Игрок Глава 21

            Начался учебный год. Снова учёба и волейбол. Женька дал себе слово добросовестно учиться и ближайшую сессию сдать на отлично. И действительно, первое время он учился, вкладывая все свои силы. Результат не замедлил проявиться. Все зачёты были сданы на отлично и главное - досрочно. Женька усиленно готовился к короткому зимнему отдыху между семестрами. Он скучал по Лёвке и очень ждал его возвращения домой хотя бы на несколько дней.
 Лёвка же катался по всей стране, на разных поездах и в разных направлениях. Домой заезжал на день или два. Когда Лёвчик рассказывал о своих путешествиях, Женькино сердце рвалось в клочья, ему до боли хотелось бросить учёбу и укатить вместе с другом куда глаза глядят. 
Как-то зимой друзья неожиданно столкнулись на улице. Было морозно, люди спешили кто куда, кутаясь в шарфы и подняв воротники, пытаясь закрыться от пронизывающего, ледяного ветра.

          – Лёвчик, Лёвчик! Привет, друган! Давно прибыл? – радостно схватил подельника в охапку Женька, слёзы внезапно подступили к глазам, хорошо, что можно было всё свалить на ветер, – А я тебя жду, жду.

Лёвка быстро огляделся по сторонам, широко улыбнулся и мягко стукнул кулаком в грудь Женьки.

          –  Здорово! Рад тебя видеть. Давай куда-нибудь спрячемся, холодно, – пояснил он, – здесь за углом пивнушка есть. Заскочим?

          – Как скажешь, брат. А может домой? Мои все сейчас на работе. А ты чё зашуганный какой-то?

          – Работают твои ещё? Здоровы? – не отвечая на вопрос подельника, поинтересовался  Лёвчик.

          – Да, да! Здоровы, всё хорошо. Ну, идём скорее!

Лёвка минуту сомневался, в итоге, решительно тряхнув головой, ответил:

          – Нет. Давай лучше сюда, – повернул он за угол.

Над входом красовалась вывеска «У Вени», вход был с обеих сторон закрыт железным заграждением, чтобы никто не мог случайно рухнуть вниз.
Они спустились по ступенькам в подвальное помещение, где было довольно тепло. Столики почти все были заняты. Народу у прилавка толкалось порядочно. Мужики гудели, как растревоженный пчелиный рой. Кто-то сетовал, что в кружках много пены, кто-то ругался, что пиво слишком тёплое, кто-то пенял пышной, крашеной хной, рыжеволосой продавщице, что пива не доливают в кружки и притом регулярно. Она успевала прокуренным, хриплым голосом отвечать всем практически одновременно, вытирая между делом грязным фартуком руки, смахивая не свежей, застиранной тряпкой рыбную чешую со столиков прямо на пол. Деньги она считала в руках и кидала их в большой карман того же фартука, обтягивающего её упругий живот.

          – Возьмём по кружечке? – спросил Лёвка.

          – Да ну, в этой тошниловке ничего в рот не полезет. Может во «Встречу»
 поедем?

          – Не могу. В розыске я. Не хватало ещё так по-глупому в лапы ментам попасться. И так, как заяц, ношусь по всему Союзу. А я уже привык к такой жизни, внимания не обращаю.

          – В розыске??? Я думал, сочиняют. За что? И что значит «привык»? Ты раньше грязь на дух не переносил.

          – Как, за что? За тунеядство. Я ж официально не работаю. Они мне деньги прислали на переезд. Ждали меня. А я им деньги обратно отправил. Только два месяца вольно попрыгал, а теперь всё, в бега подался.  Такое у нас законодательство: вовремя к работе не приступил, значит тунеядец. Так-то, браток. Сегодня вечером уезжаю, не могу задерживаться. Ты, брат, по-дружески, за бабулькой моей пригляди, помогай ей, если будет надо. А грязь… Я   тебе так скажу: люди, брат, ко всему привыкают, поверь, – как-то грустно сказал он, – вот думаю: куда бы слинять, чтоб они от меня отвязались.

Женька клятвенно пообещал другу позаботиться о его бабушке.

          – Лёв, ну, расскажи о жизни своей. Как ты справляешься с этим? Где живёшь, играешь где?  Как, вообще?

          – Ну, в основном на колёсах. Документы новые жду. Паспорт на другое имя и трудовую. Один толковый художник делает. Малюет на совесть. От настоящих документов не отличишь. Потом легче будет. В этой жизни всё можно сделать, было бы бабло. Понадобится – пластическую операцию сделаю и другие документы. Я раньше даже не представлял, как это трудно, всё время бегать и прятаться.  И капризничать, когда ты в розыске, особо не приходится. За съёмное жильё надо платить в два, три раза больше, чем обычно. И не покочевряжешься уже. Плати сколько сказали и скорее, пока не передумали. Бывает, конура вроде собачьей, без тепла, без туалета, а цена как за царские покои. Хочешь плати, не хочешь - вали куда подальше, никто не заплачет. Короче, никто с нами – беглыми не церемонится. Жизнь, когда ты в розыске и жизнью не назовёшь, волчье существование. Как в тюрьме говорят: «не плачь, не бойся, не проси», не поможет. Играю?  Да, где придётся. Знаешь, друган, люди, оказывается, всё могут: есть, что придётся, спать даже стоя, а уж играть! И в подсобке, размером метр на метр, и в песочнице, и в осеннем промозглом лесу на капоте машины, даже в очереди за дефицитом и много ещё где. Нужны только карты и деньги. Ночевать тоже приходится где попало, иной раз весь вечер ищешь, где приткнуться: на пыльном чердаке или в вонючем подвале с крысами.  И деньги есть, а никуда не сунешься. Поезд пока лучшее место. Вот и мотаюсь по стране под перестук колёс. Но и там на «засаду» легко нарваться.

          –  Как, с крысами? – Женька встретился с усталым взглядом Лёвки, – Да,
брат, тяжело тебе сейчас. А может, ну, игру эту? Может, лучше работать, как все?

          – Пробовал. На два месяца выдержки хватило. Не могу я смирно «в стойле стоять»! Прямо на ходу тиной покрываюсь. Дышать нечем. Бросил, опять играть стал.  Нет, мне эта жизнь беглого больше нравиться, чем «под кнутом». А как за игру сел после двух месяцев воздержания, чувств чуть не лишился от радости. Такой кайф! Будь, что будет. Игрок я, Жека, игроком и останусь.

          – Как трудно тебе, брат! А меня в октябре как раз в ментовку вызывали. Спрашивали про тебя. Я сказал, что общались мы с тобой мало и где ты, я не знаю. Сказали, что разыскивают тебя, я не поверил.  У нас тогда драка большая случилась между волейболистами, чуть не мочканули одного, здорово покалечили. Еле очухался. Я там не участвовал, в санаторий к родителям ездил, проведать. Ну, и природой полюбоваться. Повезло, в общем. Так что меня быстро отпустили. А ты, выходит, в бегах?

          – Да, ладно, всё потихонечку. Немного уже приловчился. Хотя в этот раз тяжко было, менты и работать не давали не давали, и очень опасался, как бы вовсе не закрыли. Рыскали по вагонам туда-сюда сутками, как с цепи сорвались.

          – С чего это? Неужели из-за тебя? –   удивился Женька.

          – Да, нет. Там фигня одна приключилась. Из-за игры два офицера крепко поцапались, ну и постреляли друг друга из табельного, придурки. Такой кипишь поднялся!

          – На глушняк, что ли?

          –  Одного капитально зацепило. Сразу в реанимацию отправили. А в общем, оба тогда ещё живы были. Правда, крови много потеряли. Проводниц перепугали.  Ментов  хренова туча понабежала! На станции, что ближе всего оказалась, этих вояк с поезда сняли и в медсанчасть увезли, а вместо них на маршрут ментов человек десять сели. Ну, и работа сразу остановилась. Я попробовал на встречный поезд перебраться. Только и там контроль усилили. Теперь месяца два-три бесноваться будут, пока это происшествие немного забудется. 

Увидев, что Лёвка засыпает на ходу, Женька стал звать друга домой к себе.

          – Лёв, пойдём ко мне. Поспишь немного, устал ты. Поезд у тебя когда?

 Лёвка согласно кивнул головой и пошёл за Женькой. Они вышли из пивнушки. На улице сгустились студёные сумерки, постепенно окутывая заснеженный город колючей, морозной мглой. Торопливо парни двинулись в сторону Женькиного дома.  Войдя в квартиру и быстро помыв руки, Женька живенько стал накрывать на стол, извлекая всё съестное из холодильника. Он поставил суп на плиту, одновременно жарил яичницу и грел чайник.

          – Сахар закончился, блин!  Но, ладно, варенье где-то есть, вишнёвое, кажется, или смородиновое.

          – Варенье – это хорошо. А что ты о себе мне ничего не рассказываешь?

          – Так чего рассказывать? Играю редко. Это не Ялта и даже не Сочи. От беспробудной тоски волейбол спасает. И учусь в поте лица.

          – Ну, понятно.  Кстати, о Сочи. Ты знаешь, хотя бы, что у тебя сын в Сочи растёт? Такой классненький карапуз. И зовут его Женечкой.

          –  У меня? Сын? –  Женька чуть не поперхнулся чаем, – С чего ты взял?

          – Я был в Сочи в октябре. Любу с малышом видел. Полгодика ему было.
Славный такой пацанчик. А ты не знал?

          – Нет. Откуда ж? А может не мой он?

          – Я что, считать, по-твоему, не умею? И Любе я верю, такие как она, врать не будут.

          – И чё теперь делать?

          – Ты уже здоровый лоб. Думай, что тебе делать. Ладно, я спать, через полтора часа разбуди, – Лёвка прикрыл глаза и моментально засопел носом.

Женька сидел за столом на кухне и силился осознать новость. «Я – папа… Я – папа? Как это? У меня есть сын?  Маленький такой сыночек? Странно, 
казалось бы, я должен радоваться, а внутри пусто, совсем… Что делать-то теперь?  Может, рассказать маме?» – он обхватил голову руками, продолжая обдумывать сообщение Лёвки.
 Вернулись с работы Женькины родители, внеся в квартиру морозную свежесть. Женька метнулся в коридор, приложив палец к губам.

          – Лёвка у нас. Спит. Похоже, прибаливает он, но скоро уйдёт. Поспит немного и уйдёт, – виновато сказал Женька.

          – А почему у нас, а не дома? – удивилась мама.

          – Так получилось, мам. Бабули его дома не оказалось, а он свой ключ потерял.  Не мог же я выгнать его больного.

     Мама, укоризненно взглянув на сына, скрылась в своей комнате. Она не приветствовала общение сына с Лёвкой, говоря, что от него всегда веет чем-то опасным. И Женька тщательно скрывал от родителей свою дружбу с Лёвкой, хотя было это непросто.
Мама, конечно, в нашем институте всё разузнала про Лёвку ещё тогда, два года назад. Узнала, что сирота он, живёт с бабушкой, и про то, что он очень хорошо учится. На какое-то время успокоилась, но её настороженность к нему не исчезла. Она пыталась как-то объяснить сыну, что друзей следует выбирать особенно тщательно. Но, куда там!  Женька уже был прочно очарован другом.
     Отец, как обычно, особого интереса к делам сына не проявлял. Он был полностью увлечён делом всей своей жизни – космологией. Работал в педагогическом ВУЗе преподавателем физики и астрономии, а вечерами сидел над диссертацией, темой которой была история Рождения Вселенной в результате Большого взрыва около 13, 8 миллиардов лет назад. Только вот закончить её он никак не мог. Мама работала в том же институте заведующей библиотекой. Они всегда уходили на работу и возвращались с неё вместе.
Спустя полчаса Женька проводил друга на вокзал. Он просто скрытно следовал за ним до вокзала. Как Лёвчик садился в поезд, он наблюдал из-за колонны.

     Приближался Новый год. Женьке было тосклив Он написал Любе поздравление с Новым годом и пару писем. Она откликнулась сразу. Подтвердила, что у него действительно родился сын, и даже прислала фотографию ребёнка.
При этом она ни в чём не обвиняла его, писала, что виновата только она сама, слишком любила тогда, ничего и никого вокруг не видела.  Люба писала, что по-прежнему любит его и очень хочет, чтобы он приехал хотя бы взглянуть на сыночка. Женька отправился в Сочи сразу после встречи Нового года. Но не рванул напрямую к Любе, а потопал в первую очередь на пляж, зачем и сам не знал, «только краем глаза взглянуть, как там в это время года». Так он думал. Хотелось увидеть кого-нибудь из своих знакомых, вдохнуть морского воздуха и чуточку прежней счастливой атмосферы.
     Зимний пляж кардинально отличался от летнего. Он выглядел меланхолично.
Море катило свои тяжёлые, мощные волны на берег, словно штурмовало кромку льда. Под ногами хрустела подмёрзшая галька. Несмотря на глухой, монотонный шум прибоя и свист ветра, казалось, что пляж объят тишиной и дышит покоем. От дыхания чистым, прозрачным, воздухом, наполненным йодом, солью и морозной свежестью приятно покалывало нос. Людей практически не было. Изредка пробегали редкие прохожие, в основном, собачники с питомцами. Какой-то фотограф искал удобную точку, чтобы сделать удачный снимок. Женька постоял возле того места, где всегда находился летом шезлонг Артиста и отправился к Любе.
 
     Дома были все: Любина мама, бабушка, сама Люба и малыш Женечка. Люба очень засмущалась, раскраснелась от волнения. Взяла ребёнка на руки и пошла в свою комнату. Женька, опустив голову, под тяжёлыми, неприветливыми взглядами мамы и бабушки, прошёл за ней вслед. Люба поступила всё-таки в медицинский институт на терапевтическое отделение. На столе были разложены толстые справочники по медицине и тетрадки с конспектами. На протянутой верёвке сверху сохли ползунки и пелёнки. Женька пробыл у Любы совсем недолго.
Разговор был нелёгким. Жека положил на стол деньги: две тысячи семьсот рублей, всё, что наскрёб за последнее время в играх, оставив себе только сотню на проживание здесь и обратную дорогу. Люба взглянула на эти огромные деньги и слёзы просто хлынули у неё из глаз. Она сразу поняла, что чуда не произойдёт и Женька, может быть, больше никогда в жизни не переступит этот порог. 
Сыночек на руках у Жеки, глядя на мать, тоже разревелся. Люба стала его успокаивать, слушая бормотание своего любимого, о том, что ему ещё предстоит учиться почти два года и он не сможет остаться с ними, но обещает помогать деньгами. Потом он иногда посылал Любе неплохие суммы. Но время шло. И та единственная встреча с сыночком постепенно меркла в памяти. Писем больше не было. Евгений не знал тогда, увидит ли он когда-то их снова, своего сына Женю и его мать Любу.  Тогда ещё он многого не знал, что ждёт его впереди.
Не знал он и о том, что та их встреча с Лёвкой, когда столкнулись они на морозной улице, тоже была последней.
     Убили Лёвку в поезде такие же картёжники-гастролёры. Выиграл он тогда очень много и противникам это, конечно, совсем не понравилось. Зарезали друга. Причём, очень цинично: двое держали, а третий наносил удары ножом в живот. Потом сбросили с поезда, когда состав переезжал по длинному мосту реку Уса, приток Печоры, находившемуся близ города Усинск республики Коми. Случилось это в самом начале лета, когда Женька сдавал сессию за год и ёрзал от нетерпения встречи с другом. Мост был длинным, река широкая и с быстрым течением.
Нашли его не сразу, со множеством ножевых ранений, обезображенного и пролежавшего в воде почти месяц.
     Узнав о смерти Лёвки, Женька просто обезумел от случившегося. Весь мир для него стал одной ледяной пустыней, где никто не видел его огромного горя. Никто не понимал его, не слышал, как рыдает его душа. Он почти не спал и ничего не ел шесть суток, не на шутку напугав родителей. Его разум отказывался верить, что Лёвки больше нет, хотя он присутствовал на похоронах и видел гроб.  Но, его открывать не разрешили. С фотографии на всех смотрел Лёвка, словно проверял, кто пришёл проводить его в последний путь. А Женька не верил в происходящее.
В памяти постоянно возникало то звёздное небо, которое они рассматривали, лёжа на малюсенькой отмели, посреди моря. Слышались какие-то отрывки из их прошлых разговоров, шутки и приколы, понятные только им. Он слышал Лёвкин голос или часами смотрел на телефон, представляя, что друг сейчас позвонит и, рассмеявшись, скажет, что это была шутка, розыгрыш.
Страшно переживал. Почернел лицом и упал духом.
     Он прекрасно понимал, что такого друга и учителя никогда больше у него не будет. Лёвке было только 26 лет. И теперь Женька прокручивал в голове, что мог предпринять он, чтобы предотвратить смерть Лёвки. И никакого вразумительного ответа найти не мог.

Продолжение: