Осень в Нью-Йорке

(из цикла «Ментальный саспенс»)

Глава 1
Первым пришёл запах. Мокрая шерсть, табачный дым, горячее машинное масло и что-то горьковатое, словно под полом терлись друг о друга куски железа. Юэн втянул воздух и вдруг понял, что давно не чувствовал запахи так остро.
Он шёл в толпе. Его несло по длинному кафельному коридору, залитому жёлтым светом ламп, и со всех сторон на него наваливались плечи, портфели, сложенные вчетверо газеты. Мужчины в шляпах с узкими полями. Женщины в тёмных пальто и перчатках. Каблуки стучали по плитке сухо и часто, как дождь по жестяному карнизу. Во рту стоял металлический привкус, а в ушах была странная вата, сквозь которую шум пробивался с опозданием, будто звук шёл к нему издалека.
Он не помнил, как спустился сюда. Не помнил, на какой станции сел. Последнее ясное воспоминание: вчерашний вечер, гостиничный номер, раскрытый чемодан, конверт с направлением на стажировку, который он решил вскрыть утром. Потом толпа. Потом вот это.
«Недосып», — сказал он себе. «Дорога из Нью-Хейвена, чужая кровать. Сейчас выйду на воздух, и всё встанет на место».
Мимо с грохотом прошёл поезд. Юэн успел заметить вагоны из тусклой, поцарапанной стали, плетёные ремни для рук под потолком и рекламный плакат над дверью: улыбающаяся женщина с сигаретой, подпись крупными буквами. Он хотел прочесть, но толпа сомкнулась и повлекла его дальше, к лестнице.
Рядом шёл мужчина лет пятидесяти в сером плаще. Он скользнул взглядом по куртке Юэна, по её молнии и стёганым рукавам, по белым подошвам кроссовок и отвёл глаза с вежливой брезгливостью, с какой смотрят на чужую странность в лифте. Потом посмотрел ещё раз. Юэн сунул руки в карманы. Телефон лежал на месте, плотный и прохладный. Это его почему-то успокоило.
И только сейчас он понял, что с самого начала мучило его в этой толпе. Никто не смотрел вниз. Сотни людей шли, ехали, стояли на платформе, и ни у кого в руках не светился экран. Они разглядывали рекламу, читали газеты, смотрели друг на друга, и от этого лица вокруг казались слишком открытыми, почти обнажёнными. Юэн поймал на себе ещё несколько любопытных взглядов и ускорил шаг.
На выходе стояли тяжёлые железные вертушки с облупившейся чёрной краской. Женщина впереди опустила в щель латунный жетон. Юэн прошёл через выходной створ, и никто его не остановил. Он поднялся по ступеням, держась за шершавые перила, покрытые многими слоями краски, и свет ударил в глаза.
Октябрь. Это стало ясно сразу: воздух был прозрачный, сухой, пахнущий палой листвой, дымом и жареными каштанами. На углу тележка с жаровней пускала сизую струйку, продавец в вязаной шапке ссыпал горячие орехи в бумажные кульки. Где-то хрипло кричал мальчишка с пачкой газет, и этот крик перекрывал даже шум моторов.
Юэн стоял на краю огромной круглой площади и вертел головой. Каменный Колумб на высокой колонне. Вокруг него в нескончаемой карусели ползли машины: длинные, широкие, с хромированными бамперами, тяжёлые, как лодки. Жёлтые такси с шашечным пояском. Низкое выставочное здание на южной стороне, с волнистым козырьком. Над парком тянулись рыжие и багровые кроны, и всё это было настолько живым и настолько неправильным, что у Юэна закружилась голова.
Он подошёл к газетному киоску. Над стопкой газет, придавленных кирпичом, чернела дата: «Вторник, 10 октября 1967 года».
Он прочёл её раз. Потом ещё раз. Месяц и число были правильными. Год нет.
«Берёте или читаете даром, парень?» Киоскёр сидел на табурете в картонной будке, с погасшей сигаретой в уголке рта.
«Какой сегодня год?» Юэн услышал свой голос будто со стороны.
«Шутник. Тот же, что был вчера».
Юэн попятился. Он смотрел вверх, на крыши, на карнизы, на низкое небо в рваных облаках, и ничего не узнавал, и всё было до боли знакомым, как сон о родном доме. Он шагнул с бордюра, не глядя под ноги.
Гудок ударил сбоку, короткий и хриплый. Он успел повернуть голову и увидеть жёлтую решётку радиатора, надвигающуюся, как стена. Потом был глухой удар в бок, асфальт, холодный и шершавый под щекой, чей-то крик и запах горячей резины.
Последнее, что он увидел, было небо. Высокое, чистое, осеннее. Потом оно погасло.

Глава 2
Он очнулся от света. Узкий белый луч ходил по левому глазу, затем по правому. Пахло эфиром, карболкой, мастикой для полов и остывшим кофе. Потолок был высокий, облупленный по углам, лампа висела под жестяным колпаком. Где-то далеко, за стеной, скрипела каталка.
«Не моргайте. Следите за пальцем».
Над ним склонилась женщина в белом халате. Невысокая, тёмные волосы собраны в узел и закреплены шпильками, на лацкане картонная карточка: «Dr. A. Merritt». Глаза у неё были светло-голубые, почти прозрачные, как лёд в начале ноября.
«Как вас зовут?»
«Юэн. Юэн Картер».
«Какой сегодня день, мистер Картер?»
«Вторник. Десятое октября».
«Год?»
Он помедлил. Она заметила эту паузу и ничего не сказала, только слегка прищурилась.
«Шестьдесят седьмой».
«Верно». Она убрала фонарик в карман халата. «Вы попали под такси на Коламбус-Серкл. Водитель клянётся, что вы шагнули прямо под колёса, глядя на крыши. Сотрясение, ушиб рёбер, рассечение над бровью. Шесть швов. Шила я».
Он поднял руку и нащупал под повязкой тугую, чуть горячую линию.
«Вы хирург?»
«Резидент-нейрохирург. Хирург, когда в приёмном не хватает рук, а вчера их не хватало. Профессор Лоуэлл считает, что женщина с иглой допустима только в шитье подушек, но в ночную смену ему приходится это терпеть».
Она сказала это без злости, почти весело. Юэн улыбнулся, и шов потянуло болью.
«Страховка у вас есть?» Она тут же махнула рукой. «Нет, не отвечайте. Документы?»
«Остались в отеле».
«В каком?»
Он открыл рот и понял, что не может назвать ни одного отеля, существовавшего в этом году. Бумажник лежал в кармане куртки, куртка висела на спинке стула, и он был почти уверен, что ей лучше не видеть, что внутри. Пластик. Цветные карточки. Купюры, которых здесь ещё не печатали.
«Хорошо», — сказала она мягко. «Забудем. Вы бормотали «Нью-Хейвен» и «Йель», пока вас везли в лифте. Я запишу: Картер, студент-медик, Йельский университет. Больница возьмёт расходы на себя, а водитель такси сам предложил заплатить. Он порядочный человек, только очень испуган».
«Вы мне верите?»
«Я верю интуиции. Остальное мы выясним».
Она подошла к двери и остановилась, держась за ручку.
«Меня зовут Энн».
Дверь закрылась. Юэн лежал и слушал, как в висках бьёт кровь, и думал, что это, наверное, сотрясение, и что у сотрясения не бывает такого цвета глаз.
Палата на шесть коек выходила окнами на Пятьдесят девятую улицу. По утрам с Девятой авеню доносился мусоровоз, по вечерам гудели сирены, и за стеклом в сумерках зажигались вывески. Соседом справа был пожилой электрик со сломанным бедром. Он каждый вечер включал радио, и в палату заползал хриплый голос диктора, говорящего о Вьетнаме и о ценах на бензин. Ночью было слышно, как в коридоре шаркает санитар и звякает ведро, и этот звук почему-то казался Юэну самым домашним на свете.
Ночью палата жила своей жизнью. Кто-то вздыхал во сне, кто-то бормотал имя жены, в углу тихо щёлкала батарея. Юэн лежал и слушал, как за окном проезжают редкие машины, и свет фар медленно проходил по потолку из одного угла в другой, как луч маяка.
Энн приходила после смены. Сначала на пять минут, проверить зрачки. Потом на десять. Потом садилась на край соседней пустой койки с двумя бумажными стаканчиками кофе, снимала туфли и подбирала под себя ноги, как девочка.
«Расскажите мне про Нью-Хейвен», — попросила она на второй вечер.
Он рассказывал про общежитие, про библиотеку с колоннами, про ночные дежурства. Она слушала так, как слушают музыку, чуть наклонив голову, и он ловил себя на том, что говорит медленнее, чтобы продлить разговор. Он рассказывал о настоящем, о том, что осталось позади, а выходило, будто говорит о прошлом. Это было странное чувство, и он старался о нём не думать.
«Вы смотрите на всё, как будто это в последний раз», — сказала она на третий вечер.
«Мне кажется, что так оно и есть».
«Это глупо. Вы выздоравливаете».
«Я знаю. Просто всё это слишком хорошо».
На четвёртый вечер она принесла яблоко. Красное, холодное, с кислинкой.
«Вас выписывают в субботу», — сказала она. «Идти вам некуда. Я звонила в «Уай-эм-си-эй» на Шестьдесят третьей. Комната на втором этаже, четыре доллара в неделю. Я заплатила за первую».
«Я верну».
«Конечно вернёте».
Она не уходила. Свет в коридоре мигнул и выровнялся. Её пальцы лежали на одеяле в паре дюймов от его руки.
«Знаете, что странно, мистер Картер? Я устала. Но когда я иду по коридору в вашу сторону, усталость кончается».
Он ничего не ответил. Он положил ладонь поверх её руки, и это было как сказать всё сразу.

Глава 3
Суббота выдалась ясной и холодной. Энн ждала его у выхода в коричневом пальто и зелёном шарфе, с портфелем под мышкой, и от неё пахло мылом и хвойной водой.
«Покажу вам город», — сказала она. «Тот, который настоящий».
Они пошли в парк. Листья лежали на дорожках плотным, шуршащим ковром, и каждый шаг отзывался сухим хрустом. На Моле, под длинными вязами, пахло дымом и сырой корой. Старики играли в шахматы на каменных столах, няни катили коляски, мальчишка в вязаной кепке гнал перед собой обруч. У террасы Бетесды в чаше фонтана стоял бронзовый ангел, и вода, падая с его ладоней, звенела по-осеннему, глуше, чем летом.
Юэн замирал на каждом шагу. Он трогал кору деревьев, читал таблички, провожал глазами прохожих, и Энн смотрела на него и смеялась.
«Вы ведёте себя как турист из другой страны».
«Почти так и есть».
«Вы же из Коннектикута».
«Это почти другая страна».
Они обедали в «Автомате». Юэн никогда не видел ничего подобного: стена маленьких стеклянных окошек, за каждым пирог, сэндвич, тарелка макарон. Бросаешь в щель никели, поворачиваешь ручку, окошко открывается. Энн научила его выбирать вишнёвый пирог так, чтобы кусок был с самого края, где корочка толще. Он выбрал, и они ели его вдвоём за мраморным столиком, пока за соседним двое рабочих спорили о бейсболе.
Дни побежали быстро. Они ходили вдоль Гудзона, где пахло мазутом и холодной водой и гудели буксиры. Они поднимались на крышу больницы, где сушилось на верёвке чьё-то бельё и где на закате весь город превращался в медное пятно. Они пили кофе в Гринвич-Виллидж, в крошечной кофейне с низким потолком, где пахло молотыми зёрнами и корицей, а за деревянными столами сидели студенты с бородами и девушки в тёмных чулках.
Энн заказывала капучино с коричной крошкой. Юэн слушал, как она рассказывает про свой город.
«Я родилась на Манхэттене. В Хобокене живёт мама, а я снимаю комнату в двух кварталах от больницы. Папа был железнодорожником. Он говорил, что город — это огромный часовой механизм, и если понимаешь, где какая шестерёнка, никогда не потеряешься».
«А вы понимаете?»
«Я потерялась один раз». Она посмотрела на него поверх чашки. «Это было давно».
Он улыбнулся, но улыбка вышла неровной.
«Почему именно мозг?» — спросил он, чтобы скрыть смущение.
«Мне было десять. Соседский мальчик упал с пожарной лестницы и два месяца лежал, как будто спал. Потом проснулся и не узнал мать. Я тогда решила, что хочу понять, где в человеке живёт он сам». Она помешала ложкой пену. «Пока не поняла. Знаю только, где его искать».
«И где?»
«Не там, где думают профессора».
На второй неделе они пошли в кино. Огромный зал на Бродвее пах бархатом, попкорном и табачным дымом. На экране гангстеры в шляпах и гладкая, как бумага, красавица двигались по пыльным дорогам. Юэн видел этот фильм раньше. Он знал, чем всё кончится. Он сидел, держал Энн за руку и смотрел не на экран, а на отсвет в её глазах, и ему впервые в жизни хотелось, чтобы сюжет шёл медленнее.
Когда они вышли, шёл дождь. Тонкий, холодный, косой. Энн раскрыла зонт, одну сторону которого придерживал Юэн, и они пошли вниз по Бродвею, мимо мокрых неоновых вывесок, мимо лотков с газетами, мимо запотевших витрин, где в тёплом свете ужинали незнакомые люди.
«О чём вы думаете?»
«О том, что хочу, чтобы эта улица не кончалась».
«Она кончается на Бэттери. Это далеко, но можно дойти».
«Тогда пойдём до Бэттери».
Они не дошли. На Четырнадцатой улице Энн потянула его вниз, в метро. Они стояли на платформе, и из чёрной пасти туннеля шёл тёплый ветер, пахнущий машинным маслом и пылью. Юэн вдруг замер.
«Слышишь?»
«Что?»
Из туннеля, едва различимая, тянулась тонкая электронная мелодия. Как будто кто-то далеко-далеко включил музыку в наушниках. Он повернул голову. Платформа была пустая, если не считать пары рабочих и спящего бродяги.
«Мне показалось», — сказал он.
Энн внимательно посмотрела на него.
«У тебя побледнели губы. Ты часто так?»
«Первый раз».
«Если повторится, скажешь мне. Я не шучу».
Она взяла его под руку, и он почувствовал сквозь рукав тепло её ладони. Подошёл поезд. Мелодия оборвалась, как если бы кто-то выключил её нажатием кнопки.
Она проводила его до «Уай-эм-си-эй» на Шестьдесят третьей. В вестибюле пахло мокрыми зонтами и мастикой, за стойкой дремал дежурный с газетой на коленях. Они постояли у лестницы. Энн поправила на нём воротник, чуть дольше, чем требовалось, и он почувствовал, как у него колотится сердце.
«Завтра у меня выходной», — сказала она. «Не опаздывай».
«Я никогда не опаздываю».
«Это ты врёшь. Ты вечно разглядываешь что-нибудь по дороге».
Она ушла, и стук её каблуков ещё долго звучал в тишине вестибюля.
Он вдруг ясно понял, что не сможет объяснить ей, кто он такой. И так же ясно понял, что скоро придётся.

Глава 4
Это случилось в конце октября, в один из тех вечеров, когда парк после пяти становится синим и пустым. Они сидели на скамье у воды, неподалёку от лодочного домика. Лодки лежали вверх дном на берегу, на воде плавали жёлтые листья, и на другой стороне пруда загорались окна высоких домов.
Энн пила кофе из термоса. Юэн молчал дольше обычного.
«Ты опять собираешься мне что-то сказать», — заметила она. «Ты это делаешь третий день. Набираешь воздух и не говоришь».
«Энн, я не из Коннектикута».
«Я догадывалась. Ты не знаешь цен. Ты не умеешь пользоваться телефонным диском. Ты как-то попросил меня «написать тебе сообщение», и я полчаса пыталась понять, что это значит».
Он коротко усмехнулся и тут же стёр улыбку.
«Я из другого времени. Из будущего. Я не знаю, как здесь оказался. Я ехал в метро, а потом был Коламбус-Серкл, и такси, и ты».
Она не пошевелилась. Только перестала пить.
«Сколько лет назад?»
«Пятьдесят девять».
«Я врач, Юэн», — сказала она очень ровно. «Я знаю три объяснения. Первое: спутанность сознания после удара головой. Второе: бегство от реальности, которое бывает у людей, переживших сильный стресс. Третье я не стану произносить вслух».
«Я понимаю».
«Ты можешь это доказать?»
Он достал телефон. Тонкая чёрная пластина легла ему на ладонь, и когда он коснулся её большим пальцем, экран вспыхнул, и в сумерках родилось маленькое, холодное, невозможное сияние. Энн дёрнулась, как от выстрела. Потом придвинулась. Он показал ей фотографии. Свою мать на кухне, снятую вчера. Нью-Хейвен в снегу. Карту города с синей точкой, которая двигалась, когда он поворачивался. Энн осторожно коснулась стекла кончиком пальца и отдёрнула руку, как от горячего.
«Заряд на исходе», — сказал он. «Здесь его нечем пополнить».
Она долго молчала.
«Скажи мне что-нибудь, чего я не могу проверить сейчас, но смогу проверить потом».
«Через два года люди высадятся на Луну».
«Ты шутишь».
«Июль шестьдесят девятого. Я не шучу. Осенью того же года бейсбольный клуб «Метс» выиграет чемпионат».
Энн расхохоталась так, что на ветке над ними вздрогнула и затихла птица.
«Метс? Те, что каждый год последние? Вот теперь я точно знаю, что ты лжёшь».
«Запомни. Октябрь шестьдесят девятого».
Смеяться она перестала не сразу. Потом спросила, тише:
«А что там ещё? Есть кто-нибудь на других планетах?»
«Нет. Мы никого не нашли. Мы искали очень долго».
«Грустно. А противостояние  политических полюсов?»
«Эта угроза ушла сама. Без конфронтации. Просто однажды всё закончилось».
«Вот так просто?»
«Не просто. Но без той войны, которую вы ждёте».
Она посмотрела на небо, где зажигалась первая звезда.
«А у обычных людей что? Что у них в карманах?»
Он поднял телефон.
«Вот это. В нём письма, карты, музыка, фильмы, все библиотеки мира. Люди смотрят в него чаще, чем друг на друга».
«Ужас какой».
«Иногда. Но когда в нём есть кто-то, кого любишь, это самое тёплое, что у тебя есть».
Экран мигнул, погас и больше не включился.
Они сидели молча. Над водой потянуло холодом, и рябь у берега стала цвета свинца. Где-то за деревьями прозвенел велосипедный звонок и замолк.
«А как летают самолёты?» — спросила она, неожиданно оживившись. «Всё ещё с пропеллерами?»
«Нет. Но они стали огромными. Двести человек, и они садятся в Лондоне через семь часов после того, как взлетели здесь».
«Семь часов. Мама не выдержит и трёх, она боится высоты».
«А мы будем держать её за руку».
Она улыбнулась этому «мы» так тепло и так быстро, что он отвёл взгляд.
«Расскажи мне про моё будущее», — попросила Энн вдруг. «Нет. Не надо. Лучше не говори».
«Я и не знаю его. Тебя нет в моей реальности, по крайней мере, не было».
«Это хорошо. Значит, оно ещё моё». Она наконец повернулась к нему. «Я скажу тебе четвёртое объяснение. Что ты просто человек, который пришёл ко мне оттуда, откуда пришёл. И что мне всё равно, откуда».
Она взяла его за руку. Ладонь у неё была тёплая, чуть шершавая от мыла.
«Только мне нужно знать одну вещь».
«Какую?»
«Ты вернёшься?»
«Не знаю».
«Тогда я не буду спрашивать», — сказала она и прислонилась головой к его плечу.

Глава 5
В воскресенье Энн поехала в Хобокен. Паром скользил по серой воде, пахло ржавым железом и мазутом, чайки кричали над кормой. Дом матери стоял на тихой улице с редкими платанами, серый, узкий, с зелёной дверью, и в окне первого этажа горел жёлтый свет.
На кухне пахло луковым супом и свежим хлебом. Мать, высокая, сухая, с тугим узлом седеющих волос, стояла у плиты и мешала ложкой в кастрюле.
«Ты опять не ешь», — сказала она, не оборачиваясь. «Садись».
Энн села за стол, застеленный клеёнкой в мелкий цветочек. Мать поставила перед ней тарелку и села напротив.
«Мам, я хочу тебе кое-что сказать».
«Ты уходишь из нейрохирургии».
«Нет».
«Тогда ты влюбилась».
Энн медленно подняла глаза. Мать смотрела на неё спокойно, чуть прищурившись, как на неправильно написанную строчку в рецепте.
«Откуда ты знаешь?»
«У тебя светится лицо. Последний раз ты так выглядела в двенадцать лет, когда отец принёс тебе микроскоп. Кто он?»
«Студент-медик. Из Йеля. Попал под такси. Я его зашивала».
«Чудесное начало», — сухо сказала мать. «Хороший человек?»
«Он странный, мама. Он на всё смотрит так, будто видит это в последний раз. Как будто боится, что завтра всё исчезнет».
«Люди, которые так смотрят на жизнь, обычно её ценят».
«Он ничего не говорит о себе. Но когда он молчит, мне спокойно».
Мать помолчала, помешала ложкой остывший суп.
«Приведи его на ужин».
«Приведу».
«И, Энни, послушай». Мать посмотрела на неё внимательнее. «Если он честный, неважно, откуда он взялся».
Рука Энн с ложкой слегка дрогнула, и суп качнулся по краю тарелки. Мать не могла ничего знать. Но вечер в этой кухне вдруг стал тише, и в ней что-то сжалось, как бывает, когда слышишь, что тебе говорят больше, чем сказали.
На обратном пути она стояла на палубе парома и смотрела, как приближается Манхэттен: бледные башни в тумане, огни, отражённые в воде, золотая пыль над вечерним городом. Ей вдруг очень захотелось, чтобы паром шёл помедленнее.
А Юэн в это время стоял у витрины «Тиффани» на Пятой авеню и считал, сколько стоит самое тонкое кольцо. Он был в этом городе уже четыре недели, а ощущение было такое, будто он прожил здесь всю жизнь. Он знал, где продают лучший кофе, в какое окошко «Автомата» лучше бросать никели, на какой улице пахнет жареной картошкой, а на какой типографской краской. И он думал, что хочет вот так жить дальше. Просыпаться на втором этаже «Уай-эм-си-эй», слушать утренние грузовики, ждать вечера. Попросить её руки. Привести её на ужин к матери. Остаться.
По ночам в «Уай-эм-си-эй» он долго не мог уснуть. Узкая койка скрипела под ним, за стеной кто-то храпел, пахло мастикой, влажной шерстью одеял и чужим табаком. Он лежал, глядя на пятно света от фонаря на потолке, и репетировал, что скажет её матери. Потом репетировал, что скажет Энн. И каждый раз, когда слова складывались в нечто убедительное, внутри поднималась холодная волна: слишком хорошо. Так не бывает. За такое всегда приходится платить. Он гнал эту мысль и засыпал под утро, и с каждым днём бояться становилось всё труднее и всё необходимее.
Девятого ноября они стояли у витрины магазина электротоваров на Бродвее, где в десятке экранов одновременно мерцала белая ракета. Толпа вокруг молча смотрела, как она поднимается.
«Это то самое?» — шепнула Энн.
«Нет. Это пробный запуск. До людей ещё долго».
«А ты потом сюда придёшь? В тот день?»
«Приду. Если ты придёшь со мной».
Она ничего не ответила. Только крепче сжала его пальцы. Ракета уходила в белое небо, и в стекле витрины отражались их лица, спокойные и очень близкие.
Тот вечер был тёплым для ноября. Они гуляли у Рокфеллеровского центра, где уже ставили ёлку, и Энн вдруг остановилась.
«Давай договоримся. Что бы ни случилось, ты не уйдёшь, не попрощавшись».
«Договорились».
«Поклянись».
«Клянусь».
У входа в метро на Пятьдесят девятой она встала на цыпочки и поцеловала его в шов над бровью, давно заживший, тонкий, как нитка.
«До завтра».
«До завтра».
Он спустился по ступеням. Вагон был почти пустой. Он сел у окна, откинул голову на холодное стекло и закрыл глаза на секунду. Только на секунду. Он слышал, как поезд набирает ход, как гудит под ногами рельс, как где-то хлопает дверь и кто-то кашляет в конце вагона. А под этим шумом, совсем тихо, едва различимо, возникла знакомая электронная мелодия.

Глава 6
Первое, что он услышал, была музыка.
Тихая, ровная, чужая. Она лилась прямо в уши, чистая и объёмная, и от неё чуть кружилась голова. Юэн открыл глаза. В ушах торчали белые капли наушников. На коленях лежал телефон. Экран горел: плейлист, время, заряд сто процентов.
Он сел прямо. Вагон был другой. Ярко-белый свет, гладкие пластиковые сиденья, карта линий на стене с цветными нитями, мягкий женский голос из динамика: «Следующая остановка: Пятьдесят девятая улица, Коламбус-Серкл». Люди вокруг были одеты иначе. Кроссовки, куртки на молниях, капюшоны. Каждый смотрел вниз, в светящийся прямоугольник.
Он поднёс руку к брови. Кожа была гладкой. Никакого шва.
«Нет», — сказал он вслух. Женщина напротив подняла глаза и снова опустила. «Нет».
Он выскочил на станции первым. Взлетел по ступеням. Площадь взревела сигналами, ослепила сталью и стеклом. Гигантские башни из зеркального стекла окружали Колумба с нескольких сторон. Машины были низкие, лаковые, почти беззвучные, с горящими полосками света вместо фар. Над асфальтом дрожал пар, на тротуаре стоял человек с телефоном у уха и громко что-то объяснял в пустоту.
Он понял это, как понимают, что упал: сначала удар, потом боль. Энн осталась там.
Он бежал по Пятьдесят девятой на запад. Знакомый поворот, знакомый ритм улицы и совершенно чужие дома. Больница нашлась на прежнем месте, но выросла и поменялась: стеклянный подъезд, раздвижные двери, вывеска «Mount Sinai West». Он ворвался в холл. Пахло дезинфектором, кофе из автомата и чужими лекарствами.
«Мне нужна доктор Энн Меррит», — выпалил он, облокотившись на стойку. «Нейрохирургия. Резидент. Она работала здесь в шестьдесят седьмом».
Администратор, женщина с усталым лицом и тяжёлыми серьгами, медленно подняла глаза.
«Вы шутите?»
«Нет. Прошу вас. Меррит. Энн Меррит».
Она набрала что-то на клавиатуре. Подождала. Покачала головой.
«Такой у нас нет и не было. Если вы ищете старого врача, обратитесь в архив. Только это уже не наша больница. Когда-то здесь был «Рузвельт», его переименовали давно».
«Я знаю. Проверьте ещё раз».
«Сэр, я проверила».
Он вышел на улицу, и в лицо ему ударил осенний ветер. Тот же воздух. Тот же холод. Те же красные кроны над парком, только теперь без запаха жареных каштанов.
Он добирался до Хобокена, почти не помня как. Паром был другой, тихий и стеклянный, и город за кормой выглядел не таким, как тогда. Он нашёл улицу с платанами и серый дом с зелёной дверью. Дверь была выкрашена в тот же цвет. На ступеньках стояла детская коляска.
Он позвонил. Открыла молодая женщина с младенцем на руках.
«Простите, здесь когда-то жила семья Меррит. Мать и дочь, Энн».
«Мы живём здесь шесть лет», — ответила женщина. «До нас был кто-то другой. Я не знаю. Простите. А вы кто?»
«Никто», — сказал он. «Простите».
Он дошёл до конца улицы и сел на край бордюра. Руки дрожали. Он полез за бумажником, не зная зачем, просто чтобы держать в руках что-то настоящее, и стал бездумно перебирать его: кредитки, визитки, студенческий билет Йеля, чек из кофейни. И вдруг пальцы наткнулись на жёсткий прямоугольник. Электронный ключ. Белая карточка с золотой полосой и надписью: «The Lucerne Hotel. Upper West Side, угол 79-й улицы и Амстердам-авеню. В одном квартале от Американского музея естественной истории, в двух кварталах от Центрального парка».
Он перевернул её. На обороте от руки, шариковой ручкой, был написан номер: «614».
Он долго сидел и смотрел на неё.
Администратор «Луцерны» оказалась девушкой лет двадцати пяти, с ямочкой на щеке и чёрным пучком на макушке. Она подняла глаза, улыбнулась и вдруг удивлённо приподняла брови.
«Мистер Картер? Вернулись раньше, чем собирались».
«Простите», — сказал он, чувствуя, как язык липнет к нёбу. «Какой у меня номер?»
«Шестьсот четырнадцатый. Вы разве не помните?»
«Я сегодня оказался в больнице. Небольшой дорожный инцидент. Видимо, голова ещё не пришла в себя».
Девушка окинула его взглядом с головы до ног.
«Выглядите на удивление целым». Она сочувственно покачала головой и тут же весело улыбнулась. «Ничего. Смотреть на небоскрёбы бывает опасно для туристов, которые впервые в мегаполисе. У нас так каждый месяц».
«Давно я заехал?»
«Вчера днём. Сегодня утром вы ушли гулять и сказали, что вернётесь к вечеру. Всё по плану».
«Если хотите, я закажу вам чай в номер», — добавила она. «У вас такой вид, будто вы не спали неделю».
«Две недели», — сказал он. «Или один день. Не знаю».
Она засмеялась, решив, что он шутит.
Сегодня утром. Он кивнул. Взял карточку и пошёл к лифту, и пол под ногами качнулся, как палуба парома.
В номере было тихо и душно. Окно выходило на соседнюю стену, на стене лежал розовый вечерний свет. Чемодан стоял там, где он его оставил. На письменном столе лежал конверт, и он долго не решался его открыть.
Внутри оказалось письмо на плотной бумаге с эмблемой университетской клиники: «Уважаемый мистер Картер, рады сообщить, что Вы приняты на клиническую стажировку в Department of Psychiatry, Payne Whitney Clinic, NewYork-Presbyterian / Weill Cornell. Начало работы: понедельник, 8:00. Просим явиться в приёмное отделение и сообщить на посту о прибытии».
Он положил письмо на стол. Сел на кровать. Приложил ладонь к брови, туда, где ещё недавно был шов, и закрыл глаза.
Потом взял телефон и набрал в строке поиска её имя, фамилию, слово «нейрохирург» и год. Экран подумал и выдал страницы чужих людей, чужих лет, чужих лиц. Ни одной фотографии. Ни одного упоминания. Он стёр запрос и набрал снова, уже без года. Результат был тем же.
На экране в углу стояла сегодняшняя дата. Он смотрел на неё и не мог связать с ней ни одной из прожитых недель. За окном загорались окна соседнего дома. В одном из них женщина накрывала на стол, и её движения были такими обыденными, что у Юэна перехватило горло.

Глава 7
Payne Whitney встретил его запахом мастики и мокрого камня. Широкое здание из тёмного кирпича на Йорк-авеню, с высокими окнами и тяжёлыми дверями. Внутри коридоры были чистыми, тихими, длинными и почти без звуков: только где-то далеко стучали каблуки и скрипела на повороте каталка.
Тяжёлые двери закрытого отделения открывались только ключом. Сестра на посту, не поднимая головы, отметила в журнале каждого из группы. Воздух внутри был душный и сладковатый, пахло кипячёным бельём и лекарствами, и в этом запахе была какая-то особая, вымороженная тишина, в которой каждый шаг звучал слишком громко.
Профессор Хеллман, сухой высокий старик с седыми бровями, вёл группу резидентов по длинному коридору. Юэн шёл в хвосте, держа блокнот. Он слушал голос профессора и не понимал ни слова.
«Одиннадцатая палата самая тихая», — шепнул ему на ходу резидент, молодой индиец с аккуратной бородкой. «Там лежат те, кого никто не навещает. Только одна старушка всё время спрашивает у санитаров время. Говорит, нельзя опаздывать».
Прошло две недели. Он искал её. По вечерам листал архивы, звонил в страховые компании, писал в университетские реестры, подавал запросы. Ни одной записи. Ни свидетельства о рождении, ни диплома, ни номера лицензии. Была женщина со светло-голубыми глазами, которой, судя по всем документам города, не существовало.
Только ночью, перед сном, он вытаскивал из кармана куртки то, что лежало там на самом дне, под подкладкой: тонкий картонный квадратик. Билет в кино. Бродвей, «Бонни и Клайд», вечерний сеанс, октябрь шестьдесят седьмого. Он не помнил, как билет оказался в кармане. Он гладил его большим пальцем и думал: если это болезнь, то очень последовательная.
«Коллеги», — сказал профессор. «Палата одиннадцать. Хронические больные, длительное пребывание. Пожалуйста, без лишних вопросов».
Они вошли. Узкая комната, четыре койки, жёлтые шторы, запах крахмала и лекарств. Резиденты выстроились у второй кровати полукругом. Юэн оказался в самом конце, прижатый плечом к холодной стене.
Профессор перелистывал карту.
«Женщина, возраст восемьдесят шесть лет. Поступила много лет назад. Длительная фиксация, периодические попытки покинуть отделение. Ориентировка нестабильная, речь связная. Утверждает, что ждёт кого-то. Имя». Он поправил очки. «Энн».
Юэн не услышал фамилию. Он услышал только имя. Сердце пропустило один удар, второй, и по телу прошла горячая волна.
Он двинулся вперёд, мимо чужих спин, сам не понимая, зачем. Резиденты расступились. У кровати он остановился.
На функциональной койке лежала старая женщина. Седые волосы, тонкие, как паутина, рассыпались по подушке. Руки были мягко зафиксированы ремнями у запястий, ещё один ремень шёл поперёк пояса. Лицо сухое, почти прозрачное, с глубокими бороздками у рта. Возраст на нём не читался, как бывает на очень старых иконах.
А глаза были светло-голубые. Померкшие, воспалённые от слёз, как лёд, который слишком долго держали на свету.
Они задержались на нём. Не на профессоре, не на группе, не на халатах. На нём.
Юэн перестал слышать шаги в коридоре. Перестал слышать голос Хеллмана. Он слышал только своё дыхание и далёкий, тихий звон воды в чаше фонтана, у которого стоял бронзовый ангел.
Женщина разомкнула сухие губы. Голос был слабый, шелестящий, но в нём отчётливо звучало что-то давно знакомое.
«Ты пришёл».
Воспалённые веки медленно опустились. Напряжение ушло из её лица, плечи обмякли, и на тонких губах появилось то, что нельзя было назвать иначе как покоем. Полуулыбка. Блаженная и очень усталая.
Профессор нахмурился и посмотрел в карту, потом на Юэна.
«Вы её знаете, мистер Картер?»
Юэн стоял, не в силах пошевелиться. Он понял вдруг, что узнал не лицо: лицо было чужим, тронутым долгими годами. Он узнал взгляд. Тот самый, который однажды в полутёмной палате сказал ему больше всех слов на свете.
Он смотрел на её руки. На пальцы, лежавшие на простыне. Тонкие, почти невесомые, с едва заметной шершавостью у подушечек, как у человека, который всю жизнь мыл их слишком горячей водой.
В окне качнулась ветка. Где-то в конце коридора пикнул сигнал индивидуального медсестринского поста.
Он не смог ответить...