Верещага-14. Разбойный овражек

Дина бежала, и когда овраг начал поворачивать налево, она, следуя указаниям Луты, приняла правее. Двигалась по камням, стараясь не оставлять чётких следов: выбирала участки с жёсткой травой, перепрыгивала с валуна на валун, цеплялась за корни, подтягивалась, скользила, но снова вставала и бежала дальше. Каждый шаг был рассчитан не на скорость, а на тишину — чтобы ни ветка, ни камешек не выдали её присутствия.

Издали ещё слышались крики Луты — дважды он кричал сильно и страшно, вкладывая в голос всю ту силу, которой столько дней учил и её. Слышались и отголоски врагов. Но вот третий крик напугал саму Дину: он прервался неожиданно, каким-то свистящим хрипом, будто воздух застрял в горле и не хотел выходить. Ей не хотелось думать, что с ним что-то случилось. Она запретила себе останавливаться, запретила себе оборачиваться — только бежать, только вперёд, туда, где, как он сказал, её услышат.

Лес пролетал мимо: стволы мелькали серыми и коричневыми полосами, тени ложились поперёк тропы, листья сыпались под ноги, шуршали, но Дина уже не замечала этого шума — она слилась с ним, стала его частью. И наконец стало совсем тихо. Погоня осталась где-то позади, растворилась в шуме ветра и хрусте веток.

Дина перешла на шаг, успокаивая дыхание. Грудь ходила ходуном, в висках стучало, но она заставляла себя двигаться медленно, чтобы не выдать себя лишним звуком. Она внимательно оглядывала местность, впитывая каждую деталь: как ложится свет, где темнеет тень, откуда тянет сыростью. Местность менялась. Частый лес, где деревья росли плечом к плечу, постепенно сменялся небольшими лесными холмами. Они были не крутыми, а пологими, словно кто-то разгладил землю ладонью, но каждый холм был густо зарос деревьями, и листья на них уже пожелтели, налились осенней тяжестью. Ветер срывал их и кружил в воздухе, будто пытался унести прочь все следы.

Уже несколько раз она пересекала малые овражки — неглубокие, заросшие папоротником и высокой травой, такие, что в них можно было спрятаться, если придётся. Но она не пряталась — она шла вперёд, к тому месту, о котором говорил Лута.

И вот она стоит на границе огромного провала. От края до края — пара вёрст, не меньше, а в длину, как и говорил Лута, нет ему конца и края: он тянется вперёд, теряясь в дымке горизонта. Спуск туда — саженей двести, не меньше: крутой, изрезанный корнями, местами осыпающийся, местами заросший кустарником так, что и не поймёшь, где земля и камни, а где переплетение ветвей.

А там, внизу, деревья росли плотно, будто прижимались друг к другу; среди них виднелись свои небольшие холмы и большие камни, выступившие из земли, как старые кости. Всё это выглядело диким, неприветливым, но в то же время — своим, будто этот овраг не был врагом, а просто ждал, когда кто-то решится войти в его пределы и принять его правила.

Дина остановилась на самом краю, чувствуя, как ветер тянет её вниз, будто хочет унести вместе с сухими листьями. Она сжала в пальцах серебряный перстень с птицей, который болтался на бечёвке у неё на груди, и тихо прошептала:

— Я здесь. Я дошла.

Едва она собралась спускаться, как послышался хруст ветки — такой нарочито громкий, будто кто-то специально хотел, чтобы его услышали. А потом кто-то кашлянул — противно, с хихиканьем, будто забавлялся её страхом.

Она резко обернулась.

Сзади, по её следам, из леса выходили те самые «охотнички» — шестеро крепких мужчин в кожаных куртках, с мечами и кинжалами на поясах. А за ними, чуть поодаль, держась в тени, шёл ещё один — в сером балахоне с капюшоном, скрывавшим лицо. Он не доставал оружия, но от него веяло чем-то куда более опасным: терпением, расчётом, знанием.

Дину тряхнуло от страха — коленки ослабли, пальцы похолодели, а в горле встал ком. Но она подавила это чувство, не дала ему превратиться в панику. Отступила на шаг, едва не оступившись на скользком камне, но в последний миг удержала равновесие. Собрала волю в кулак, вспомнила все уроки Луты — не про удары и не про бег, а про то, как держать себя, когда земля уходит из-под ног.

Сосредоточилась. Собрала звук от затылка, провела его узкой струёй, как лезвие, и крикнула — сильно, мощно, целясь точно в грудь самого ближайшего охотника.

Крик прокатился резким звуком, хлестнул по воздуху и ударил в мужчину так, будто его толкнул невидимый гигант. Он рухнул на землю, выронив клинок, и остался лежать, хватая ртом воздух.

Остальные, казалось, были готовы к подобному. Они не испугались, не бросились врассыпную — напротив, начали обступать её со всех сторон, расчётливо, без суеты. У одного в руках появилась небольшая плетёная ловчая сеть — лёгкая, но прочная, с утяжелёнными краями: стоит накинуть — и не вырваться. А человек в сером балахоне норовил зайти ей в спину, двигаясь бесшумно, будто сам был частью леса.

Дина быстро вдохнула, чувствуя, как паника подступает к горлу, царапает изнутри. Она уже не справлялась с волнением, но именно в этот миг поняла: сейчас нельзя быть точной. Сейчас нужно быть громкой.

И она ударила — громко, звонко, во все стороны сразу, не узкой струёй, а волной, которая расходилась от неё, как круги по воде. Звук оглушил нападающих: кто-то прикрыл уши, кто-то пошатнулся, сеть дрогнула в руках и чуть не выпала. Даже человек в балахоне замер, будто на миг потерял опору.

Не давая им времени опомниться, Дина быстро развернулась, присела, чтобы прыжок получился сильнее, и прыгнула вниз по спуску. Ноги ударялись о камни, колени подгибались, один раз она едва не упала, успев схватиться за торчащий корень, но тут же снова рванула вперёд. Она бежала, стараясь не поломать ноги, не подвернуть ступню, не дать себе остановиться ни на секунду.

Склон был крутым, изрезанным, будто сама земля хотела её задержать: камни выскальзывали из-под сапог, корни цеплялись за подол плаща, кусты норовили хлестнуть по лицу. Но Дина не смотрела под ноги — она смотрела вперёд, туда, где склон уходил в глубину, где деревья стояли плотнее, где можно было спрятаться, затеряться, выиграть немного времени.

Позади слышались крики, ругань, топот. Кто-то кричал: «Держи её!» И она бежала вниз, в тёмную глубину Разбойного овражка, туда, где эхо её крика ещё могло найти того, кто его услышит. Ветер свистел в ушах, плащ развевался, перстень с птицей колотился о грудь, и каждый его удар был как напоминание: «Ты не одна. Ты знаешь, куда идти».

Сломя голову Дина спустилась по крутому склону и рванула дальше, петляя между крупными камнями и деревьями, будто надеялась раствориться в этом каменном лабиринте. На какое-то время ей снова показалось, что она оторвалась: преследователей не было ни слышно, ни видно, только ветер гудел в кронах да где-то далеко крикнула птица. Она шла, внимательно прислушиваясь к каждому шороху, стараясь дышать тише, ступать мягче, сливаться с лесом.

Огибая огромный камень размером с дом — нелепый, тяжёлый, будто его сюда швырнула сама буря, — Дина буквально выскочила прямо на своих преследователей. Впереди стояли трое, перегораживая путь, а когда она оглянулась, то увидела остальных — они подходили сзади, неторопливо, уверенно, словно уже знали, что бежать ей некуда. Она попала в капкан, и даже лес, который ещё минуту назад казался укрытием, теперь стал стеной, не пускающей её прочь.

Быстро собравшись, Дина крикнула вновь — раз, два, три, — целясь разом по всем, вкладывая в голос всю силу, на которую была способна. И снова у неё получилось: звук ударил волной, оглушил, сбил с ориентации, заставил охотников пошатнуться, прикрыть уши, потерять равновесие.

Она юркнула в сторону, метнулась между стволами, но почти сразу наткнулась на человека в сером балахоне. Тот стоял неподвижно, будто ждал именно этого мгновения. Дина начала резкий вдох, чтобы снова ударить криком, но он сделал неуловимое движение — достал что-то из складок одежды и кинул ей прямо в лицо. Это был какой-то порошок, мелкий, сухой, почти невесомый.

Дина неожиданно вдохнула его. В тот же миг ей показалось, будто в горло попали колючки — острые, холодные, царапающие каждый вдох. Она попыталась крикнуть, но вместо привычного мощного, собранного звука из горла вырвался глухой хриплый вопль, не имевший никакой силы.

Оторопело она пробовала прокричаться ещё и ещё, но получалось то же самое: голос срывался, становился ломким, беспомощным. Краем глаза она заметила, как к ней метнулась ловчая сеть, и юркнула в сторону, едва успев избежать захвата. Она упала на четвереньки, не думая о царапинах и ушибах, и быстро поползла в сторону невысоких кустов, цепляясь пальцами за корни, волоча ноги, стараясь спрятаться хоть за этой жалкой завесой листвы.

Вновь раздался мерзкий хохот преследователей — не злой, а довольный, будто они наконец-то увидели, как рушится её отчаянная надежда.

Слёзы накатили, заполонили глаза, мешая видеть дорогу впереди, размывая кусты и камни в сплошное серое пятно. Но она не сдалась. Дина закричала обычным голосом, без всякой силы, громко, хоть и с хрипотой:

— Дядя Солова! Дядя Солова!

И в тот же миг почувствовала, как крепкая рука схватила её за лодыжку и поволокла назад, на открытую поляну, где воздух был прозрачнее, а её беспомощность — виднее всем.

— Попалась, пташка! — раздался хриплый голос, грубый и довольный, будто охотник наконец-то захлопнул ловушку. — Вяжи её, Прут! И не забудь заткнуть ей рот, а то у меня от её криков уже голова раскалывается.

Дину схватили жёстко: она дёргалась, пыталась вырваться, но верёвки впивались в запястья, стягивали локти, лишая её даже этой маленькой свободы.

Среди преследователей поднялось весёлое оживление: они похохатывали, перебрасывались шутками, явно собираясь отдохнуть после долгой и изматывающей погони. Кто-то потянулся размять плечи, кто-то присел на камень, вытирая пот рукавом. Они чувствовали себя победителями и не собирались торопиться.

— Постойте, приятели! — вдруг раздался глубокий, резонирующий голос откуда-то слева. Он не кричал, не надрывался, но прозвучал так, что даже ветер будто притих, прислушиваясь.

Дина резко обернулась, насколько позволяли верёвки. На тропе, чуть выше по склону, стоял высокий черноволосый человек средних лет. На нём были кожаные штаны и жилетка, из-под которой вываливался огромный живот, поросший чёрной шерстью, на котором от самой шеи свисала золотая цепь. Чёрная клочковатая борода обрамляла лицо, а чёрные колючие глаза смотрели так, будто могли прожечь насквозь.

— Кто бродит здесь без моего спроса? — снова спросил он. Человек медленно провёл взглядом по всей группе охотников, скользнул по Дине, задержался на человеке в сером балахоне, будто запоминая каждую деталь. А потом повернул голову к лесу и расхохотался — громко, раскатисто и страшно, так, что смех эхом прокатился по оврагу и вернулся обратно, умноженный склонами.

— Да это ж целая ватага пожаловала! — проговорил он, утирая слёзы от смеха, хотя в глазах веселья не было ни капли. — И даже с добычей. Ну-ка, ну-ка… Подойдите поближе. Расскажите, как это вы решили по моим тропам шастать и моих гостей ловить.

— А это что ещё за чёрт? — резко спросил один из охотников — видимо, их главный. Голос его звучал грубо, но в нём уже прорезалась не столько злость, сколько тревога: он чувствовал, что земля под ногами стала менее надёжной.

Охотники начали обступать незнакомца, быстро доставая мечи. Сталь выскользнула из ножен с холодным, злым звоном, и в этом звуке слышалось обещание крови. Они двигались полукругом, стараясь не оставлять слепых зон, но делали это без прежней уверенности — скорее по привычке, чем по расчёту.

Лишь человек в сером балахоне стоял в отдалении и наблюдал. Он не вынимал оружия, не делал резких движений — он просто стоял, чуть наклонив голову, будто оценивал, как далеко зайдёт эта вспышка ярости.

— Приятели, я гляжу, вы хамы, — спокойно проговорил человек и даже не пошевелился, будто эти мечи были не опасностью, а детской игрой. — Здесь оружие вынимают, только если я позволил. А я вам не позволял!

А потом он быстро вдохнул и крикнул — резким, резонирующим звуком, собранным до предела, таким, что он не летел, а вбивался в воздух, как клин в дерево. Звук больно ударил и заложил уши Дине, заставил воздух дрогнуть, а землю — чуть вздрогнуть в такт.

Мощная волна прошла во все стороны, расходясь от него, как круги по воде, только эти круги были не из воды, а из силы. Нападавшие упали, словно деревянные солдатики, сметённые уверенной рукой: кто-то рухнул на колени, кто-то повалился навзничь, не успев даже понять, что произошло. Кровь потекла из их ушей — тонкие струйки, прочертившие щёки, и этот красный след делал картину особенно жуткой, а жуткие изломанные позы говорили о том, что они уже не поднимутся.

— Дядя Солова! — крикнула Дина, вкладывая в голос всё, что осталось. — Помоги! Я шла к тебе!

Она закашлялась — грубо, надрывно, будто лёгкие царапали изнутри. Голос её сошёл на хрип, и в этом хрипе слышалась вся боль от порошка, который выжег её горло. Она с трудом перевела дыхание и, не сводя глаз с человека, указала дрожащей рукой на человека в балахоне:

— Этот… серый… он кинул мне в лицо порошок, чтобы я не могла кричать…

Незнакомец прошёл вперёд, переступая мимо упавших тел. Он не смотрел на них — они уже не были угрозой, они стали просто помехой на дороге. Его тяжёлые шаги звучали спокойно, уверенно, будто он знал, что сейчас никто не посмеет встать у него на пути.

Он остановился напротив человека в сером балахоне. Тот не отступил, не потянулся за оружием — только чуть приподнял подбородок, будто хотел показать, что не боится.

— Интересно… — тихо, почти про себя, проговорил человек, и от этого «интересно» у Дины по спине пробежал холодок. — Серый, ты кто? И чьих будешь?

Человек в балахоне чуть склонил голову — не в поклоне, а скорее в оценке.

— Я не обязан отвечать тебе, я подручный князя Викентия и только перед ним держу ответ...

— Ах ты подручный князя! — воскликнул человек. — Это даже хорошо! — Он вновь засмеялся заливисто. — Поговорим с тобой после...

После чего сунул два пальца в рот и зычно свистнул.

– Спустя несколько мгновений слева и справа из леса появился десяток разбойного вида людишек с мечами и булавами.

— Этого в яму! — сказал человек, указывая на серого. Его люди схватили и потащили его в глубину леса.

Он подошел.

— Дядя Солова, это ты?

Он остановился и молча глядел на нее.

— Да, — наконец ответил он, — это я. Но и твою породу я узнал... Откуда ты пришла и с кем?

— Мы шли с Лутой к бабушке Голендухе...

— Он… он отбивал погоню, — выдохнула она. — Кричал, чтобы они шли за ним… А потом его крик оборвался…

Солова на мгновение прикрыл глаза, будто прислушивался не к её словам, а к эху того оборванного крика, который, возможно, ещё висел в воздухе над оврагами.

— Значит, надо идти туда, — спокойно сказал он, выпрямляясь. — Пока след тёплый.

Он повернулся к своим людям и бросил:

— Пятеро со мной.

И они пошли — не бегом, но быстро, так, как ходят люди, которые знают, что каждая минута на счету. Солова шагал впереди, и даже лес будто расступался перед ним, а Дина шла следом, сжимая в кулаке серебряный перстень с птицей, и шептала про себя: «Только бы успеть. Только бы Лута был жив»