5. Вечеря

Рассказ

Подходил к концу рабочий буден. Начальник отдела Бобров тихо исчез. Инженер отдела Аничкин ровно в семнадцать тридцать, выжимая последние минуты из часов, вылетел за дверь стремительно, как с катапульты. Старший инженер Базуев не торопил время. Сидел за рабочим столом и лениво складывал в стопку ворох бумаг, которые пылились на нем, бывало и неделями. В окно сливались последние солнечные зарницы. Обои кабинета от них отмигивали блеклой синевой замысловатых вензелей. Окну надсадно кланялся тополь, упоительно шелестя сухой позолотой листвы. За дверью, по коридору, с торопливым шепотом убывали то мужские ботинки, то стучали, задорно семеня, каблуки женских туфель.

Базуев сидел в ожидании Воскобойникова. Много лет Воскобойников работал технологом на водоочистных сооружениях, а Базуев работал с ним сменным инженером. Прошло несколько лет, и судьба вновь свела их в одно учреждение.
Старший инженер производственного отдела Геннадий Константинович по взаимной договоренности должен был посетить уютный кабинет сельхоз отдела. Впервые два старых знакомых и коллеги наметили здесь провести междусобойчик, для производственных отношений, мягко говоря, странный, а для их взаимоотношений казалось естественным, однако с некой изюминкой. Оба они имели склонность к литературным потугам. А сегодня решили о них посудачить.

Воскобойников сразу же объявился, как только в управе все намертво стихло. Лицо смотрело на Базуева открытым пронзительным взглядом с чуть удивленными выцветшими бровками, губы нервные и тонкие улыбались. Он всегда имел какой-то тщедушный порхающий образ. В сероватом несколько затертом, но глаженом костюме стоял вытянувшись в струнку с черным тонким дипломатом в руке, словно маленький оловянный солдатик. А энергии солдатику было не занимать.

- Не поверишь, давненько душа так не трепетала, чтоб выплеснуть из себя для чьих-то ушей свою литературную похоть и усладу! – начал он, проносясь самолетиком мимо и плавно приземляясь за стол у окна, на место начальника отдела. - Серость окружающего мира, его узкорефлексия подавляет, и я задыхаюсь, как рыба без воды.
- А я провалился в диалектику своих перспектив, - перебил крылатые помыслы собеседника Базуев, - а может и тупиков…
У Воскобойникова ресницы взлетели под лоб и на мгновение замерли.
- Даже так?.. Тогда поясни? Даже тупики порой со скрипом открываются, - но после сиюминутной паузы его осенило. - А да, я, кажется, вижу насквозь твою трепещущую душонку. Тебя оглоушило предложение Иванова?
- Какое? – вскинул Базуев удивленный взор.

Воскобойников торжествующе и победоносно вскочил со стула и пальцем погрозил.
- Ты думаешь, никто не знает, что Иванов хочет тебя двинуть на главный отдел управы – производственный?! Плохо знаешь нашего брата. Везде тотально все пронюхивается! И невиданное дело, я – прожжённый боец производственного процесса, почти Гуру, буду ходить под тобой?..
У Базуева почти выкатились глаза. Он даже в протестном порыве привстал.
- Но ты шептаться умеешь – твой конек. Так нашепчи Иванову…
А Воскобойников, как ни в чем небывало подошел к нему и, обнимая его, продолжил:
- Буду ходить под тобой, мой друг, буду! Куда ж я денусь. Карьерой я давно не болею. Не до жиру – быть бы живу…
- Но ты, Константиныч, эквилибрист! – осаживаясь на стул, промолвил тот. – Я же имел всего лишь предложение. И скажу по секрету, даже два!
- Так-так, любопытно! – присел на соседний стол, сложив руки на грудь тот.
- После моих лекций с работниками «Водоканала» Иванов принес мне дипломный проект студента из Сельхоза и дал задание накрапать рецензию. Вскоре пришла завкафедры гидравлики Алябьева и предложила должность старшего препода. А теперь вот Иванов вербует.

- Да, с такими перспективами может вскружиться голова от переизбытка амбиций, - заулыбался радушно Воскобойников. – Сочувствую!
- Да не сочувствовать надо, а впору траурный марш играть…
- Что ж так безнадежно?
- А перспективы-то все липовые. Куда не кинь всюду клин.
- Поясни?
- По кафедре гидравлики пояснять проще некуда. Зарплаты в системе образования курам на смех. Для мужика – рабский труд! Вот и вся недолга. А здесь другое, - Базуев откинулся на стул, глубоко вздохнул, - это вопрос экзистенциального порядка.
- Ух ты!
- Да-да, Константиныч, ты, что не видишь куда катится страна. Невдомек, что ли? Из каждого утюга кричат: «непосильная государству надстройка – бюрократия. Чиновничество - помеха развитию, беспредел и коррупция». Сейчас на таких, как мы будут отыгрываться, хоть мы и пешки. Или потому, что мы пешки. Но мы в отряде многомиллионного чиновничества. Так, что связывать жизнь со структурой без пяти минут обнуляемой – утопия.
 
- Ох, куда ты забрел. А самое главное как иезуитски дерзновенно, – повисла тишина, но поразмышляв, завершил:
- Пожалуй, ты верно заметил – душком подобного рода несет. И какой-то немой ропот невольно слышен среди нас. Нотку горькую ты озвучил. Зорко в даль глядишь, Виктор Викторыч. Сокол, нечего сказать. А я не разумею, живу сиюминутной радостью, и не насилую попусту свои нервные окончания. Профессиональному скитальцу всегда найдется место в нашей системе.
Он вернулся к окну, сел за стол и достал листки исписанной бумаги.
- Все же, призываю тебя к высокому, к музе души. Мы сговорились о литературных бдениях – значит прочь весь мусор жизни. Воспаряем чувства златоустым искусом слов.

Из футляра нервно достал очки и одел. Листок задрожал в его руке.
- Послушай, мой друг. Как и сговаривались – о природе. Назвал «Осень». «Стояли последние погожие дни октября. Солнце поднималось невысоко, грело слабо. Небосвод растекался алмазной синевой и утопал в какой-то суровой застывшей глубине. Опушки смешанного леса покрылись черепичным слоем пожухлой листвы. Редкие всполохи солнечных бликов отражались от бриллиантовой россыпи росы и оживляли утренней свежестью их пожелтевший ковёр. Ленивые берёзы и оскудевшие клёны, простирая к небу поблёкшие разлапистые ветви, виновато покачивались, стесняясь своей бесстыдной наготы. Даже распахнутые зелёные кроны сосняка поблёкли, а рваные плеши земли рыжим суглинком оставляли свою печать уходящего лета. Птичий прощальный щебет ласкал громким многозвучием унывающий лес, наполняя колыбельной мелодией его осеннее тревожное засыпание. От порыва ветерка охнул пёстрый лес, - на слове «охнул» указательный палец взлетел вверх. - Издалека донёсся вязлый хрип умирающей сосны, - от удовольствия он томно прикрыл глаза. - Приходила не только пора какой-то сумрачной печали и увядающих желаний, но и загадочно-тайных вдохновений». С закрытыми глазами он откинулся на спинку стула и, кажется, заснул.

Базуев сидел как бы под впечатлением и в унисон на память вставил свое, но мягко и тонко, дабы не разбудить спящего:
- «Небо смотрит ясным взглядом, а редкая чайка в сиянье солнца утопает. Речка, мерцающая на солнце, стеклом расплавленным бежит. Слышен отдалённый раскатистый шум стремнины. Бирюзовые перекаты изменчивых течений ухлюпами выбрасывают валики на зализанный щебень. А рядом у кромки русла, над дряхлыми корневищами деревьев, вросшими в смесь супеси и гравия, лежит ковром трава в холодном серебре. Облые шапки гор, покрытые сплошь почерневшей зеленью крон пихты, похожи на спящих гигантских медведей, привалившихся у ручейка.
Дыхание устанавливается глубокое и лёгкое».

Воскобойников проснулся и заявил:
- Слушай, мой друг, мы дополняем друг друга, а это в литературе нонсенс. Мы пишем как под копирку и с аналогичным вдохновением и стилем?!
- Да, хоть мы и поэты прозаические, но Пушкин о поэтах сказал: поэты «рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв». Видимо ты прав, схожие пейзажные прозрения. Но все же, вдохновение есть «признак Бога», «чистое упоение любви поэзии святой»… Надо согласиться с тем, что призвание человека творящего обогащать божественную жизнь. Бог с человеком больше чем сам Бог. Есть зов человека, чтоб Бог родился в нем. Но есть и зов Бога, чтоб человек родился в нем. Это и есть тайна христианства и тайна Христа. Тайна не подвластная, например, мистике индусов.
- Бердяевщина все это. Да, я верю в божественную природу творчества, но, вот же парадокс, не в Бога! Я одеревеневший атеист и скептик. Если и есть во мне какая-то вера, то это вера в диалектику, в социалистическую универсальность общественных отношений.

- Да, ты тоже охмурен «социализмом с человеческим лицом»? Я до недавнего времени тоже впадал во фразеологическую кляксу генсека. Но, к сожалению, он гадает на кофейной гуще.
- А может это и есть тот путь нашей цивилизации, который разрешит непомерный ворох проблем, рожденный коммунистическими догматиками. Только не понятны действенные пружины, открывающие социализму это «человеческое лицо». Проблема и есть в этом, как сохранить социальные вершины творчества системы, при этом избавившись от принуждения и, в то же время от беспредельной свободы. Ведь что понимается массами под словом «свобода»? Не свобода духа, а либеральный беспредел. Человек не может жить в обществе свободным от него. На страже государства всегда должен висеть Дамоклов меч. И не столько даже над банальными уголовниками, сколько над необузданной природой человеческой, защищая этим свободу духа. А мы сейчас распинаем в утрированном виде простые законы государства, разбрызгивая слюной кричим о тоталитаризме, о кандалах несвободы и так далее.

- Мне наше время напоминает бесплодные шатания интеллигенции и всякого купечества, буржуа, погрязших в витиеватом и пустом словоблудии из романа Горького «Жизнь Клима Самгина». И это, прости, но не в твой огород камень.
- Да-да, не только посмотрел, но и читал. У меня издание пятьдесят шестого года…
- Так вот, времена разные, а события до боли знаковые и сопоставимые. Может потому еще, что одинаково Великие. И потому, что наш словесный блуд становится вершиной существования и движущей силой его.
- А что ж ты хотел? С неизменной последовательностью опять гор нагородим, и стихия жизни вновь нас затянет в какой-нибудь революционный омут.

- Знаешь, что больше всего задело меня в романе? Оторванность от жизни самого автора! Да, эпопея без сомнения величавая. Но читаю, смотрю фильм и не верю. Люблю и не верю – вот же парадокс. Не верю, что вся многоликая череда персонажей изъясняется не просто своими умозаключениями, высокой степенью образованности и знаний, но и глубокомысленными отголосками чьих-то чужих философий, начетничества и заученных ранее фраз. Я люблю Горького «На дне», «Дело Артамоновых», «Фома Гордеев», пьесы и так далее, но моему уму непостижимо, чтобы на таком языке с равной убежденностью мудрствований, глубиной неведомых теорий либо откровенно заученных философских фраз общалась вся окружающая рать главного персонажа. Там даже в среде безграмотного крестьянства дует сквозняк какой-то глубинной грамотности. Просто лицезришь соревнование теорий, схем, остроумий и нелепостей. Как ни странно, в романе я восхищался, а посмотрев фильм, увидел вдруг это театрализованное действо безжизненных фраз. А как результат - великое эпическое полотно с реальными персонажами, но с мертворожденной фразеологией, с засильем офанатевших оригиналов.
Вспомним Алексея Толстого с романом «Хождение по мукам», Василия Белова «Кануны», Булгакова «Мастер и Маргарита», наконец Пастернака «Доктор Живаго». Это же не проза – это музыка русской литературы - восторженная, упоительная, возвышенная. Да, «Самгин» сквозь призму истории это глыба, но по мне не музыка, а барабанный бой. В иные моменты ловишь себя на мысли, что находишься в каком-то исчадии ада, где все варятся в общем котле с кипяченой водой и в угаре продолжают играть пьесу по ролям  и наизусть.

- А тебе идет так распаляться. Но о крестьянстве ты несколько заблуждаешься. Правильно подметил «дует сквознячок глубинной грамотности». Только с поправочкой на ветер - глубинной мудрости! Разве для тебя не секрет, что только из народной мудрости произрастали корни библейских заветов и заповедей, сказаний, былин, философий и наук? А разве ты не читал Шукшина, Распутина и Белова? Там кладезь, прорва народной мудрости. Нет надобности оспаривать – это научный факт, как то, что ты «Аз есмь живот» твой, - Воскобойников вспорхнул с места, подлетел к Базуеву, обнял его сидящего и в маковку поцеловал, а после отошел и как бы завял. – Виктор Викторович, ты неожиданное для меня биологическое открытие. Да, в тебе бодрость, молодость, экспрессия. Ты горишь революционным порывом. А я есть небрежное творчество природы. У меня энергии много, но я порой как изношенная скрипучая телега медленно в крылатых помыслах умираю. Вот слушай мой пессимизм, доведенный до глубокого старческого маразма:
 «Умиропокоение». «Года идут, плывет сознанье по ухабам жизни. С каждым минувшим годом все тревожней в ожидании неведения загадочной бесконечности.
 Позади фееричные перехлесты безумной молодости, искры самовозвышений от скромных, но желанных удач; ужасы и падения от непокоренных вершин амбициозных целей; мелкое, тщедушное тщеславие от исполнения чего-то завершенного и радужные воспоминания о детстве – как елейное облако, плывущие в сознании нескончаемо и вечно.
Да, впереди еще рой досаждающих угрюмых прозрений, робкие журчания и всплески нахлынувшей мудрости.
Но то, что там за плечами промелькнувшего, как бы невзначай, времени тебя не покинет до самого своего последнего выдоха. Приобретенное богатство чувств,  возможно, ляжет благодарной пеленой воспоминаний на души тех с кем соприкасался по жизни, радовал сознание изысканными словесами и чистыми помыслами своих романтических творений».

- Нет, кажется, сегодня не испить нам сию чашу до дна. "Эх, выпьем с горя, где же кружка? Сердцу будет веселей".
Он бережно вынул из дипломата бутылку водки «Столичной», голубой стограммовый стаканчик-раскладушку, с хрустом развернул толстую упаковочную бумагу, на которой лежали несколько бутербродов с лепешками «Докторской» колбасы и небольшой клубень репчатого лука.
Вечеря кабинетом не закончилась. После магазина сидели в сквере на лоне осенней природы и периодически обнимались.