М. в. - 93. Галерея часов Запретного города

  Механизмы времени - 93: Галерея часов (Чжунбяогуань) в Запретном городе (Гугун)  (Пекин, Китай) 

 В Пекине нет знаменитых часов с автоматонами подобным европейским глокеншпилям, но восточное крыло Запретного города хранит сокровище, превосходящее масштабы монументальной уличной механики. В павильонах Галереи часов, расположившейся к югу от величественного дворца Фэнсяньдянь — бывшего зала предков династии Цин, — время обретает плоть, ювелирный блеск и театральную избыточность. Здесь собрана одна из самых грандиозных и представительных коллекций часовых механизмов XVIII–XX веков, насчитывающая сотни шедевров работы как европейских мастеров (из Великобритании, Франции, Швейцарии), так и виртуозов императорских мастерских Пекина и ремесленных центров Гуанчжоу и Сучжоу.
Эти механизмы, именовавшиеся в Китае «цзыминчжун» (самозвонные колокола), давно перестали быть просто утилитарными приборами для измерения долей суток. Они превратились в дипломатические подношения, символы наивысшего престижа, наглядные пособия по европейской науке и, главное, в объект страстного коллекционирования со стороны просвещенных цинских монархов, особенно императора Цяньлуна. В полумраке музейных залов за стеклянными витринами сверкает золото, переливаются жемчуг, яшма и искусная эмаль. Но истинная магия этих экспонатов раскрывается в движении. Это не просто хронометры, а полноценные механические театры, где главными действующими лицами выступают искусно сконструированные персонажи — автоматоны. Рассматривая экспозицию, можно выделить четырех наиболее значительных и характерных персонажей, каждый из которых олицетворяет уникальный срез культурного диалога между Востоком и Западом.

Первый и, пожалуй, самый прославленный персонаж галереи — Механический писец. Он является центральной фигурой монументальных часов из позолоченной меди, созданных во второй половине XVIII века в Лондоне знаменитым английским мастером Уильямом Вильямсоном (Williamson) специально для китайского императорского двора.
 
Сами часы представляют собой роскошную четырехэтажную башню-веранду высотой более двух метров. На самом верхнем, первом ярусе, в изящной круглой беседке, замерли две фигурки, которые при запуске начинают кружиться в танце и разворачивают свиток с пожеланием «Вань шоу у цзян» («;;;;» — «Безграничного долголетия»). Чуть ниже, на втором ярусе, расположилась музыкальная секция с механическим звонарем, отбивающим такты и играющим мелодии на колоколах. Под ней находится третий ярус, где расположен сам часовой циферблат.
 
Главное же чудо скрывается на самом нижнем, четвертом уровне, где и расположился знаменитый автоматон. Этот персонаж представляет собой фигуру европейского джентльмена в аутентичном придворном костюме той эпохи, со шнурованными манжетами и в напудренном парике. В отличие от привычных представлений, он не сидит за столом, а чинно и смиренно преклонил одно колено, оперевшись левой рукой на изящный столик-пюпитр. В его правой руке зажата настоящая китайская волосяная кисть — маоби.
 
Когда сложнейший приводной механизм, работающий совершенно независимо от самих часов, заводится, юноша оживает. Предварительно обмакнув кисть в тушь, он плавными, каллиграфически точными движениями выводит на бумаге восемь китайских иероглифов: «Ба фан сян хуа, цзю ту лай ван» («;;;;;;;;;»). Эта надпись переводится как грандиозное прославление цинской монархии: «Все народы со всех восьми сторон света проникаются нашей культурой, и правители со всех девяти земель приходят на поклон к императору». Во время письма голова писца мерно покачивается из стороны в сторону, словно он оценивает гармонию линий, а его глаза неотрывно следят за кончиком кисти.
 
Двойная уникальность этого персонажа заключается в том, что чисто европейский робот-андроид, созданный на пике часовой революции в Англии, был запрограммирован на сложнейшую китайскую каллиграфию с помощью трех хитроумных кулачковых дисков, задающих траекторию движений, совершенно отличную от латинского письма. Этот персонаж стал триумфом западной инженерной мысли, созданным исключительно ради того, чтобы пленить воображение восточного деспота.

Вторым ключевым персонажем, без которого невозможно представить Галерею часов в Запретном городе (Музей Гугун в Пекине), является Священный Слон, везущий за собой церемониальную колесницу. Огромные позолоченные часы с этой фигурой были изготовлены в Англии мастером Джеймсом Апджоном около 1760–1770-х годов и символизируют типичный для европейского экспорта образ экзотического, сказочного Востока. Крупная фигура слона покрыта роскошной попоной, украшенной самоцветами и эмалью. Внутри животного скрыт собственный автономный механизм. При бое часов слон не перебирает ногами, оставаясь на месте, однако его хобот и хвост приходят в движение, а глаза, выполненные из стекла, вращаются, создавая поразительную иллюзию жизни. На своей спине он несет пагоду, а позади себя увлекает длинную колесницу с фигурами музыкантов, которые также начинают двигаться, подыгрывая музыкальному сопровождению. В китайской имперской традиции слон ассоциировался с миром, стабильностью и незыблемостью государства («Тайпин юсян»), поэтому данный персонаж пользовался особым почтением при цинском дворе, совмещая в себе понятную правителю символику и поразительную динамику западных шестеренок.

Третий персонаж переносит нас из плоскости заморских диковинок в сферу сугубо китайского религиозно-мифологического космоса. Это Бессмертный Шоу-син, божество долголетия, ставший главным героем грандиозных многоярусных часов-пагод, созданных уже местными мастерами в Гуанчжоу (кантонскими часовщиками) в конце XVIII века. В отличие от европейских андроидов, этот персонаж статичен в своей основе, но глубоко динамичен в контексте разворачивающегося вокруг него ритуала. Старец Шоу-син с характерным огромным лбом держит в руках персик бессмертия. Раз в час, когда запускается бой часов, массивные двери резного деревянного павильона, покрытого сусальным золотом и лаком, медленно распахиваются. Перед взором зрителя предстает божество, к которому по скрытым рельсам и вращающимся дискам начинают приближаться другие мифологические фигуры — восемь даосских бессмертных. Они шествуют мимо Шоу-сина, поочередно склоняясь в глубоком поклоне и поднося ему дары, в то время как над их головами кружатся журавли — вестники бессмертия, а из скрытых труб бьют стеклянные струи механических водопадов. Этот автоматон отражает принципиальное различие в подходах мастеров: если европейцы стремились сымитировать анатомическое движение человека, то китайские часовщики использовали механику для визуализации сакральных сюжетов, превращая ход времени в вечно повторяющийся акт божественного благословения.

Четвертым примечательным экспонатом заслуживающим особого внимания, являются часы в виде воздушного шара конца XIX века, находящиеся во французской секции Галереи часов. Они наглядно демонстрируют, как менялись вкусы двора на закате империи Цин: в этот период на смену традиционной помпезности прежних веков пришла эстетика научно-технического прогресса. Корпус часов выполнен в форме теплового аэростата, созданного в память о первых пилотируемых полетах во Франции. В гондоле воздушного шара находится фигурка моряка, который держит в руках якорь. При запуске механизма сам воздушный шар и его корзина начинают плавно покачиваться, имитируя полет в воздухе. На поверхности воздушного шара расположен циферблат со стрелками, отсчитывающими время. Этот экспонат фиксирует момент, когда часы Запретного города перестали быть исключительно придворной игрушкой, превратившись в хронику технологических достижений человечества, где за движением механизма скрывался манифест новой эпохи промышленной революции.

 Галерея часов в Пекине производит неизгладимое впечатление именно этой синергией. Здесь в границах одного зала сосуществуют строгая механика рационального Запада и декоративная избыточность традиционного Востока. Проходя мимо витрин, посетитель видит не просто эволюцию анкерного спуска или маятника, он наблюдает за тем, как разные цивилизации пытались приручить и украсить неумолимый бег времени. И когда механизмы оживают, а персонажи начинают исполнять свои безмолвные роли — будь то английский писец, выводящий иероглиф, или французский воздухоплаватель, покачивающийся в своем эмалевом шаре, — становится ясно, что эти автоматы пережили создавшие их империи именно благодаря своей универсальной, понятной без слов красоте и безупречной точности заложенного в них инженерного гения.