Всяко

Обычай портит добро.
Автор

Вечер приложил согретый солнцем пятачок луны к заиндевелому окошку неба, дабы рассмотреть, какова она там, дальше, погода. Да разве ж разглядишь! - луна слепит глаза так, что видно вовнутрь себя. В самых тёмных уголках души светло, как днём и... совестно. Из-за наделано что или вздумано.
 
Дощатый забор покрыт инеем столь причудливо, что мнится, будто то рисованный снегопадом портрет верхушек леса, гордый его профиль, в котором всё - и страхи, и боль, и сострадание.

– А радости?
– Так и оне там же ютятся, куда ж без оных. Да только помимо страданий радости не почуять.
– Так уж!
– Сам посуди, как сыт, в тепле и при деле, что для тебя отрадно?
– Ну... Чего-нибудь, кроме!
– То-то и оно. Жаден. Не ты только, все таковы. Обычай добро портит.
Само собой, есть с понятием к участи, тех легко среди прочих распознать, ибо веселы.
– Вот ещё! Веселятся, от того, что глупы и больше нипочему!
– Чудак-человек! Недаром оно говорится про радость жизни. Да только не каждому дано обнять того смыслом. А уж горести супротив веселия превозмочь и подавно.
– Ну... не знаю.
– А ты не побрезгай узнать.
 
  Помазком кроны дуба, ветер растирал в чаше неба в пену облака. Трепал дерево сильно, держал крепко, но не роптало оно, дозволяя помыкать собою. Ибо подле, и подальше, и там, где ему никогда не увидать, лежали вповалку точно такие же, как он, которым невыносим казался солнечный зимний день под спудами накиданного на ветви снега, весеннее солнце повсегда жгло с непривычки, а про осень и говорить не след: коварна, оставит голых и босых в слякоти по колено.

Всё им не так, всяко было тяжко жить, да невесело.

Вечер приложил согретый солнцем пятачок луны к заиндевелому окошку неба, приложи свой, согретый в ладони, и ты...