Аромат кофе

 
           рассказ
Мы возвращались с женой после летного отпуска с благолепных берегов Крыма.  Билетов обратно на купейные места   приобрести не удалось, и мы ехали в плацкартном вагоне.  На боковых местах вдоль  прохода нашего плацкартного проема расположились приятные попутчики, муж с женой. Он все время разговаривал с кем-то по телефону о работе. Она, похоже, домашняя хозяйка любезно общалась с моей женой.  И все бы хорошо, только в нашем плацкартном проеме на верхних полках лежали папа с сыном. Сынок лет тридцати пяти лежал надо мной  и все время молчал. Папа лет шестидесяти с небольшим лежал над женой и  говорил нечетко и явно с преобладанием чего-то булькающего от картавости в дефекте речи. Я не все понимал, что он говорил, а когда просил повторить сказанное, тот с пренебрежением замокал. И все бы ничего, но они оба так храпели, что нам соболезновали проходившие мимо пассажиры вагона, которые двигались в туалет или в вагон-ресторан. И один из них, весело послушав эти мотоциклетные трели, даже спел нам давно известную  веселую песенку про соседа, который играет на трубе. Ему-то было хорошо петь и веселиться, а нам предстояло с ними провести ночь и  спать. И это было бы все ничего, но от обоих так воняло потом, въевшейся в одежду и личной затхлостью, что нам с женой хотелось от них куда-нибудь сбежать. Кроме того, от их носок и от них самих шел  едкий запах  давно не свежих вещей, который можно было назвать удушающим, тошнотворным и смрадным.  Думаю, именно поэтому моя жена не любит ездить в плацкартном вагоне.  В купейных вагонов таких персонажей не случается. Там запахи лучше и приятнее.
Во время поездки мы, конечно, мучились с ними и  днем, и ночью, потому что они спали и храпели постоянно. Еще при посадке старший из них сказал нам, что я, позже переосмыслив, понял, чтобы мы на столике ничего не оставляли, потому что он будет наступать на него ногами, так как иначе на вторую полку не залезет из-за чрезмерно шарообразного строение тела  и небольшого роста.  В чем я сам убедился, когда папа, пыхтя и сопя, спускался в туалет, наступая на стол ногой, одетой в вонючий носок, а, вернувшись из туалета, наступал на нижнюю полку, стол и, оттолкнувшись от столешницы, лез выше. Говорить им при этом о деликатных моментах жизни  было бесполезно. Это стало понятно по тому, как папа смотрел на всех вокруг  исподлобья недружелюбно и угрюмым носорогом.
Оба были невысокого роста и полные во всем местах.  Папа к тому же обладал несуразным  вздутым животом, который ему мешал нагибаться. Когда он слезал вниз и надевал ботинки или поднимался наверх, то издавал паровозные пыхтящие звуки, покрякивал   и стонал. Все это, связанное с соседями, над нами с женой так довлело, что мы с трудом их переносили. Другие соседи с боковых  полок на нас смотрели так, будто были полны сочувствия. И женщина даже мне тихо сказала, что не понимает, как моя жена может их терпеть и спать на своем месте. Над ней лежал папа с красной мордой пьющего и несговорчивого человека.  Я ей ничем не мог помочь, так как сынок хотя и храпел меньше, но являлся молчаливой копией папы.  Когда я папе что-то говорил, что, мол, на стол нехорошо наступать ногами, что он не для этого служит, тот делал вид, что не слышит  и по-прежнему наступал на стол вонючим, давно нестиранным, потным носком.  И мне каждый раз приходилось мокрой салфеткой протирать стол в том месте, где тот наступал, чтобы удалить запах и его сальные следы. Если тот во время нашего приема пищи начинал спускаться вниз, я сдвигал газету со снедью в сторону. И тот, наступая на освободившееся место,  сопел, говорил всем вокруг что-то нелестное своим булькающим от картавости голосом.  И мучились мы с ними вечер, ночь и  день. Они ничего не ели и только пили, нащупывая на багажной полке  над собой бутыли со сладкими напитками и  газированной водой. Днем перед приездом они неожиданно ближе к полудню вдруг собрались подкрепиться и оба спустились на нижнюю полку и уселись рядом с женой. Папа послал сына за кипятком, открыл какую-то продолговатую банку, на которой я прочитал «кофе», и тут началось.  Папа сыпал рассыпчатое кофе из  банки ложечкой в кипяток стакана, размешивал полученный напиток, после чего они оба, сёрая, с громким причмокиванием, принимаясь пить это самое пойло, то есть кофе. Хотя пойлом я это не назвал, потому что в тот же миг превратился в человека, кайфующего от обоняния налетевших ароматов.
Я признаться,  не рассмотрел банку с кофе с коричневыми пятнами, как у  жирафа и, конечно ничего у несносных попутчиков не расспросил. И что это за кофе, где они его взяли я так и не узнал. Но это кофе, спустя годы не давало мне  оставаться спокойным. Этот запах приводил меня в такое ласковое состояние восторга, что я вдыхал его и не мог надышаться этими ароматами. Иначе и сказать не возможно. Я им все готов был простить и вонь от носков,  и неопрятный внешний вид, жуткий храп и отвратительную манеру держаться с непонятным, ущербным достоинством.  Это все я, спустя годы,  не помнил и не хотел ни за что вспоминать, а чарующий  аромат распространявшегося по вагону кофе запомнил так, что постоянно к нему возвращаюсь, чтобы испытать ароматное благородство напитка и поставить себя на его уровень естества.
Из вагона мы выходили вместе. Они несли с собой вещи в авоськах и целлофановых сумках. Оба неопрятные, вонючие отвратительные. Но кофе, который они пили, как ни странно, смягчало и даже изменило мое отношение к ним. Запах этого кофе ходил по вагону и перебивал вонь, которая исходила от наших несуразных попутчиков. И от этого наш вагон как будто преображался.
Теперь я часто пробую разное кофе, ищу такую же банку и не нахожу. Эта цилиндрическая банка, заметно  вытянутая вверх и похожая на миниатюрный тубус с коричневыми пятнами по белому фону, так и стоит у меня перед глазами. И я боюсь одного, что умру и не попробую то кофе, которым они  угощались.

Всего-то  одна банка кофе, удивительный аромат благородного напитка  и все как будто  перевернулось.