалер куда-то смылся. Может, потанцуем, пока его нет? А то скучаешь тут с… пенсионером.
Вилли поднял глаза. Спокойно, без тени раздражения, он произнес:
— Молодой человек, вы совершаете навигационную ошибку. Данная примечательная дама — супруга советского моряка, который сейчас находится в автономном плавании… точнее, временно отлучился по естественной надобности. После шести месяцев разлуки с мужем её эстетический и эмоциональный ценз настолько высок, что она физически не способна воспринимать посторонние силуэты на горизонте. Особенно в таких сомнительных обводах, как ваши.
Волосатый на секунду завис, переваривая терминологию. Его приятель сзади хмыкнул.
— Слышь, лысый, ты мне зубы не заговаривай, — набычился вожак. — Ты мне лучше адрес её напиши. Муж в море уйдет. Тогда я наведаюсь и проверю ее «эстетический ценз». Пиши адрес, кому говорю, пока люстра окончательно не упала.
В этот момент к столику вернулся Виктор. Увидев мизансцену, он мгновенно сжал кулаки и в глазах у него потемнело:
— Так, я не понял… — медленно со злостью начал говорить он. — Какие-то проблемы, пацаны? Или на выход захотели?
Вилли плавно выставил вперед ладонь, останавливая друга, и посмотрел на нахала с легким, чисто одесским прищуром, в котором впервые за все дни проглянул истинный дух Молдаванки:
— Молодой человек, — обратился он к главному нахалу, — что касательно адреса. Видите ли, писать вам адрес этой прекрасной женщины, — Вилли взглядом указал на Марину, — дело абсолютно пустое и даже вредное для вашего неокрепшего здоровья. Во-первых, её супруг — механик первого класса, который легким движением руки затягивает гайки на восемьдесят четыре, и поверьте мне, его ручной инструмент гораздо массивнее вашего самомнения. А во-вторых… зачем вам адрес во Владивостоке? Напишите лучше мой адрес в Одессе: Малая Арнаутская, дом девятнадцать, спросить Яшу-портье. Вы приедете, мы сядем, обсудим ваши амурные перспективы, я покажу вам наши знаменитые катакомбы… Изнутри. И знаете что? Вам там так понравится, что обратно вы уже вряд ли захотите возвращаться. Там такая тишина, такая прохлада — как раз для горячих голов.
Вилли говорил это настолько ровным, ласковым, почти отеческим тоном, но в глазах его отразился холодный, профессиональный взгляд человека, видевшего сентябрьский шторм, когда почти рядом с «Приморсклесом» затонул танкер «Баскунчак», что наглый парень внезапно сглотнул. Хмель из него как-то разом выветрился.
— Пошли. Они… больные какие-то, — буркнул волосатый своему приятелю.
Парни развернулись и поспешно ретировались к своему столу.
Виктор всё ещё тяжело дышал, готовый к драке:
— Вилли, зачем ты его отпустил? Надо было ему…
— Витя, ну зачем ломать мебель в приличном заведении? — Вилли аккуратно допил шампанское. — Парень просто неграмотен. Он путает романтику с портовым хулиганством. Но вечер, признаю, несколько утратил свой первоначальный лоск. Предлагаю двигаться в сторону дома.
Они вышли на ночную улицу. Дождь прекратился, город блестел от влаги в свете ярких уличных фонарей. У железнодорожного вокзала Вилли сноровисто, по-штурмански поднял руку и перехватил свободную зеленоглазую «Волгу».

Следующее утро началось со сборов. Вилли улетал дневным рейсом в Одессу.
Тесть, Петр Николаевич, решив проявить ответное гостеприимство и уважение к «человеку, который ест огонь», поднял свои старые связи в депо и вызвал для гостя своего проверенного друга-таксиста на «Волге».
— Все сделает в лучшем виде, Вилли, — гордо говорил тесть, похлопывая штурмана по плечу на прощание. — Докатит с ветерком, за багаж лишнего не возьмет. Свой человек!
Вилли ещё раз вежливо, по пунктам поблагодарил Клавдию Ивановну за борщ, Марину — за терпение, Виктора — за кров. Проверил, ровно ли лежат билеты в нагрудном кармане, и вышел к поджидавшей его машине.
Виктор проводил его до двери такси, и они крепко пожали друг другу руки.
— На следующий год — ко мне, — строго напомнил Вилли. — Никаких отговорок. Покажу тебе правильную скрипку.
Машина уехала. Виктор вернулся в квартиру, предвкушая спокойный день, но через часа три дверь квартиры распахнулась с таким грохотом, будто в неё въехал тепловоз. На пороге стоял багровый от ярости Петр Николаевич.
— Нет, ну ты мне объясни, зятёк мой миленький! — закричал тесть прямо с порога, швыряя кепку на вешалку. — Это что за чудо природы ты мне в дом притащил?! Твой штурман — он вообще человек или вычислительная машина?!
— Папа, что случилось? — выбежала из кухни Марина.
— Что случилось?! Мне сейчас Мишка, таксист, звонит. Из аэропорта вернулся. Орет так, что в трубке мембрана лопнула! Говорит: «Петя, ты кого мне подсадил? Я его довез, все как надо, по трассе шёл сорок минут. На счетчике натикало три рубля сорок две копейки. Этот твой штурман открывает кошелек, достает три рубля, сорок копеек и… две копейки! Ровно по прибору! Ни копейки сверху! Я ему говорю — командир, а на чай? Ну, за скорость, за уважение? А он мне так вежливо улыбается и говорит: «Уважаемый, тариф утвержден Министерством автомобильного транспорта. Избыточная переплата стимулирует инфляционные процессы и развращает сферу обслуживания. Всего вам доброго». И ушел!»
Тесть перевел дух, обводя комнату дикими глазами:
— Мишка ему эти две копейки чуть в спину не швырнул! Говорит, сорок лет за рулем, из них двадцать моряков вожу — те всегда рублем кидают, не глядя! А этот… три рубля сорок две копейки! Петька, говорит, твой зять скупца из Одессы пригрел!
Виктор сначала замер, а потом рухнул на диван, содрогаясь от гомерического хохота. Он смеялся до колик, до слез, вспоминая каюту Вилли, его штурманские линейки и идеальные каргопланы.
— Николаич, ты не понимаешь, — сквозь слезы выдавил Виктор. — Он не скупой. Он просто Вилли, второй помощник капитана. У него в ведомости если одной копейки не совпадёт — он спать не ляжет. Для него счетчик такси — это закон природы, как показания лага или компаса. Если там написано «сорок две», значит, Вселенная требует сорок две!
Марина стояла, прислонившись к косяку, и на её лице медленно проступала улыбка.
— Ну и семейка у них там, в этой Одессе, — покачала она головой, но в её голосе уже не слышалось прежнего раздражения. — Слушай, Витя, а ведь туфли-то его гуталиновые… Я утром посмотрела, когда он уходил. Он их все-таки обтряс перед выходом. А газетку с грязью аккуратно свернул и в мусорное ведро положил. Сам.
Виктор закрыл глаза, улыбаясь своим мыслям. Отпуск продолжался. Впереди у него четыре месяца тишины, золотой приморской осени и подлёдная рыбалки на знаменитую приморскую корюшку и навагу.
А где-то там, над облаками, летел на запад тихий, лысый и пугающе вежливый человек, увозя воспоминания про три рубля сорок две копейки и нерушимый, скрупулезный порядок своего собственного, особенного мира.

15.09.2026г.