Мелодия боли

Он подошёл к зеркалу. Когда последний раз он заглядывал туда? Зачем портить себе настроение? Решил, что это благоразумно. Нужно знать, что ты из себя представляешь. Оно неохотно отобразило его фигуру. Какой-то он не такой: будто за эти дни похудел, осунулся. Его отражение показалось ему странным растением: с руками-стеблями, тонкими, будто готовыми переломиться от любого резкого движения. С нервами, проступающими под кожей, с тёмными прожилками. С глазами, полными удивления, которому в них было тесно.

— И что, это всё я? Понятно. Нужно учиться слушать музыку боли… — прошептал он, пробуя слова на вкус.

Они отозвались вибрацией — резкой, холодной, будто по нервам провели ледяной иглой.   От неё становилось холодно и она чуть покалывала...

— А если ты просто не слышишь? — голос дрогнул, и он сам этого испугался. — Не понимаешь, что это? Если она просто скребётся под рёбрами. Настойчиво так, и ты не можешь разобрать: это мелодия или боль?

Он всмотрелся в себя, пытаясь разглядеть в чертах лица ту самую «странность», которую диктует боль. Хорошо видно, как напряжены скулы. Дрожит уголок рта, когда он пытается удержать привычную полуулыбку. А глаза смотрят не из глазниц, а откуда-то извне. Будто они принадлежали кому-то другому. Тому, кто когда-то жил в этом теле и теперь изредка брал над ним верх.

— Боль — учитель пения… — повторил он, и в груди шевельнулось что-то похожее на горькую усмешку. — Значит, я уже сколько лет на этих уроках. И всё никак не выучу главного. Может, потому что не хочу. А может, просто стоять недвижимо и плевать в потолок. Пусть мелодия звучит сама по себе. Не буду глушить её своим криком и причитаниями.

Он вытянул губы вперёд. Нелепая гримаса. Тут же опустил их, смущённый этой внезапной, почти детской попыткой сыграть с болью в игру.

— Ну что же так гримасой исковеркало прекрасное, чуть бледное лицо… — слова из стихотворения легли на него...

Он вдруг увидел себя со стороны: уставшего, изломанного, но при этом до странного живого — именно из-за этой изломанности.

— Да, исковеркало. Но знаешь что? В этой кривизне есть честность. В ней нет позы. В ней просто: мне больно. И я не пытаюсь сделать вид, что это не так.

Пальцы сами потянулись к вискам. Они хотели растереть не усталость, а саму тяжесть, оседающую на мозг, как пыль.

— Бальзам на пальцы — и тереть виски… — он хмыкнул.

Как будто можно вот так, механически, стереть то, что копилось годами. Как будто это просто усталость после тяжёлого дня. А не следы тех раз, когда он выбирал не то: шёл не туда, верил не тем.

Он замолчал, прислушиваясь к тишине... В ней, как ни странно, звучала музыка. Та самая, тихая, монотонная, но настойчивая, как отдалённый гул поезда, который ты слышишь даже сквозь стены. Даже в самой глухой, самой уродливой боли есть ритм. И если ты его слышишь, ты не совсем потерян. Ты не просто терпишь и смирился — ты что-то из этого выносишь. Хотя бы и просто дышишь...

Он снова посмотрел на себя, но теперь уже не с осуждением, а с каким-то усталым сочувствием.

— Гоните голубя от пропасти… — фраза всплыла в памяти, и он вдруг понял, что  «голубь» — это он сам.

Тот наивный, светлый, почти беззащитный кусочек его души. Он всё ещё хотел верить, что можно взлететь, что можно избежать края и остаться чистым.

Он глубоко вдохнул, будто собирался с силами, и тихо, почти неслышно, произнёс:

— В толпу, где веселится и кружится всё… Да. Туда. Не для того, чтобы притвориться счастливым. А чтобы напомнить себе: мир не состоит только из боли. В нём случается и смех... Бывает радость... Суета, съедающая всё. Пускай бессмысленная, но такая живая... И если я смогу быть там и не потерять себя — значит, я ещё есть...

Будто что-то вспомнив, он оглянулся, посмотрев по сторонам, успокоился...

— Мой маленький, мой бедный человек… Ведь ты пока ещё поэт — произнёс он, обращаясь уже не к зеркалу, а к себе. — Ты столько раз пытался быть сильным, что забыл, как просто быть живым. Давай попробуем заново. Без героизма. Без попыток всё исправить одним рывком. Просто день за днём. Просто шаг за шагом.

И, не дожидаясь ответа, он отвернулся от зеркала. Вышел из комнаты и шагнул в коридор... Оттуда — в подъезд. На улицу. В город, который шумел, жил, кружился в своём вечном сне. И в этом шуме была своя мелодия — не такая горькая, как та, что звучала внутри у зеркала, а настоящая.

                октябрь 26г)"