Три жизни. Часть 58. Глава 105

Аромат финского кофе.

 Начало новых строк всегда даётся с огромным трудом, но память сама, кадр за кадром, бережно возвращает в то далёкое финское утро. Когда удалось сделать робкий шаг вперёд и протянуть ему руку помощи, Аско лишь мягко улыбнулся и, уверенно опираясь на металлические костыли, молча справился со всем сам. В этом поступке заключался весь он — сильный мужской, независимый характер просто не позволял ему казаться слабым перед любимой женщиной.

 Мы медленно дошли до небольшого уютного кафе. Столик, за который удалось присесть, находился на открытой летней террасе, залитой мягким, ласковым весенним солнцем. Горячий утренний кофе и пышные, ароматные финские булочки с корицей — знаменитые корвапусти — пришлось выбрать самостоятельно у чистой стеклянной стойки. Внутри абсолютно всё дрожало: в душе отчаянно боролись и недавние стокгольмские переживания, и глубокое волнение, и острая, щемящая жалость к нему.
Сидя друг напротив друга, мы какое-то время молча пили этот невероятно вкусный кофе, и каждый в эту звенящую минуту думал о чём-то своём.

 Тишина явно затянулась. Не в силах больше сдерживаться, я решила прервать затянувшееся молчание. Пользуясь самыми короткими, простыми финскими словами, которые только удалось отыскать в растерянной памяти, я попыталась разузнать хоть какие-то подробности о случившемся:

 — Аско, как это случилось? Где? Когда?

 Аско сделал последний неторопливый глоток, аккуратно поставил чашку на блюдце и, тяжело переведя дух, посмотрел мне прямо в глаза:

  — Зимой... В феврале. Почти сразу после того, как ты уехала обратно в Таллинн.

 И в это самое мгновение меня словно сильным громом поразило — в голове яркой, ослепительной вспышкой озарило воспоминание о той самой моей отчаянной, безумной молитве в таллиннском магазине! Посреди полупустых магазинных полок, глубоко раненная виноватым взглядом Валюши, я ведь в горьких слёзах просила Высшие силы:

 «Господи, если Аско обманывает меня, если он просто играет со мной — накажи его, разберись с этой несправедливостью!»

 И Бог действительно разобрался. Но совсем не так, как я думала в своей затаённой обиде. Аско не врал мне ни одной секунды. Он действительно оказался скован тяжёлой бедой, которая обрушилась на него как раз в феврале, полностью перекрыв ему любую возможность звонить. Моя былая молитва вернулась ко мне этим массивным белым гипсом на его ноге. Почувствовав, как к самому горлу подкатывает горячая волна обжигающего стыда, я виновато и робко опустила глаза, не смея больше смотреть на него.

 Вдруг пришлось буквально вздрогнуть, случайно взглянув на наручные часы. Стрелки неумолимо и жестоко отсчитывали последние драгоценные мгновения! Никакого времени на долгие объяснения и прощания уже совершенно не оставалось — до отправления нашей экскурсионной группы обратно в Хельсинки оставались считанные минуты.

 Мы не стали никуда ехать. Наш большой туристический автобус, как оказалось, был припаркован совсем недалеко, прямо здесь, у Торговой площади возле массивного здания Кауппахалли. Возле него уже оживлённо суетились, собираясь в тесный кружок, наши советские туристы. Мы с Аско медленно вышли из-за угла кирпичного павильона, и я, сильно волнуясь, указала ему рукой вперёд:

  — Вон там наш автобус и группа! Аско, подожди меня здесь, пожалуйста, я сейчас быстро сбегаю!

 Пришлось сорваться с места и поспешно побежать к открытым дверям. Вся наша экскурсионная группа, заметив моё внезапное появление, буквально раскрыла рты от полнейшего изумления. Они во все глаза, в настоящем шоке смотрели на меня и на покалеченного, мужественно стоящего на костылях высокого финского мужчину, который преданно ждал у кирпичного угла. Среди этой застывшей толпы стояла и Лиза, испуганно затаив дыхание.

 Я стрелой взлетела по ступенькам в салон, рванула замок своей дорожной сумки и со самого дна выхватила ту самую припрятанную бутылку водки — мой единственный, скромный таллиннский привет. Вылетев обратно на улицу, удалось быстро подбежать к Аско и решительно сунуть бутылку ему прямо в глубокий карман куртки.

 В следующую секунду мы крепко, отчаянно и слепо прижались друг к другу. Это были ужасные, разрывающие сердце минуты расставания. Ни он, ни я — мы физически не хотели, просто не могли отпустить друг друга, судорожно цепляясь за эти уходящие мгновения, как за последнюю соломинку посреди бушующего океана.

  — Таня?! Быстрее! — оглушительно раздался над площадью тревожный, панический голос Лизы. Автобус уже вовсю заурчал мотором, тяжёлые двери вот-вот должны были захлопнуться под давлением воздуха.

 Оторвавшись от его широкой груди, я, словно в глухом тумане, попятилась спиной к подножке. Аско остался стоять на каменной брусчатке. Уверенно опираясь на свои костыли, он смотрел на меня с такой невыносимой, глубокой грустью и щемящей болью в глазах, что у меня перехватило дыхание. Но я ничего, абсолютно ничего не могла поделать против этой жестокой, давящей реальности... Двери с шипением захлопнулись, и автобус тяжело тронулся с места, увозя меня прочь.

 Я бессильно упала на своё сиденье, безвольно прижалась лбом к холодному стеклу окна и горько, безутешно зарыдала. Слёзы буквально душили, а мне приходилось лишь бесшумно проглатывать эту горькую, тяжёлую пилюлю, которую в очередной раз так безжалостно преподнесла нам судьба. Тёмно-синяя «Тойота», старинное здание Кауппахалли и одинокая, преданная фигура дорогого мужчины на металлических костылях медленно растворялись в прохладной дымке утреннего Турку.

              Продолжение тут: