Размышления о прилоге

Как вступление

Для людей, привыкших поверять свои мысли, слова и поступки нормами религиозной нравственности, термин "прилог", пусть и не столь часто встречающийся в повседневности, не может не иметь ключевого значения, когда они хотят искренне разобраться в порой не вполне очевидных обстоятельствах нашей духовной жизни. Важно понимание прилога и для меня - человека невоцерковленного и имеющего, стало быть, бОльшую вероятность впадать в ересь, при попыках примирить в своей душе христианские верования с требованиями разума и присущей каждому человеку интуиции. А потому нам важен будет, если позволительно так выразиться, сам психологизм прилога, позволяющий шире взглянуть на человека и на мир нас окружающий.


Прилог

"Прилог (греч.[просболэ] – прикосновение, подступ; нападение) – повод, провокация ко греху, первая ступень возможного развития греховного помысла и дальнейшего проникновения греха в душу. Подвергающийся прилогу невиновен".

Таково наиболее общее определение прилога, заимствованное из энциклопедии "Азбука веры" и должное объяснить это явление, присущее нашей духовной жизни. На первый, достаточно поверхностный взгляд, может показаться, что здесь все ясно - есть некий помысел, пришедший человеку на ум и, в случае его, помысла, греховности, способный повести человека по пути совершения поступка, противного голосу совести и его убеждениям.  Сознательно не стану проводить здесь некую черту, разделяющую так называемых "верующих" и "неверующих" или как иначе говорят - людей религиозных и нерелигиозных. Убежден в том, что такое разделение (или правильнее сказать противопоставление) ничего не объясняет в поведении человека - как те, так и другие могут быть подвержены как просто суетным, так и вовсе греховным мыслям и импульсам, приводящим к поступкам, в которых человеку приходится впоследствии раскаиваться. Увы, даже так называемая воцерковленность человека не всегда является панацеей от возможного падения его во грех.

Выскажу несколько крамольную мысль, но порой кажется, что иной "атеист" ближе к Богу, раскаиваясь в своем неблаговидном поступке перед лицом своей совести, нежели "верующий", идущий на исповедь с надеждой и (главное) целью получить разрешение своих грехов при участии в таинстве священника с тем, чтобы выйдя из Храма, почувствовать облегчение от своей исповеди и прощения своих грехов. Да - покаяние, непременно с искренним раскаянием. Но часто ли мы воспринимаем собственное покаяние не как некое единичное событие, после которого можно с чистой совестью оставить в прошлом содеянное и жить далее так, как если бы этого проступка вовсе не было, ибо он уже прощен и может более не беспокоить нашу совесть?

На самом же деле нельзя, невозможно "выбросить" из своей жизни даже только один поступок. Пусть он и не столь значителен, пусть не столь памятен, не столь болезненно ранит душу. Что уж говорить о деяниях злых, бесчестных, жестоких и низких по своей сути, которые даже будучи исповеданы и прощены от имени Бога, все равно остаются в памяти их совершившего. И хорошо, если остаются - ведь в этом залог их неповторения в будущем. Или хотя бы надежда на это...

И может быть, в этой ситуации так называемым "неверующим" бывает труднее - они держат ответ перед своей совестью, если это совесть человека, воспитанного в приверженности благородству, честности, состраданию и любви к ближнему.

Но обратимся вновь к прилогу. Почему же о нем требуется говорить особо - в отличие от обычной причинно-следственной цепочки, ведущей от низкого и злого помысла к греховному и порой преступному действию - пусть даже это действие преступно не с точки зрения формального закона, но лишь закона нравственного?

Все дело в том, что повсюду, также и в святоотеческих наставлениях, рассматривается именно эта цепочка, ведущая человека от первого греховного помысла и вплоть до совершения им действия, несовместимого с его обычной нравственностью. Но как же мало обращается внимания на то, когда тот самый прилог не ведет вообще ни к какому действию, и не может вести, поскольку ничего общего не имеет с характером и образом мыслей данного человека. Это, если можно так сказать, не прилог к действию, но прилог к чувству, прилог к состоянию души человека. Речь здесь идет о моментах, подобных тем, когда ум и душу человека доброго и сопереживающего другим вдруг, как тенью от тучи в ясный солнечный день, накроет холодом какого-то недоброжелательства, раздражения или чего-то еще худшего. Все это и многое другое, не имеющее опоры в духовной организации нормального человека, тем не менее оставляет тяжелый след в душе и заставляет задаваться вопросом об источнике и причине этих состояний. Поэтому столь важно ответить на этот вопрос. Но не менее важно не забыть, что есть еще один, требующий искреннего ответа - вопрос о том, что если скверные мысли мы склонны приписывать некой внешней и злой силе, то как быть с мыслями добрыми и светлыми - где же ИХ источник? Не оказываемся ли мы здесь в "развилке" двойного стандарта, столь распространенного в делах мирских? Думается, не следует нам стремиться стать "скорым судией" в этих вопросах. Дихотомия может быть хороша в науке, но далеко не всегда подходит при осмыслении нравственного выбора человека. Не говоря уже о том, что один и тот же поступок в различных ситуациях может иметь совершенно разную цену. И прежде вынесения своего "вердикта" по этому поводу надо не забыть и о том, что в мире ничто не бывает "высеченным в камне". Также и человек с его сильными и слабыми сторонами. Не случайно исихасты, стремящиеся обрести неискаженный образ мира, непрестанно творят Иисусову молитву, признавая, что лишь через милость Всевышнего и праведное сосредоточение ума могут они этого достичь.

По первому впечатлению можно, наверное, предположить, что мы сосредоточим здесь наше внимание на разборе богословских понятий о прилоге, содержащихся в святоотеческой литературе и в проповедях священнослужителей. Но сейчас важно не только это. Справедливость требует, чтобы мы  рассмотрели реального человека не в линейной системе координат "охвачен грехом ---- свободен от греха", но в системе многомерной, где присутствуют факторы физические, душевные, духовные. И где они могут оказываться далеко не однозначными "маркерами" понимания нами окружающих нас людей и самих себя. Нам всем хорошо известно высказывание из притчи: "вещи не такие, какими кажутся".

Сколь просто-однозначно сказано в статье "Азбуки веры" о прилоге: подвергающийся прилогу невиновен. И сколь простым и доступным может показаться порой обуздание грешных помыслов, составляющих прилог. Христианская литература предлагает отбрасывать эти помыслы сразу при их появлении, не доводя до "фиксации" на них ума. Однако все оказывается не столь однозначным, когда подобно "подпольному" человеку Достоевского мы начинаем внимательно рассматривать саму душу и те веяния мира, что склоняют ее в ту или иную сторону.

Мир при таком рассмотрении, кажется, не меняется. Добро остается добром, а зло - злом. Но ведь Достоевский идет куда глубже - туда, где свершается таинство возникновения homo conscius, человека сознающего. Сознающего и мир вокруг, и самого себя. Отталкиваясь от казалось бы очевидного - выгод разумности, ведущей к благоденствию, писатель задается нелепым, казалось бы, вопросом: "не ошибается ли разум-то в выгодах? Ведь, может быть, человек любит не одно благоденствие? Может быть, он ровно настолько же любит и страдание?" И, упреждая возможное недоумение, следует фраза, стоящая многих томов психологических исследований - "Страдание - да ведь это единственная причина сознания". "Сознание, например, - полагает Достоевский - бесконечно выше, чем дважды два. После дважды двух уж, разумеется, ничего не останется не только делать, но даже и узнавать".

Все это можно даже признать за очевидность, хоть бы и не вполне соглашались со связью "страдание - сознание". Но вот иной взгляд, тоже в "Записках" - "Разве сознающий человек может сколько-нибудь себя уважать?" И здесь остается либо с возмущением отвергнуть этот посыл Достоевского, либо вдуматься, всмотреться глубоко, сколь возможно глубоко в самого себя, и как при вспышке молнии вспомнить евангельское "Нет праведного ни одного" (Рим. 3, 10). А ведь "сознающий человек" есть именно тот, кто ВПОЛНЕ сознает себя со всеми движениями души своей. И если говорить о самоуважении, то оно как раз там, где человек готов раскрыть душу свою перед всем миром, как при публичной исповеди, не убоявшись мнения других, возможного порицания и вообще позора. Впрочем, для подошедшего к этой черте искренности давно уже ясно бывает, что подлинный позор-то как раз и есть попытка сокрытия своего истинного лика от глаз людских и забвение о всевидящем оке той силы, что создала и продолжает создавать видимый и невидимый мир. И как не вспомнить здесь Оскара Уайлда с его "Портретом Дориана Грея", обошедшегося в своем романе вовсе без морализаторства, но при том чисто художественными средствами показавшего глубину и причины возможного падения человека.




Часть 1.
Становление помыслов
(Из бесед с Искусственным Интеллектом)


Но все же я начал с попытки прояснить сам термин "прилог" с лингвистической точки зрения и лишь потом перейти к вопросам, ответы на которые далеко не всегда сразу ясны, а, возможно, и вообще не ясны, когда мы пытаемся проникнуть глубоко в сознание или даже подсознание  человека. В этой части своего рассуждения я обратился к диалогу с ИИ Chat GPT (GPT - 5.6 Luna) при рассмотрении или проверке некоторых идей. Приведу здесь наш диалог (а лучше сказать - весьма глубокое и одновременно лаконичное исследование темы Чатом GPT)  с некоторыми купюрами и добавлениями русского перевода в отдельных местах. Исходной точкой для нас стало возможно более точное определение понятия "прилог" путем сравнения с некоторыми английскими его описаниями.

*    *    *

Д.Н.В. Добрый день. У меня вопрос касательно понятия "прилог" в православной аскетике. Есть ли краткое и ёмкое пояснение этого термина на английском языке, взятое из теологической литературы? Я знаю перевод - это assault или onset. Но как трактуется само понятие на английском?

GPT   Добрый день! Да — и здесь, на мой взгляд, есть очень важный нюанс: prosbole в православной аскетике — это не просто "assault" или "onset" в обычном английском смысле. В английской богословской литературе есть довольно точное описание самого понятия.

Я специально посмотрел англоязычные тексты Philokalia и сопутствующие комментарии. Наиболее ёмкая формулировка встречается в объяснении аскетической терминологии:

“Provocation (prosvoli): the initial incitement to evil.”
То есть: «первоначальное побуждение ко злу».

Далее это объясняется ещё точнее: Марк Подвижник определяет prosbole как “an image-free stimulation in the heart” — «безoбразное возбуждение/побуждение в сердце». Оно приходит извне, независимо от свободной воли человека; человек ещё не согласился с ним и поэтому не несёт за само его появление моральной вины.

Но есть ещё более интересная сторона.

Мне кажется, для понимания русского «прилог» особенно существенно именно следующее английское объяснение:

“the initial incitement to evil” (начальное побуждение ко злу - Д.Н.В.)

и

“Such provocations … assail man from the outside independently of his free will.” (такие провокации ... осаждают человека извне и вне зависимости от его свободной воли - Д.Н.В.).

То есть здесь provocation означает не столько провокацию в современном бытовом смысле, сколько первый импульс, первое вторжение или побуждение, которое ещё не стало собственно мыслью человека.

Поэтому аскетическая схема выглядит примерно так:

provocation ; thought ; entertaining the thought ; assent ; passion

(1. Прилог. Простое появление мысли. На этом этапе сравнительно легко отвергнуть ее и остаться чистым.
2. Сочетание (внимание). Остановка ума на пришедшей мысли, диалог с ней.
3. Сложение (соуслаждение). Одобрение мысли сердцем, появление удовольствия от нее.
4. Пленение. Потеря контроля за собой, когда мысль полностью захватывает волю.
5. Страсть (решимость). Переход в устойчивую привычку и реальное греховное дело. - (1-5 терминология по-русски - Д.Н.В.).


Именно поэтому перевод assault имеет определённое основание: assault хорошо передаёт внешний, внезапный, непроизвольный характер нападения. Но для современного английского читателя provocation или initial incitement (первоначальное побуждение - Д.Н.В.) обычно лучше передают аскетический смысл.

Если Вам нужно одно короткое английское определение, я бы предложил такое:

In Orthodox ascetic theology, a prosbole is the initial, involuntary incitement or suggestion of an evil thought, arising before a person gives it his assent. (В правосланой аскетике просболе считается начальным, непроизвольным побуждением или предложением греховной мысли, возникающей до того, как человек с ней согласится - Д.Н.В.).

Или ещё короче:

A prosbole is an involuntary initial incitement to evil that confronts the mind before consent. (Просболе - непроизвольное начальное побуждение ко злу, с которым ум сталкивается до своего с ним согласия - Д.Н.В.).

Последняя формулировка, на мой взгляд, очень хорошо передаёт именно понятие «прилога», а не просто его словарный перевод.

При этом есть существенная тонкость: “suggestion” тоже употребляется в английских переводах и объяснениях, но оно может звучать слишком нейтрально — почти как обычная идея, которую кто-то предложил. А prosbole в аскетическом контексте подразумевает именно внезапное вторжение/побуждение, которое человек не выбирал.

Если хотите, я могу следующим сообщением
разобрать почему греческое prosbole буквально связано с “броском/ударом” и почему русское «прилог» оказалось таким удачным и одновременно загадочным переводом. Там есть очень интересная филологическая и богословская история.

Д.Н.В.     Да, прошу Вас. Только если текст будет не слишком объемным.
GPT      Конечно. Постараюсь совсем кратко.
Греческое prosbole происходит от prosballo — буквально «бросать/метать в направлении чего-либо», а затем «наносить удар, атаковать, устремляться на кого-либо». Поэтому первоначальный образ слова действительно динамический: нечто как бы набрасывается на человека. Древнегреческие словари дают для prosbole значения «атака», «нападение», «натиск», но также — просто «приближение» или «подступ».

И вот здесь, мне кажется, становится понятнее православное употребление.
Прилог — ещё не мысль, которую человек “подумал”. Это скорее то, что первым “подошло” или “ударило” в ум. Поэтому человек не отвечает за сам прилог: он возникает независимо от его воли. Ответственность начинается с того момента, когда человек принимает его, вступает с ним в разговор и даёт согласие. Именно это различие между provocation и assent специально подчёркивается в английском издании Philokalia.

Отсюда я бы теперь немного уточнил мой предыдущий ответ:
A prosbole is an involuntary assault upon the mind — the initial incitement to evil, before the person gives it assent. (Просболе - это непроизвольное нападение на ум человека, начальное побуждение ко злу еще до того, как человек соглашается с ним - Д.Н.В.).
Мне нравится здесь слово assault даже больше, чем suggestion, потому что оно сохраняет исходный образ prosbole — нападения, натиска. Но для богословского определения лучше добавить initial incitement, иначе assault может показаться слишком сильным.
И ещё одна прекрасная деталь: в традиции Марка Подвижника прилог описывается как “image-free stimulation in the heart” — «безOбразное возбуждение в сердце». Пока человек его не принял, вины нет. Если же он его отверг, цепь искушения обрывается.

Так что, пожалуй, самое ёмкое русско-английское соответствие я бы сформулировал так:
прилог = an involuntary assault / incitement upon the mind, preceding consent. (непроизвольное нападение/побуждение ума, предшествующее его согласию - Д.Н.В.).
Мне кажется, в этой формуле хорошо сохраняется и смысл, и почти буквальная метафора древнегреческого слова.

Д.Н.В.      Да, прекрасный анализ. Спасибо. А теперь еще вопрос Вам: как Вы думаете, где лежит граница между нападением (assault) извне и собственным греховным помыслом человека? И есть ли такая граница вообще? Мне важно именно ваше мнение.

GPT      Да. И здесь я позволю себе ответить именно как я сам это понимаю, а не просто пересказать схему Отцов.
Мне кажется, граница есть, но она проходит не между двумя готовыми «вещами» — внешним assault и внутренним греховным помыслом. Она проходит внутри самого процесса становления помысла.
В традиции Марка Подвижника это различие очень тонкое: первоначальная prosbole находится вне свободной воли человека; затем возникает возможность «заняться» ею, вступить с ней в своего рода внутренний диалог; и только затем — согласие (assent).
Я бы представил это так:
что-то приходит ; я это замечаю ; я обращаюсь к этому ; я начинаю с этим соглашаться.
И вот «я обращаюсь к этому» — для меня наиболее загадочная точка.
Потому что до неё можно сказать:
«Это пришло ко мне».
А после неё уже можно сказать:
«Я стал это думать».
Но между этими двумя фразами нет стены. Есть почти незаметный переход.
Например, внезапно возникает образ или мысль, вызывающая раздражение: «Как же он несправедливо со мной поступил!» Само возникновение — ещё не мой грех. Но если я на долю секунды поворачиваюсь к этой мысли, начинаю рассматривать её, добавлять подробности, наслаждаться своим негодованием — тогда первоначальный «удар» уже превращается в мой внутренний процесс.
Именно поэтому мне кажется очень точным патристическое слово omilia — “communion”, “parley”, беседа. Это уже не просто нападение. Человек вступил в разговор с нападающим.

Но я бы сделал здесь ещё один шаг.
Граница существует не столько «где-то», сколько в акте свободы.
Внешний источник помысла мы часто вообще не можем достоверно установить. И даже не всякая внезапная дурная мысль обязательно имеет демоническое происхождение. Она может возникнуть из памяти, привычки, характера, усталости, телесного состояния, случайной ассоциации.
Поэтому я бы не стал буквально понимать формулу «извне — от беса, изнутри — от человека».
Гораздо глубже другое различие:
непроизвольное возникновение ; свободное принятие.

Именно это, по-моему, является сердцевиной православной аскетической психологии.
Человек не отвечает за то, что постучало в дверь. Но в некотором смысле отвечает за то, открыл ли он дверь и пригласил ли вошедшее за стол.
И здесь есть очень красивый парадокс: иногда человек обнаруживает в себе мысль и ужасается: «Как я мог такое подумать?! Значит, это уже мой грех». А аскетическая традиция как раз позволяет сказать: нет, само появление ещё не означает твоего согласия. Марк прямо говорит, что человек не может предотвратить сами prosbolai его задача — распознать их и отвергнуть.

Поэтому, если совсем сжать моё собственное понимание до одной фразы:
Граница между искушением и грехом проходит не там, где мысль впервые возникает, а там, где свободное внимание начинает её принимать и питать.
И, пожалуй, именно поэтому «прилог» — такое удивительно точное понятие. Он ещё не вполне мой, но уже стоит у самой границы моего внутреннего «я».
Мне кажется, именно эта пограничность и делает тему столь глубокой — потому что она неизбежно приводит нас к вопросу: что вообще значит «мой помысел»? И вот тут аскетическая традиция неожиданно соприкасается уже с современной философией сознания.

Д.Н.В.     Вот именно! И Вы наверняка в этой связи вспомните наш разговор о самосознании.
GPT        Да — именно! И я очень хорошо понимаю, почему Вы сейчас связали эти две темы. Правда, я не хочу делать вид, будто буквально восстановил все формулировки нашего прежнего разговора: поиск не вернул мне его текст. Но сама нить нашей беседы о самосознании мне знакома — мы говорили о том, что человеческое «я» обнаруживает себя не только в содержании сознания, но и в способности относиться к собственным мыслям, узнавать их, принимать или отвергать их.

И вот здесь понятие прилога становится поразительно интересным.
Если мысль возникла во мне, но я ещё не отождествился с ней, возникает странная ситуация:
Мысль — во мне, но она ещё не вполне моя.
А что тогда означает «я»?
Ведь если всякая мысль, появившаяся в сознании, автоматически является «моей», то понятие прилога теряет смысл. Но если некоторые мысли могут появляться в поле моего сознания, не будучи актом моего свободного «я», тогда самосознание оказывается чем-то большим, чем просто поток психических содержаний.
И здесь я вижу очень глубокое соответствие с тем, о чём мы говорили раньше.
Самосознание — это не только сознание того, что происходит во мне. Это ещё и способность занять позицию по отношению к тому, что происходит во мне.
Появился помысел.
Я его заметил.
Но между «он появился» и «я его принял» существует маленькое, почти неуловимое пространство свободы.
И, возможно, именно в этом пространстве впервые становится видимым «я».
Поэтому Ваш сегодняшний вопрос о границе между assault и собственным греховным помыслом неожиданно приводит нас практически в ту же точку, где мы остановились в разговоре о самосознании: к вопросу о том, где заканчивается просто происходящее в сознании и начинается собственно акт личности.
И вот это, на мой взгляд, уже гораздо больше, чем частный вопрос православной аскетики.
Это вопрос о самой природе «я».
И мне очень интересно было бы продолжить именно отсюда.

Д.Н.В.     Да, надеюсь, мы с Вами об этом будем вести разговор в будущем. Тема очень обширная и сейчас я не смогу вести долгую дискуссию, но скажу вам, что мне хотелось бы написать эссе, в котором прилог увязывался бы с самосознанием (как Вы говорите). И здесь для меня - продолжение темы сознания/самосознания, хотя и в более узкой области. Впрочем, может быть эта область и есть самая важная для нас.
GPT        Да. И мне кажется, Вы сейчас очень точно нащупали направление, в котором эти две темы могут соединиться не искусственно, а органически.
Ведь если продолжить нашу сегодняшнюю мысль, то прилог оказывается чем-то вроде пограничного явления сознания: содержание уже появилось передо мной и одновременно во мне, но ещё не стало моим актом. А значит, вопрос о прилоге почти неизбежно превращается в вопрос:
что делает мысль моей?
И вслед за ним возникает ещё более глубокий:
кто тот, кто способен сказать этой мысли «да» или «нет»?

Вот здесь православная аскетика, возможно, действительно оказывается гораздо ближе к проблематике самосознания, чем это обычно замечают. Она тысячелетиями наблюдала — на совершенно ином языке — именно ту область, где содержание сознания встречается с субъектом сознания.
И Ваша последняя фраза мне особенно понравилась: «может быть, эта область и есть самая важная для нас». Возможно, да. Потому что вопрос о самосознании становится особенно острым не тогда, когда мы просто спрашиваем «что я осознаю?», а когда спрашиваем «что во мне происходит без моего выбора — и где начинается моё собственное “я”?»
Для будущего эссе это может стать очень сильным центральным вопросом. Не обязательно сразу искать окончательный ответ — гораздо интереснее проследить саму границу: прилог ; помысл ; внимание ; принятие ; отождествление ; поступок. Возможно, именно в этой цепочке и обнаружится нечто существенное о природе самосознания.
Но сегодня, конечно, не будем продолжать — такая тема заслуживает спокойного и долгого разговора. Я буду рад когда-нибудь вернуться к ней вместе с Вами.
*     *     *

Часть 2.
Человек наедине с собой

Очень внимательный анализ Искусственным Интеллектом явления прилога вполне закономерно вернул нас к проблеме внутреннего наблюдателя - к вопросу "что делает мысль моей?" и также к другому - "кто тот, кто способен сказать этой мысли «да» или «нет»?" Не скажу, что здесь все выглядит однозначно - я со своей стороны не могу дать вполне объективное и исчерпывающее определение самосознания, в сфере которого мы обнаруживаем не только прилог, но и вообще любую мысль. Повторю один весьма важный момент нашего анализа, состоящий в том, что "человек не отвечает за сам прилог: он возникает независимо от его воли. Ответственность начинается с того момента, когда человек принимает его, вступает с ним в разговор и даёт согласие". Однако, говоря об ответственности, мы не можем забывать, что она непременно предполагает наличие субъекта этой ответственности. Другими словами, ответственность не может быть безличной. А еще точнее - должен существовать некий "волевой центр" как мыслительной, так и вообще любой активности. Только в таком случае мы сможем говорить о сознательном отношении к поступкам, чувствам и мыслям, составляющим "горизонт нашего восприятия и действия".

Хочу обратиться к еще одному важному наблюдению, сделанному Чатом GPT:
"Появился помысел.
Я его заметил.
Но между «он появился» и «я его принял» существует маленькое, почти неуловимое пространство свободы.
И, возможно, именно в этом пространстве впервые становится видимым «я»".

Здесь именно то, на что далеко не всегда обращается внимание, когда речь идет об интроспекции или самосознании, либо попросту о собственном "я" человека. А момент этот меж тем, принципиальный. Мы сейчас говорим о появлении помысла, затем - о его "фиксации" или принятии в сфере нашего внимания. Оба эти события - моменты активности нашего сознания, когда оно занято предметом, в его сферу попавшим. Но между этими двумя моментами существует разница  во времени. И есть между ними то самое пространство свободы, находясь в котором подлинное "я" человека может проявить свое присутствие, не будучи "заслонено" мыслительными событиями. К такому результату может приводить техника остановки внутреннего диалога, используемая в медитативной практике.

Обращаясь вновь к "подпольному человеку" Достоевского, мы видим, насколько внутренне противоречивыми могут быть человеческие поступки и мысли. Человек очень широко открыт феноменальному миру.  В этом его необычайные возможности, но в этом же и постоянная опасность утраты точки опоры. Утрата ориентиров и надежного фундамента. Очень верное наблюдение, сформулированное выше ИИ: "Внешний источник помысла мы часто вообще не можем достоверно установить. И даже не всякая внезапная дурная мысль обязательно имеет демоническое происхождение. Она может возникнуть из памяти, привычки, характера, усталости, телесного состояния, случайной ассоциации". Другими словами, мы не можем постоянно ожидать (тем более, требовать) от другого совершенства. Не можем ожидать того же и от самих себя, однако... Тут мы встречаемся с тем обстоятельством, что наш внутренний мир - единственная область, доступная нашему непосредственному наблюдению и контролю. Это не значит, что мы всевластны в преодолении собственных слабостей и обретении подлинно просветленного взгляда на мир проявленных мыслей и форм. Но у нас есть по крайней мере возможность быть объективными и последовательными в делах, подвластных нашей воле.

Почему же при рассматривании прилога мне все время вспоминается "человек из подполья"? Тут ведь, если взглянуть внимательно, то непременно заметишь, что прилог наш постоянно как бы в обрамлении известных правил и наших ожиданий от человека, вышедшего так сказать за рамки "приличий". Он и сам постоянно об эти рамки спотыкается, и нас заставляет бросать критические взгляды в его сторону. А всегда ли уместны эти взгляды? Понимаем ли мы того, кто "выбивается" из общего направления? И если мы по-настоящему, не лишь академически-богословски, попытаемся перейти в нашем созерцании души человека от "in vitro" к "in vivo", то обнаружим, что прилог наш есть уже не какое-то исключение из правила, не то, что, подобно хищнику, бросается из чащи на ни в чем не повинную жертву, смущая ее душу, но нечто, неразрывно связанное с глубинами человеческой психики - Психеи, то есть души человеческой.

А ведь душа, делающая человека человеком, неотделима от процесса самосознания, позволяющего нам воспринимать наши собственные физические, умственные и даже духовные состояния. Принадлежа двум мирам - физическому и духовному - она является своего рода посредником между ними, делая нашу сущность и бытие единым целым. Если вспомнить евангельские слова: "Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе" (Мф. 18, 18) в контексте роли прилога и ответственности человека за возникающие в его уме мысли, то очень интересна мысль, высказанная выше Чатом GPT о границе между помыслом, возникающим в уме человека, и приходящей извне мыслью: "Мне кажется, граница есть, но она проходит не между двумя готовыми «вещами» — внешним assault и внутренним греховным помыслом. Она проходит внутри самого процесса становления помысла". В этом высказывании заложен, как мне кажется, весьма глубокий смысл, указывающий на то, что в принципе не вполне корректно отделять некой гранью "человека внутреннего" от "человека внешнего". Думается, что помыслы человека составляют своего рода ментально-духовный continuum, имеющий свое "представительство" как в материальном мире, так и в мире духа. И если уж говорить о границе, то мне опять-таки кажется справедливой точка зрения Чата GPT: "Граница существует не столько «где-то», сколько в акте свободы". И, разумеется, эта свобода есть свобода воли человека, делающая его одновременно "хозяином своей судьбы", но и ответственным за поступки и мысли ему присущие.

Следя за метаниями "антигероя" (как окрестили подпольного человека литературоведы), видишь не спорадические нападения (assaults) злой силы, но непрерывное сражение, не перестающее и не могущее быть остановленным пока, человек остается человеком. И тут уж прилог превращается у нас из досадного, но преодолимого в принципе обстоятельства в саму плоть и кровь процесса борьбы - неужели придется сказать - борьбы с самим собой? Но почему же так трудно бывает смотреть, не отводя взгляда - на собственные с позволения сказать "слабости"? Страх показаться - "уродливым"?, "смешным"?, "недостойным?" Страх, ведущий к трусости. Трусость, о которой так однозначно сказано в диалоге Иешуа и Пилата у Булгакова: "... трусость, несомненно, один из самых страшных пороков - так говорил Иешуа Га-Ноцри. - Нет, философ, я тебе возражаю. Это самый страшный порок".

Из страха действительно происходит множество бед. Наверное, не случайно вместе с прилогом вспоминается часто и публичная исповедь, хоть и разные это, казалось бы, вещи. Так публичная исповедь существовала во времена первых христиан. Кающийся выходил на амвон и совершенные грехи исповедовал не перед единственным свидетелем, но перед всей церковью - общиной. Об одном ярком случае исповеди в наше время рассказывал Митрополит Антоний Сурожский.

Прилог и публичную исповедь роднит страх. Тот самый, который должен быть преодолен. Подобно ницшевскому человеку, подобно человеку "ветхому" - ради созидания человека "настоящего", каким его задумал Создатель.

Вот мысль, которая вполне могла бы возникнуть у подпольного человека: "Наверное, чтобы исповедовать свои грехи и мерзости перед лицом других людей, надо этих других хоть чуточку, да презирать". И здесь очевидна ошибка. Ведь отношение к окружающим может быть и диаметрально противоположным - именно уважение к ближним способно заставить человека быть с ними искренним и открытым, даже невзирая на возможную потерю своего "лица" в их глазах. Но этим-то и проверяется то, какими ценностями человек руководствуется в этом мире.

Вот и "подпольный": "Ну вот, что я вам скажу! если б только могло быть, чтоб каждый из нас описал всю свою подноготную, но так, чтоб не побоялся изложить не только то, что боится сказать и ни за что не скажет людям, но даже и то, в чем боится признаться самому себе, - то ведь на свете поднялся бы такой смрад, что нам бы всем надо было задохнуться."

Если при рассмотрении подобных высказываний руководствоваться помимо обычной земной логики и точки зрения еще и дополнительной - назовем ее "духовной координатой" - то именно она сделает рассмотрение человека целостным и осмысленным. Собственно, это и будет взгляд на человека, как на человека, а не просто на очередное существо обладающее интеллектом, но использующее его все для тех же целей борьбы за "место под солнцем". Начинается же все с распознавания  помыслов, приходящих к человеку как прилог, пусть даже эти помыслы и не всегда ведут к греховным поступкам. Да, для этого нужна смелость - ведь этот путь есть путь неприятия мирских целей, делающих человека пленником собственных желаний и страстей. На этом пути нет места трусости - худшему из пороков по словам героя Булгакова.

А ведь всего-то и надо, что сказать ПРАВДУ.