Царь, царевич. Отрывок 5

Варя вжалась в стену за занавеской. Хребет вдруг наткнулся на сучок; сипло ойкнув, Варя отодвинулась в сторону. Сердито билось сердце. Окружающий шум к тому времени сменился, пропал топот множества ног и звуки передвигаемой утвари. Зато взвизги с противными смешками стали ещё пронзительнее. Незваные гости уж точно заранее приняли увеселительного, храбрости ради.
     Во вдруг образовавшемся молчании она расслышала отцово гудение молитвы; остальные привычно подпевали, широко крестились, уставясь вверх в красный угол. От этой торжественности заныло сердце, предвкушением принесённой гостями сказки о белой голубке и сизом голубе. Долго перебирать имена не нужно: ну Гаврилко ж, неторопливый тюхтя с косой саженью в плечах. Его любимое занятие — пыхтя и багровея лицом, с медвежьим упрямством разгибать подкову. Нет под рукой подковы — станет ломать бревно через колено, лишь бы наблюдающие это парни бледнели, а девушки попискивали.
     Варя прикусила губу. Вдруг всё же с иной целью появились у них эти незваные гости?.. Обмен всяческими новостями; в торопливой речи соседа слышится именование посадника, с которым, наконец, справедливо рассудила его Москва. Сосед гордится, возносит голос, в который раз напоминая и свою обиду, и её нечаемое возмещение обидчиком. Отец оживляется, расспрашивает, беседа перескакивает с имени на имя, с приговора на приговор. Варя чуть не зевнула:  такие новости ей малопонятны и скучны. Но вот прозвучало прозвище Гаврилкиного бати — тут же в беседу вбуравился женский голос, принявшийся нахваливать оное хозяйство.
     Жар бросился Варе в лицо, растёкся телом, отбросил от стены. Она выскочила из своего убежища, обожгла взглядом растерявшуюся соседку — и метнулась к двери, распахивая её, зимнюю, тяжёлую, тугую. В спину ткнулся удивлённый возглас отца — но она уже выскочила в сени, схватила с вешалки свою телогрею, преодолела ещё одну дверь — и влетела в морозный, сизый воздух. Хватанула его свежесть, до режущей остроты, до остановившегося дыхания. Сзади раздались догоняющие шаги, в которых она мгновенно узнала походку брата.
     — Варя!
     — Чего тебе? — зло обернулась она. — А?
     Кутырь, как всегда смурной, стоял на крыльце, нависая над ней. Из его рта шёл пар, а растрёпанные волосы, перехваченные кожаным шнуром, уже охватывались льдистым отблеском.
     — Гаврилко-то тебе чем не угодил? — спросил он.
     Охвативший её запал тут же сдулся от уныния, проглядывавшего в брате. Это с отцом ей просто. Тот отчитал бы. Может, даже выпорол. Делов-то. Зато отец не умеет смотреть на неё так, что душа выворачивается. Гаврилку-то брат уважает. Сглотнув ком в горле, она приняла вызов.
     — Да что же вы меня из родного дома всё хотите выгнать. Куском хлеба попрекаете, а? А я его недаром же ем! Я ли не тружусь, с самого-то рассвета?.. Скажешь, тунеядица я?.. Нет, не скажешь!
     Варя вскинула голову, заодно сдув со лба выбившуюся прядь волос. Брови брата, наконец, принялись супиться серчанием. Он переступил с ноги на ноги, зашевелил губами. Подбоченясь, она приуготовилась к предстоящей перебранке — короткой, яростной, крепкой. После неё брат обычно надолго махал на неё рукой, успокаиваясь. Ну а что ему? Сводную сестру уже отослали замуж. Младший братец перенимает батино ремесло, без огонька, но ровно. У них даже холоп снова появился, на сей раз настоящий. Все трудятся, даже мачеха. Сытно они зажили, грех жаловаться!
     Плечи брата вдруг опали; он махнул рукой, что-то буркнул и развернулся обратно, в избу, передавать её ответ. Когда дверь за ним закрылась, выпустив наружу мгновенно исчезнувшее облачко пара, Варя повеселела от доставшегося ей поля битвы. И тут же сообразила проникающий в неё мороз. Однако надо бы найти, где можно гостеприимно погреться. Довольно хмыкнула, припомнив, у кого из девушек сегодня собираются прясть, петь, рассказывать былины и перемывать косточки отсутствующим подругам. Варя зашла в пристройку, отыскала на ощупь кудель, затолкала её, тепло покусывающую, за пазуху — и выскользнула со двора.
     Подруги, крутившие веретёна или махавшие иглой, с любопытством встретили её появление. Варя пропела приветствие и шлёпнулась рядом с Манютой, вежественно сдвинувшейся, будто освобождая ей место на и без того полупустой лавке. Девчат-то немного, бывало и больше.
     — К бате Волк Фомич пришёл, расписывать, как его судили с тем… ну, с его посадником! — Варя сразу же поделилась своей новостью; огляделась в поисках его дочери и, не найдя, едко прибавила: — Даже на радостях принял на грудь, ага. «То-то оно и то… да не так вот».
     Девушки прыснули дружным смехом: Варя, и правда, ловко передразнила обычное косноязычие соседа. У неё окончательно отлегло от сердца. Что сват, что жених — одно посмешище. А её саму пусть только кто попробует охаять перезрелкой или, тем паче, браковкой: за ней не залежится удалым словцом подлую вражину хлестнуть.
     Настроение в горнице, прежде непонятное, сменилось; поднялись ветерки речей, занялись не задерживающиеся особо на ком подшучивания. Варя тянула нить, накручивая её на бойкое веретено, раззадоривала своими замечаниями их веселье. Гаврилкина сестра, схожая с братом мощью наливающегося тела и податливостью нрава, осторожно поглядывала на неё. Вокруг шум, гам, смех.
     — А я ему тут же: не замай, буролапый!..
     — А вот сколько ж тех лент алых у меня, а ещё страсть как хочется, и опять вокруг бати увиваюсь…
     — А у девицы, у красавицы, тех подарочков три ларя в углу…
     Веретено упорно крутилось, постепенно оматывая и её саму мыслями, воспоминаниями, надеждами. Варя замолчала, отгораживаясь от подруг их же беседой.
     Когда она впервые увидела его, он показался ей очень-очень странным. Чужак, добротно одет, телом крепок, над переносицей в пол-лба густой синяк… Как-то необычно, непонятно. Кутырь так бахвалился своей победой над ним, что она не сразу сообразила: их собственную рать там, оказывается, разбили! Подчистую и полностью. Вот такие, как этот лохматый низовец, с нескрываемой пытливостью оглядывавшийся, куда и к кому попал. Он даже, иной раз, весело улыбался — и у Вари сердце летело в пятки, не зная, чего ещё от него ждать. Варя опасалась пересекаться с ним, но с жадным любопытством старалась, незамеченной, разгадывать эту явную загадку, вдруг оказавшуюся в их дворе. Однажды она чуть не налетела на него, когда спешила из сеней. Другой раз собирала рассыпанную щепу на растопку, вскинула глаза — а он рядом, смотрит на неё, смотрит весело, огненно, как никто никогда не прежде. Бросилась, бросилась бежать, сердце жадно колотилось.
     После того он к ней редко приближался, разве что издали поглядывал, каждый раз. Даже если она со страху разворачивалась. Хотя и тогда спиной чувствовала. По хребту ползли мураши, закручивались водоворотами, вытягивались тянущими нитями. Однажды он всё же оказался рядом, обещающе подмигнул, тут же погрустнел, чуть ли не до вздоха, и шепнул: «Свататься вернусь. Дождёшься?»
      Она почему-то не бросилась от него тогда, жадно всматриваясь в замершие острые зрачки. Прежний скучный страх куда-то исчез, сменившись вспыхнувшим любопытством и ожиданием неведомого чуда.
     А потом страх снова вскинулся, выше куполов, тревожнее набата — но только потому, что вдруг сообразила: она только что согласно кивнула. Будто только ждала от него таких слов. Уже не опасаясь, что Алексей увидит её запылавшие щёки, она, подхватив подол, перелетала через ещё разбросанные колоды, ища укрытие и искренне пытаясь понять, что же только что произошло. Восторг и ужас, перемежаясь друг с другом, ходили ходуном в её естестве.
     В тот же день он ушёл к своим, провожаемый братом до околицы. С нею же остались восторг и ужас. Прошло время, они приелись, оставив вместо себя просто ожидание. Зато к ним зарядили сваты, будь они неладны. Отец злился её переборчивости, брат даже как-то поколотил.
     Минул год, второй. Алексей не являлся. Превозмогая тоже зарядившие бессонные ночи, Варя стала как-то иначе думать о произошедшем тогда. На последний Спас чуть было не согласилась на вынырнувшее после перерыва сватовство. Потом в Новгород неожиданно нагрянуло московское войско — снова натянулась, зазвенев, струна. Неделя шла за неделей. Мачеха, заговаривая с ней, сокрушённо вздыхала. Варя увязывалась за братом, когда тот ходил на Ярославово дворище, любоваться судом, устроенным московским Иваном Васильевичем. Столько сильного народу давно у них не было. Те, что постарше, виделись ею медведями, из-за грузности, из-за тяжести чёрных соболей. Юные же могли по-соколиному сорваться с места, с лихим весёлым видом выполнить любой полученный приказ; с криком «берегись!» они легко ныряли в самую густую толпу, и только железки их бердышей парусами шли над головами. Варя озиралась по сторонам в поиске долгожданного облика, охала, ёкала сердцем на каждую ошибку. Брат порой начинал браниться на чужаков, негромко, сквозь зубы. Соседи когда подхватывали его слова, а когда и шикали, чтоб не мешал слушать. «Чем же они тебе так не любы?», однажды спросила Варя, когда они уже возвращались домой. «А они свои правила нам выставляют, нам же терпи», погрозил Кутырь кулаком куда-то вверх. «Вот, будешь теперь, Кутырюшка, знать, каково нашей сёстре с вами, братьями и отцами, жить», вдруг засмеялась Варя. Ну и что же? Хоть и отмахнулся от её слов брат, да зато постепенно перестал ругаться себе под нос, хоть чужаки оставались ему не по нраву: это Варя хорошо видела.
     Зато самой Варе чем дальше, тем тоскливее оказывались впустую крутить головой в толпе да оглядываться на какие шаги пустой улицей. Злилась на неторопу — а как же иначе? Хмыкала на мачехины вздохи, находчивой присказкой отбивала ехидство иных подруг, спорно и с песнями выполняла нескончаемый домашний труд. Время шло, заговорили уже и о скором отъезде Москвы. Варя закусывала губы, щурилась на падающий снег сквозь подрагивающую пелену. Сидишь за работой, прядёшь тонкую нить — много чего передумаешь, перемечтаешь, переосмыслишь.
     — И Гаврило-то тебе тож, значит, не угодил? — наклонилась чуть ли не прямо к её уху Манюта, подпустив голосом к дружескому участию и капельку ехидства. — Переборчива ты, подруга, будто боярышня.
     — Тебе нравится, ты перед ним подолом и тряси, — уела её Варя. — Его отец-то вернул свою солеварницу. Чем теперь Гаврило вам не жених, а?
     — Эх уж! Он-то на тебя запал. Не на шутку. Ходи теперь по улице, да оглядывайся.
     Вышептав это, Манюта отодвинулась, занялась своей оборванной нитью. Варя сердито заморгала: и верно, нелюбый жених может и силой свадьбу сладить. Уволочь голубку, а утром с повинной головой к её семье заявиться. Нет, иные отцы кровинушку свою наглецу и тогда не отдадут — но только не в её-то случае. Её-то отец тут же сутулой спиной распрямится, облегчённо кивнёт. Кутырь, тоже, Гавриле-то вмажет поначалу по морде, да не от всей своей угрюмой души, а чтоб знал, кто из них главный.   
     Варя уловила косой взгляд его сестры и тут же завела песню побойчее, потрясывая звенящими сережками в ушах. Все дружно подхватывали припев, яростно рубили его чёткими голосами. Откуда-то с печки выглянуло заспанное лицо, под седой лохматостью; покрутилось туда-сюда, удивляясь, а потом широко, беззубо заулыбалось.   
     После, в заледенелых сумерках, перебираясь с подруженьками от одного прощания у ворот до другого, Варя не торопилась попасть домой. Сваты-то, чай, уже ушли. Да как бы отец ещё не кипел, гневом-то. Ой, беда-беда…Но вон, виден уж их деревянный сапог над верейным столбом. Удалой сапожок насажен так ловко, что может крутиться под ветром — и сейчас, повернувшись острым носком в сторону Камня, обещает дождь, а то и с бурей. Варя поёжилась, остановилась рядом с распахнутыми соседскими воротами. Туда как раз въезжал воз с купленными дровами: вдруг ступицей за створку зацепится, вот и развлеченьице.
     — Здравствуй, Третьяк Пахомыч! — поклонилась она соседу, искоса обратившему на неё внимание. 
     — А, егоза, — пробормотал тот, наваливаясь вбок на зад телеги. — Там тебя сватать пришли. А ты бегаешь, незнамо где.
     Варя с подозрением уставилась в сторону своего двора. Нешто до сих пор сидят, её ждут?.. Когда подрагивающий всеми колёсами воз ловко въехал в раствор [ворот], сосед, распрямившись, вдруг взоржал. Тут же сообразив, что насмешка его над ней, Варя вспыхнула, задрожала губами.
     — Чего так, Третьяк Пахомыч? — не сдержалась она. — Али не чту я вас, не  кланяюсь при встрече?
     — Болтаешь много, вот чего, — отрезал он, сплюнув в разбитую колёсами ледяную грязь. — А коли свои не по нраву, что ж, к чужим иди.
     — Скажете только, Третьяк Пахомыч, — буркнула Варя чуть слышно, лишь бы за ней слово последнее осталось.
     Разозлившись, двинулась домой, стараясь удерживать вид хоть и скромный, но гордый. Телом вдруг пошла волна, приподнимая её над этой грубой, стылой землёй; обожгла обещанием неведомого, но от того ещё более сладкого, счастья. Уверенностью, что уж ей-то точно жизнь расщедрится простыми лакомыми дарами. А как же иначе?
     Пустой двор, залитый чернилами ночи. Два слюдяных окошка радуют душу тёплым матовым светом, чудится, будто родной дом весело помигивает ей. Варя потрепала загривок пса, бросившегося ей под ноги, радостно поскуливавшего, выпрашивавшего ласки.
     — Ну вот, Черныш, теперь все слышат, что я домой пришла, — шепнула она ему, неугомонному. — Пусти, пойду.
     Ступеньки крыльца — всё наощупь, всё осторожно, а вдруг холоп Тишка не сбил нонеча с них лёд? Пробралась в сени, вслепую закинула на вешалку телогрею. Прислушалась. Внутри тихо — значит, ждут её появления. Зачем-то переступила по особо скрипучей половице. Вздохнула, истово перекрестилась — вошла.
     Да, сидят вокруг стола на своих местах. Смотрят на неё. Под красным углом, подбоченясь, высится отец. Вроде не сердит, скорее вдумчив. По правую руку от него Кутырь, схожий сейчас на отца посадкой, вросшей в плечи головой, испытующим взглядом. Младший брат хоть уже и за мужской половиной стола, а занят баловством — гоняет по столешнице туда-сюда расписную тележку. Холоп работает на лавке у другой стены, рядом с лучиной: режет кусок выделанной кожи на тонкие полоски. Мачеха, за своим концом стола, перенизывает речной жемчуг на новую шёлковую нить: ну а что ж, должен же гость узреть достаток сего дома.   
      Ну и сам гость, конечно. Варя поморгала, припоминая, не видела ли его на Ярославовом дворище — ибо гость был явно из московских дворян, уже которую неделю свысока озиравших её Новгород как свою законную вотчину. Худощавый, невысокий, с жёстким лицом, глубоко прорезанным морщинами, он смотрел на неё, не мигая. Варя с трудом сглотнула вставший в горле ком.
     — Ну, оно… — заговорил гость, с тихой уверенностью. — И вот, значит… Поднимается немчина, подходит к нашему-то боярину, в руках шапку крутит, и начинает токовать что-то, больше по-своему, и голос у него такой ровненький, ладненький…
     Говоря это, москвич неспешно развернулся к хозяину дома; отец, и правда, начал вслушиваться в его слова, даже кивать. Варя тут же шмыгнула за занавеску, плюхнулась на лавочку, тяжело дыша. Снаружи продолжалось хвастовство, как те обобрали ганзейского купчину, пообещав на всего его «битте, битте», что пусть не опасается, никто его бить не будет. Варя постаралась сложить скачущие соображения и мысли. Выходило не очень. 
     — Варваро!
     Суховатый голос отца вырвал её из пляски чувств. Она выбралась, лебёдушкой, тихонько стала у печи. Руки теребят ленту косы, глаза опущены долу, правда, то и дело взлетая к сидящим за столом.
     — Варваро, — повторил отец. — Тут, это… Ветром занесло, вишь ты… Сватовство, ага. Как, говоришь?..
     Он обратился к гостю.
     — Чего? — не понял тот.
     — Ну, Алексей?..
     — Алексей — Миронович! — по прозвищу Кобыла, — возвестил сват, приосаниваясь, хотя куда уж больше. — Дворянин великого князя московского и государя новгородского Иоанна Васильевича. Не раз наш Алексей в походы ходил да супостата бивал.
     — Бивал он… — забурел лицом брат. — И бит бывал. Чай, помнит.
     Сердито зыркув на него, москвич продолжил перечисление.
     — И за службу за свою, за верную, не раз получал милость от великого-то князя. Пуще всего, пожалован поместием, а оное с пашнями, заливным лугом, с лесным угодием и речной рыболовлей.
     — Кому и ёрш рыба, — пробурчал неугомонный Кутырь.
     — Кхм… Алексей из каждого похода добычу не ленится привозить, на это доброе дело он уж хват. Та кобыла ему двух жеребят принесла, вот оно как! Есть ему нынче что в возок запрячь, чтобы супружнице на обедню было чем добраться.
     — В лесу живёт, ясно…
     — Живёт он в Москве! — сверкнул очами гость. — В поместье наезжает. Но супружнице его, да, в поместье жить надобно будет. За хозяйством приглядывать.
     — Ну что, Варь, доперебиралась ты, — обратился к ней брат, осклабясь одной стороной рта. — Жених таков, что мужем наезжать к тебе станет. А ты ночью знай себе слушай, как волки вокруг воют. У-у, з-зараза!
     И он завыл по-волчьи, прищурясь куда-то под потолок, трубочкой свернув потрескавшиеся губы. Хоть и насмешливы были его дикие звуки, а и от них находил стах. Варя вспыхнула.
     — А я согласная!
     С шелестом по столешнице рассыпались жемчуга, с бойким щёлканьем стали переливаться на пол. Отец с братом коротко переглянулись — и снова уставились на неё; кадык отца подрагивал. 
     — Согласная я за того Алексея, — повторила Варя, тише и уверенней; в ней сейчас выстраивалось незнакомое ей прежде чувство — прохладное, пощипывающее, заодно наполняющее её какой-то крепостью. Слово сказано, назад дороги нет. Она перевела сбившееся дыхание — и вдруг легонько улыбнулась, сквозь марево набежавших слёз.
     Гость крякнул, оперевшись руками, поднялся из-за стола. Краем зрения Варя замечала его приближение к себе. Вдруг он оказался совсем рядом.
     — Молодец, девка, — с великодушным удовольствием произнёс он, нависая над ней. — Ты мне тоже сразу глянулась. Хороша!..
     Ещё раз крякнув, он вкусно поцеловал её.
     — Зови меня Саввой Михеичем. Сотник я у твоего Алёхи.
     Варя счастливо проморгала слёзы, переступила с ноги на ногу. Окружающее, во всей своей привычной обыденности, вдруг зазвенело новой струной, заблестело небывалой прежде чёткостью очертаний. Испуганная оторопь мачехи, озорная лыба младшего братца,  оторвавшийся от своего нудного труда холоп — вот и ему развлеченьице подфартило — всё это она, заприметив, тут же мысленно перескочила, оставила позади. Зато будто раздавшиеся вширь, ввысь телеса отца и брата не на шутку нагнали на неё страху. Оторопь на их-то лицах уже перетекала в багровость гнева.
     Отец треснул по столу ладонью; подскочило опустевшее блюдо с ложками вокруг, из-под лавки шуганулась кошка, скрылась за печью.
     — Варваро! Косы выдеру!
     — А что ты, Матвей Фёдорыч, серчаешь? — неспешно развернулся к нему московский сват. — Алексей мой… Миронович, да! — жених хоть куда. Дочь твоя давно в возрасте. Да в своём нраве. Слюбились они друг дружке, ну а что ж… Дело-то житейское!
     Отец щёлкнул зубами. Повернулся к Кутырю:
     — Это тот, с которым ты давеча беседовал?
     Кутырь мрачно кивнул; его и без того растрёпанные вихры теперь торчали совсем по-ежиному. Варино сердце обвила обида-змея: к брату-то он как-то сумел подойти, а к ней — нет. И братец, тож, не соизволил поделиться с ней, кого тут встретил!
     Савва Михеич уселся за стол. Выудил из-за пазухи пару греческих орехов и принялся давить их кургузыми ладонями. Кое-как треснул их. Удовлетворённо крякнув, высыпал месиво перед собой и принялся колупать его, время от времени бросая добычу в рот. 
     — Ну что ж, — прервал тишину отец. — Сына растишь для себя, а дочь — для чужих. Даю я своё согласие.
     — Вот же собака хитрая, не промах! — взвился Кутырь. — Мало я ему тогда врезал.
     — Завтрась он придёт, разберётесь, — чуть угрожающе произнёс сват — и тут же смягчился: — Я же благодарствую за угощение. И за лебёдушку моему соколу. Хозяйкой в поместье будет. Алёха сказывал — поставил уже себе избу там. И даже с белой печью.
     Варя невольно обернулась на их печку, древнюю, ещё дедову. Перед каждой пасхой они её белят. Одно время Кутырь даже разрисовывал её рыжими и чёрными узорами, забавы ради. Вар от луковой шелухи хорошо держал цвет, только зола быстро серела. И всё ж выглядело весело. После того, как оказалось разбито новгородское войско, брат это ребячество прекратил.
     — Благодарствую, батюшка, — поклонилась она отцу и высокому лику в красном углу; вдруг что-то ткнулось в ней, под сердцем, побежало струйкой вверх, бросилось жаром в щеки — сорвалось всхлипом с губ.
     И она разрыдалась, толком не зная, от переполняющего ли её счастья, или от охватившего ужаса. Наверное, и от того, и от другого.