Небеса 4. Главы I-V

От автора

Здравствуй, дорогой читатель! Приглашаю тебя на диалог. Он будет на тему того, чем же на самом деле является любовь. Буду безмерно благодарен, если примешь моё приглашение.

Но для начала хотел бы зайти с иной стороны. Любовь спасет нас от боли, но что же представляет из себя боль? Замечалось ли тобою, что мы всегда стараемся придать ей смысл? Иногда — незаслуженно.

Почему даже боли нам важно давать смысл?

Не жизни, не миру, а боли.

А если бы не было боли? Я объясню человеку, что не способен чувствовать боли ни физической, ни душевной, смысл боли? И каким был бы этот человек? Он верил бы в эти смыслы?

Проведём мысленный эксперимент, никто не против? Несомненно, я против того, чтобы вредить, но что если в теории навредить тому, кого человек, не способный ни к какой боли, любил бы всем своим сердцем, разве несмотря на это не ощутил бы он боли в своей душе? Разве в таком случае невозможное не стало бы возможным? Что бы он почувствовал, как не боль? Если не боль, можно ли было утверждать, что он любил? Была бы в мире любовь без возможности чувствовать боль? Если бы предстала передо мной богиня философии, то этот вопрос задал бы прежде всего. И услышал бы, наверное, то же самое: человек любит, ведь знает боль. Но в то же время человек знает боль, потому что любит. Потому может любить искренне, безмятежно, даже по-детски.

Мы можем чувствовать привязанность, в том числе — привязанность к предметам, совокупности предметов, объекту или объектам. Почему? Поскольку вещи для человека могут иметь не только физическую, но и абстрактную ценность. Эта абстрактная ценность может вызывать чувства, так как чувства исходят из ценности, как и чувство привязанности. Итого как собака любит человека и привязана к нему, так и человек может любить и быть привязанным к вещи. Куртка, подаренная любимым дедушкой, разве может быть человеком не любима? Но и не это ли — в основе рабства от вещей?

Не это ли становится базисом привязанности человека к неоправданно дорогим вещам? К ненужной роскоши, как и к привязанности к мнимому чувству важности, что она давала бы? Следовательно, есть любовь бессмысленная? Как и к людям, так и вещам? Бездушная любовь ради мнимого положения губительна, а создание уз через душу и любовь к душе чужой, в том числе и сокрытой в предмете, имеет смысл? Но почему именно такие условия мы ставим перед любовью, чтобы разгадать её искренность, или у каждого она своя? Может, даже та самая роскошь искренне любима, не с точки зрения денежного их эквивалента (ведь любовь не только ценность, и тем более не ценность финансовая точно), а с точки зрения символа самодостаточности и силы? Может, это попытка доказать хотя бы самому себе: «Теперь я не слабый, теперь всё иначе!».

И даже погоня за популярными вещами может быть лишь инстинктивным желанием показать: «Вот видите, я теперь свой, не делайте мне больно». И чем меньше смысла в роскоши, тем больше в таком восприятии рождается мысль: «Я могу быть сильным и значимым и без этого».

Так где любовь, а где рабство? Каждый сам даст на это ответ. Как и, разумеется, ответит на вопрос, что такое любовь, также каждый для себя сам. Ответ этот может меняться, ведь неважно, что говорит разум, пока чувствует и способно любить наше сердце.

Пролог

Жестокость и агрессия есть проявление животного, звериного естества человека. И ровно как человек считает себя разумным, настолько же страшным может быть и его неразумность. Гавриус хорошо помнил тот день, когда всё изменилось. Он хорошо помнит, когда человеческая ненависть переполнила необходимые рубежи, чтобы сдерживать себя. И он знал, что рано или поздно это закончится. Закончится закономерно, закончится жестоко, закончится так, как повелит животное естество.

— Нужно быть жестоким, чтобы выжить.

— Вам сейчас нужно быть жестоким, чтобы выжить?

— Нет.

— Тогда почему вы так считаете?

— Почему вы считаете, что яблоко — это яблоко?

Аудитория молчит.

— У кого-то есть предложения?

— Потому что оно пахнет как яблоко, выглядит как яблоко, и на вкус — яблоко?

— Отлично, вы вспомнили «Утиный тест». А теперь попробуем доказать следующее утверждение: «Яблоко красное». Как вы можете доказать, что яблоко красное?

— Потому что красное яблоко выглядит... как красное яблоко?

Гавриус подошёл к доске и начал что-то активно писать. Справа он написал слово «Красное», а слева — «Яблоко». А после сказал:

— Нам нужно разделить утверждение на составляющие и начать разбирать. Сначала нужно доказать первую часть утверждения. «Красное». Как можно доказать, что нечто является красным?

Из аудитории кто-то выкрикнул:

— Посмотреть на него!

— А если вы являетесь дальтоником?

После долгих размышлений кто-то пробормотал:

— Узнать в сети...

— Верно! Узнать информацию. Можно так. Но как вы её докажете? Либо опровергнете? Что нужно, чтобы что-то было красным?

— Мы должны воспринимать это, как красное... — послышался совсем уж тихий-тихий голос из конца аудитории.

— Отлично! Мы должны воспринимать что-то, как красное, чтобы оно было красным.

— А если мы — дальтоники?

— То значит, для нас яблоко не красное! Понимаете? Если бы мы не знали, что такое красный, то мы бы тоже старались описать это иначе. А как доказать «Яблоко», вы уже знаете...

Гавриус вытащил из-под стола два красных яблока: одно было настоящим, другое — игрушечным. И сказал:

— Как вы можете заметить, оба этих яблока выглядят красными, так?

— Так. — произнесли ученики хором.

— И оба этих яблока выглядят, как яблоко. Так?

— Так...

— Но... на вкус, и ощупь, они...

— Разные.

— Почему мы считаем одно яблоко игрушечным, а другое — настоящим?

— Одно мы можем съесть. — выкрикнула та же девушка, что и заявила тогда про поиск в сети.

— Гениальные решения просты, и вы правы, игрушку съесть нельзя. Но она игрушка только с нашей точки зрения. Мы видим, что это — игрушка, но что если бы мы ели пластмасс? Тогда она была бы едой?

— Значит... Почти всё зависит от нашего восприятия? И если оно было бы иным, то и воспринимали бы этот мир иначе?

— Вы до чертиков правы. Также стоит отметить, что если вы назовёте всё верное «неверным», а неверное — «верным», то с точки зрения языка слово «верно» будет обозначать «неверно». Так устроен наш язык.

И тут в кабинет заходит девушка Гавриуса. Гавриус расплылся в улыбке и направился к своей возлюбленной. Обняв её, тот слегка поцеловал её в щечку, проявив нетерпение к желанию расцеловать её полностью, ведь он так соскучился. Такова любовь. И где она была столько времени? Только Гавриус хотел спросить, как вдруг она сказала:

— Люди собрались. Они хотят...

Они хотели убить её. Убить, но не потому, что ненавидят, а потому что прежде всего искренне бояться. Люди видели в ней монстра, причём душа которого была скрыта от их глаз и открыта лишь одному. Это вызывало вопросы, а после — страх, в результате которого постепенно, практически незаметно, но планомерно зарождалась ненависть. Сердца людей что могли быть наполнены любовью и понимания, черствели под воздействием страха, а их зрачки наполнялись злобой. Рано или поздно всё должно было закончиться, ведь гнев глупцов никогда не знает своих границ.

И всё закончилось. В тот же день, в течении часа. И теперь слова о личностном восприятии мира для Гавриуса звучали уже совсем иначе. Подтверждает ли это его теорию или наоборот, утверждает агностицизм уже в абсолютном его виде, неизвестно, но с тех пор душа его была пуста, а разум заразился жестокостью. И он обещал вернуться в мир людей, рано или поздно, и пусть плату за грех совершат их дети либо внуки, но плату эту он жаждал заполучить в виде крови. И то было отражено в книгах, что тот направлял людям, чтобы они помнили. Таким образом, каждое новое напоминание о Гавриусе становилось вестником грядущего апокалипсиса.

Он выстраивал целую систему между мирами — и назвал это Небесами. Он возжелал иметь в своём подчинении весь род людской, а кто не имел бы желания подчиниться, те были бы изгнаны или брошены на задворки судьбы, без возможности вернуться. Для той карательной миссии была собрана Небесная Гвардия. Но лишь один вопрос тот заглушал в своей душе, душил его, но тот всё равно набирался сил заявить о себе — стал бы тот счастливым, застав кровь? Или он просто не мог забыть о своей трусости, где сбежал, не защитив свою любовь либо не сгорев вместе с ней.

Долгие столетия Смертники собирали его тексты. Они хранили их в особенных помещениях, с виду лишь немного напоминающих библиотеки, копировали и перепечатывали. Их называли безумцами, грежущими об апокалипсисе и рабстве. Люди жаждали верить в лучшее, верить во спасение, при этом не желали спасать себя самих, передавая ответственность за свои души в руки кому угодно, лишь бы подальше от своих собственных.

Смертники думали, что рабство спасёт их, что оно естественно в рамках выживания и поклонения эльфам. Эльфы были возведены на пьедестал, некогда занимаемый богами, и чем дальше, тем больше образ Гавриуса отходил в их глазах от истинного и преображался в нечто совершенное, в абсолюта, принимал безопасную для психики форму. Человек не желает считать себя или свой род виноватым, но с удовольствием примет положение раба, когда этого требует сила. Он не возьмёт в руки оружие, он создаст идею, где идеализируется рабство. И то есть высший ад для него, ведь и само человечество длительно выходило из этого болота, и чуть не увязло вновь не так давно, и возвращение в это болото значило бы бессмысленность жертв за свободу и смерть. Но столь субъективный и отстранённый от действительности образ Гавриуса дал им возможность верить в лучшее, к чему всегда так тянется человек. Но не гораздо приятнее ли знать дикую правду, чем купаться в сладостной лжи?

Внутреннее самоощущение сильно влияет на наше состояние и находится в обособленности от положения в социуме, прежде всего потому, что наша психика — не статична, и представляет из себя процесс. Любой процесс подразумевает как спокойное сосуществование сил, так и хаотическое движение при достижении определённого уровня накопления сил.

Человек является временно упорядоченной системой органов и тканей, которые в своё время — временно систематизированная система атомов и молекул. Мы были рождены из клеток, не состоящих в структуре, и тем и закончим. Так закончится всё, от идей до знаний, до рождения новых. Данный процесс, процесс жизни, свойственный всему смертному, при этом очевидно — сущему, можно назвать временным переходом хаоса в состояние относительного и очень шаткого покоя: обретением хаосом, как уже говорилось, упорядоченной структуры, с последующим разрушением и новым витком преобладания хаотичности над последовательностью.

Покой и хаос, при всей их относительности, как система были описаны ещё в восточных философских учениях. Без покоя не было бы понятия хаоса, ровно как и без хаоса — не был бы осознан и понят покой. Восточные философы говорили о двойственности мира: война и мир, правда и ложь, верность и неверность. Эта система зависит полностью от того, как наша психика воспринимает мир. С древности эта двойственность закрепилась в нашем сознании: мы или сыты, или голодны; либо в опасности, либо в безопасности. Мозгу проще и понятнее воспринимать наш мир с точки зрения чёрного и белого, при чётком их разделении. С соответствующим при этом капканом. Всё есть наше восприятие.

И возникает парадокс, что если всё есть наше восприятие, и при этом нашему мозгу проще воспринимать любые проходящие процессы исключительно с точки зрения двойственности, то изменение нашего внутреннего самоощущения может быть как условием для существования процесса, так и ошибкой нашего человеческого восприятия вследствие зарождения у нашего вида абстрактного мышления. Сложность нашего психоэмоционального состояния может обуславливаться развитием у человека гипертрофированного мозга.

Та же двойственность находится и в основе нашей культуры. Любая история, представленная человеком в искусстве, будь то компьютерная игра или роман, даже в каком-то роде изобразительное искусство, будет процессом противостояния протагонистических и антагонистических настроений. Эти настроения будут выражаться либо личностями, либо противоборствующими процессами. И примечательно то, что возможно доказать исключительно личностную природу такой двойственности, и главное — восприятия данной двойственности. Доказательство исходит из истории. В моменты проявления особенно выраженной жестокости между представителями человеческого рода по отношению друг к другу мы можем отметить в крайней степени разность или противопоставленность, при которой они лично нарекают себя протагонистами, а противников — антагонистами.

Причём одинаково со стороны каждого участника конфликта мы видим такую модель восприятия своего в нём места. Это доказывает личностность восприятия. Это тот момент, когда умирает логика и способность к саморефлексии.

Глава первая

Интеллект без эмпатии — яд, но можно ли считать человека без эмпатии вообще интеллектуально развитым, если эмпатия — это следствие интеллекта? Вероятно, с этим поспорил бы Джек, но и его разум разъедается с каждым днём. Ему снятся кошмары от лица то Джона, то Миланы, то Лало, коих он запер во имя своих финансовых целей. Гавриус уверял, что это поможет дать ему власть, а эльфы были созданы как рабы, но что если это не так? Что если Гавриус соврал? Он утверждал, что эльфы не чувствуют ничего, ни боли, ни любви, и лишь способны имитировать её, и Джек верил. Но что если это не так? То, как Пиона и Пол любят друг друга... Пол твердит о ней каждый час. Словно не может остановиться. А Пиона...

Пиона собрала вокруг себя полгорода! Что если это не механизм? Что если она действительно любит? Но Гавриус не может врать, это ведь он создал всех этих эльфов, так написано в древней книге! Или нет? Где истина?

И зачем их заперла та эльфийка? Странная, однако. Их заперла Мария. Которую бросили и оставили все, зациклившись на своих конфликтах. Им представлялось куда важнее измельчить психику Кейна, или то, что от неё осталось, а не смотреть в суть. Спросить, может выслушать. И потом становится очевидным сначала ограниченность душевная, а после физическая. Ведь тот, кто не способен говорить, не способен и управлять, и теряет доступ к управлению самим собой. Но разве это было поводом лишать их тел? Менять их жизни до неузнаваемости, заставлять играть чуждую роль во благо чего... Джек не хотел об этом думать. Он хотел сжечь любую сентиментальность, он жаждал стать монстром. Он думал, что перестать быть монстром — значит проявить слабость, пока его душа, а вернее то месиво, что от неё ещё осталось живым, тихонько шептала обратное. И это обратное его пугало, как зверя, загнанного в угол. Но тот уже не мог остановиться.

Их костюмы, вышитые из ткани и удерживающие внутри себя души, в то же время держащиеся за счёт внутренней системы проводов и металлических стержней и прутьев, были вершиной инженерно-магической мысли. И неужели эти души могут быть такими же, как и людские... Джек отметал эти мысли, говорил им «Убирайтесь!», но они всё наплывали и наплывали. Неужели и в монстре может заговорить человечность в виде страхов? Тогда, когда человек пропитан злом, его пугает добро, он его сторонится, но то настигает и заставляет признать его волю, власть, могущественность, и тогда монстр принимает единственное решение — уничтожить свою душу. Ведь даже самое страшное зло всё ещё мельче и ничтожнее самого малого добра. И процессы в душе неостановимы, потому её нужно убить. Вероятно, этого и захотел Джек. Он убедил себя в том, что души разные, поверил в это, ведь верить в это было удобным. Но было понятно, что ему лишь глаза резала правда: души у всех одни, как у людей, эльфов, так даже и у животных. Но убив свою душу, ему закрылся доступ к правде.

В последнее время он видел, как постепенно сходит с ума: теперь чертежи могли находиться вовсе в самых неожиданных местах. То он найдёт их у себя дома, старательно раскрашенными цветными маркерами его дочерью, то и вовсе в той части зоомагазина, где спокойно ходили гости и разглядывали товар, параллельно слушая представление. Очередное представление...

Джек прислал ультиматум: или фонд перестаёт разыскивать Пола и дело удаётся замять, либо компания Джека прекращает работать с фондом и многие домашние питомцы останутся без дома. Он поставил перед ними выбор: либо умирает их друг и товарищ Пол, либо, вероятно навсегда, остаются одиноки те невинные животные, что могли бы обрести семью. И нет большей душевной мерзости, чем это.

— Кто ты? Почему ты со мной разговариваешь?

Привет! Это я, твоё подсознание.

— Подсознание?

То, о чём ты думаешь, не думая, это я. То есть это ты. Твоя личность, во всех существующих измерениях. Просто пришёл сказать, чтобы привести тебя к осознанию: даже бездействие — это действие. И только честность с собой даёт шанс на спасение.

— Как спастись?

Слушай сердце.

— Но...

Я лишь разум...

Всё сначала окуталось сиянием, а потом померкло, погрузилось во тьму на мгновение, после чего проявилось. Теперь многое стало явью. Но что делать с истиной, когда она предполагает действие? Разум говорит: действовать тогда, когда это нужно, и так, как это необходимо. А что же говорит сердце?

Пиона сидела в своём офисе и постоянно размышляла о чём-то отвлечённом. Вдруг она заметила пробегающую мимо Диану. Та была одновременно и радостна, и взволнована, и явно продвигалась в кабинет Пионы. «Ох, сейчас что-то будет». Случилось то, от чего сердце ёкнуло и ожидать следующего никак было нельзя. Пол нашёлся. Под мостом. Одна из поисковых патрулирующих город волонтёрских групп обнаружила некоего парня, что сильно напоминает того, кто на фотографии. Отправив данное фото Диане, та тут же побежала к ней за подтверждением. «Это же Пол? Пол?!».

Пиона присмотрелась к фото. Да, это был он... Его лицо. Что же они с ним сделали? Девушку охватил шок, а после настиг и ужас. Нужно было помочь Полу, хотя бы как-то. Ещё неизвестно, в сознании ли, и жив ли он вообще. Встав с кресла и направившись в холл, она принялась обустраивать его к приезду гостя. Поисковая группа доложила, что очень скоро привезут его к офису фонда, где те должны будут уже обеспечить должный уход. Со стороны Пионы это было единственным возможным проявлением заботы сейчас. У той замирало и вновь отмирало сердце каждую минуту, как она думала о нахождении Пола. Но зачем Джеку была нужна эта уступка?

Сразу после завершения всех дел она мигом направилась в кабинет, закрыла двери, спустила шторы и принялась перебирать одежду. Разумеется, решила принарядиться. Да, даже в кабинете её был необходимый для этого шкаф. Что прикажете делать, когда работа занимает чуть ли не половину суток? Женское сердце всегда требует возможности для самовыражения! Долгое время рассматривая шкафчик, куда она складывала все те немногочисленные вещи, что у той были, в её голове крутились занятные мысли.

Когда мы продаём ненужные вещи, кто определяет степень нужности? Ну, видимо мы. Но как? Наверное, исходя из своих вкусовых предпочтений на текущий момент. Но как мы решаем, будут ли например футболки с милым изображением единорога нам нужны, либо мы потеряли к ним интерес и наши вкусовые предпочтения изменились? Можно предположить, что чем дольше мы живём, тем больше привыкаем к своей психике. Мы учимся замечать закономерности на протяжении жизни, и уже точно знаем, какие интересы у нас меняются быстро, по настроению, а какие — задают тон последующим годам. Так если мы видим эти закономерности или, как минимум, понимаем их, почему же кто-то может утверждать, что некоторые люди просто не до конца осознают свои поступки? Может потому, что в корне всего этого — наше самомнение?

Наконец, надев длинное красное платье и причесав волосы, параллельно прихватив какую-то абсолютно ненужную с точки зрения наполнения, но необходимую с точки зрения образа, миловидную красную сумочку, девушка отправилась обратно в холл, присев там на диванчик сначала в облегчении, а после погрузившись в напряжённое ожидание.

— Как ты? — подошла Диана, положив руку Пионе на колено.

— Относительно. — её разбирало по кускам происходящее.

— Что значит «Относительно»?

— Всё относительно. Всё существует относительно пустоты, ведь так? Не будь пустоты, как бы мы поняли... что мы есть? Вот ты, Диана. Зачем ты здесь? Не в смысле сидишь, а в плане... для чего?

— В чём смысл жизни?

— Всё верно.

— А какая роль подразумевается? Какова ваша роль и какой вами смысл в данной роли предполагается? Для меня как для художника смысл — это нарисовать хорошую картину, как для ученицы — хорошо выучиться. — Диана говорила медленно и с улыбкой. — Смысл преподавателя заключается в роли преподавателя. Смысл предполагает роль. Любое значение не существует в вакууме.

И действительно, а какова может быть роль Пионы и Пола? Что они будут значить, прежде всего друг для друга, после того момента. Вернее особенно после того, что случилось... И как теперь Пиона посмотрит ему в глаза, когда тот приедет? И сможет ли посмотреть? Либо же совесть её задушит. С другой стороны, она ведь не знала, она просто поверила... какой-то записке. У неё в голове всё взбушевалось, чувства собрались в клубок, а душа же просто желала спокойствия. И спокойствие это было в честности. Он может принять.

А ей это удастся?

Эльфийку настигла тревога. Она стала то нервно поправлять своё платье, то волосами вновь и вновь закрывала нетипичные уши. Странно, несмотря на то, что в здании всем было известно о её принадлежности к данной расе, она всё равно скрывала их. Наверное, это говорили комплексы — ведь какой бы черта красивой ни была, презрительное отношение злобного меньшинства, отравленного ядом ксенофобии и другими пороками, заставляло поселиться в голове мысли, что быть другой при всём остальном таки представляется ужасным.

Но и тревожилась она не потому, что боялась предстать не такой, какой себе представляла, а лишь потому что не знала, как после всех совершенных ошибок можно будет завести диалог. Диалог о другом воспримется теперь иначе, как отход от главного и совесть глубоко внутри начнёт грызть, а задать же наболевший вопрос страшно. Словно рана, далеко запрятанная в лоскутки души, рвётся наружу, к опасному и непредсказуемому миру.

— Так здорово, что ты сохраняешь спокойствие. Мне бы так уметь... Можно кое-чем поделиться с тобой? Я очень беспокоюсь...

Как-то странно, что Пиона так сильно доверилась Диане, что может с ней практически всем поделиться. Хотя многие называют её эгоисткой. Пиона знала, что общаясь с названной «эгоисткой», она могла потерять доверие всех остальных, или можно сказать — большинства, — но всё равно продолжала поддерживать с Дианой контакты. Почему так? Неужели дело в обычной привязанности? А если смотреть без прикрас. Дружбу, как и любое другое абстрактное понятие, можно воспринимать по-разному — в том числе и как инструмент. Воспринимая дружбу как инструмент, мы смотрим уже не на то, сколько перед нами людей, а какого они качества. Под качеством можно подразумевать степень доверия, формирующуюся через сложную систему доказательств: принципы, разумность действий, фокус. Пиона не видела в Диане плохого человека.

Можно ли доверять тем, кто негативно и при этом не приводя никакой полной аргументации способны отзываться о других в личном диалоге? Если да, то почему да, а если нет, то почему нет? Мы можем лишь полагать, что раз человек свободно и притом безосновательно отзывается в негативном ключе о других личностях, он может ровно в той же мере как минимум отозваться так и о нас. Может ли считаться хорошим другом человек, который способен говорить о негативных чертах либо проявлениях не лично, а за пределами видимости данной личности? И уж тем более, если утверждение бездоказательно, то есть не имеет доказательств. Итак: любое утверждение требует аргументации, иначе это эмоция.

Мы считаем тех, кто говорит и думает только о себе, эгоистами. Притом учитывая, что мы не можем знать, о чём они думают. Имеется в виду: о чём они думают на самом деле. Это действительно так. Но эгоизм — это плохо или хорошо? Если плохо — то почему? Плохо кому? Если хорошо — то всё также почему? Кому именно хорошо? Но тут стоит опереться на практический опыт: человек, который опирается в диалоге прежде всего на своё внутреннее состояние и свой внутренний мир, свои цели и планы, меньше говорит о других, вследствие этому сильно меньше говорит о других в негативном ключе. Если мы не можем питать особого доверия к тем, кто отзывается о других людях безосновательно плохо, то почему сочли эгоизм исключительно негативным проявлением в личности? Может, всё же важно смотреть прежде всего на самих себя? Эгоизм в делах — несомненно плохо, но в мыслях?

Глава вторая

Пиона представляла, что будет, когда наконец она увидит своего... любимого. Девушка закрыла глаза и сразу же увидела его лицо. Пиона часто погружалась в мысли об этой ситуации, моделировала в своём сознании ту желанную встречу. Каждый раз она выглядела по-новому: то наполнялась пессимизмом и грустью, то радостью и удовлетворением. И каждый раз болела душа.

— Я бросила тебя! Как я могла! Как я могла оставить тебя там... — говорила бы она.

— Стой...

Пиона принялась бы обнимать Пола так, словно всё ещё может потерять его. Хотя, возможно и не увиделись бы более никогда? И может.

— Прости... Прости... Я бросила тебя... — лихорадочно повторяли бы её уста.

— Это я виноват. Надо было понять тебя, а не погрузиться в совершенно свои грёзы. Это я оставил тебя. — образ Пола нервно смеялся, пока Пиона обнимала его то шею, то пыталась обхватить его туловище и прижаться как можно сильнее. — Я бредил. — последняя фраза произносилась сквозь зубы, словно он и не мог признаться себе в этой правде. Но это было нужно.

Нужно?

Всю дальнейшую вымышленную прогулку Пиона вдруг молчала, то зажималась, то смотрела вдаль, то в асфальт. Ведь видно, что её мучает чувство вины. Полу могло представиться неясным, почему она ощущает себя виноватой. Ему бы хотелось её обнимать и обнимать, а каждые три-четыре шага тот поворачивался бы к ней, целуя в щёчку, в надежде, что это может помочь, но никак не срабатывало бы.

Спросить?

Нужно ли было спросить?

А как она расскажет.

Пол объявился сразу же после шумихи в социальных сетях волонтёрских организаций. Ну как объявился... На самом деле трудно сказать, что прямо объявился, но хотя бы жив. Долгое время после он ещё приходил в сознание. Парни, как того довезли, помогли донести горемычного до диванчиков, а Пиона около двух дней, пока тот не раскрыл глаза, далеко не уходила — лишь на поесть, да и то ей приносила Диана. И почему у эльфийки была именно такая реакция?

Вероятно, она была шокирована. Она винила в этом себя, хоть и объективных причин так думать было немного, если и вовсе найдутся хоть какие-нибудь. Ей было страшно за его жизнь, и потому та обращалась к молитве. Все мы молимся либо читаем что-либо ради спасения близкого, когда оно необходимо, когда боимся. Страх делает нас уязвимыми, и мы жаждем защиты. Мы хотим, чтобы случилось что-то хорошее, но и при этом делаем. Ведь как уже поняла Пиона, бездействие — тоже действие, и тоже имеет последствия. Но осознание того не устраняет страх, а лишь направляет к делу вопреки нему.

И вдруг Пол очнулся. Открыв глаза, тот не поверил тому, что видит: прекрасная Пиона смотрела и плакала, а тот, крепко сжимая её руку, старался не зарыдать в ответ. Сначала Пол полагал, что это сон, но через время осознал, что всё оказалось явью. Он жив, а рядом та, которой принадлежит его сердце.

В глазах Пола были прожиты будто миллионы жизней. Парень привстал и из последних оставшихся сил приобнял девушку, а та обняла его в ответ. Да, оба уже не могли сдерживать слёз. Да и можно ли сдержать?

— Я думала ты умер! — извечный страх любой женщины в контексте её мужчины: страшное и при этом крайне маловероятное событие. Ведь как он мог умереть, когда так верил в новую встречу с Пионой?

— Пион...

— Замолчи. — эльфийка не говорила это с обидой, скорее с трепетом. — Можно я просто... почувствую твои объятия.

Позади стояли Влад и Диана. Зеленоволосая пребывала и вовсе в тихом ужасе: и как теперь обо всём происходящем, и тем более произошедшем, рассказывать Полу? Тем более когда тот выглядел примерно как после аварии, чудом уцелев. Ломать его психику дальше, рассказывая о романе Пионы со Владом, что случился на фоне его, как оказалось, и вовсе пропажи? И где он был?

В тот момент у ребят появилась одна и та же мысль, хотя возможно в разных её представлениях и формах: «Джек — монстр»...

Последующую неделю всё проходило так, словно ничего и не случилось. При каких-либо сложных структурных изменениях в и без того давящей ситуации волонтёры, можно сказать, коллективно постарались на каком-то внутреннем уровне абстрагироваться от произошедших трагических событиях, не затрагивая их в угоду сохранения психической стабильности. Но так или иначе все понимали необходимость разговора. Пиона же была как сама не своя: постоянно молчала, боясь лишнее слово сказать, стала нервной и дёрганой. Как-то раз она даже испугалась тени, исходящей из проезжавшего мимо автобуса. Пол, придя в относительную норму, постарался исправить существующее положение вещей, пригласив девушку на свидание в картинную галерею. Это предложение, от которого эльфийка не могла отказаться. Так и получилось.

Очень странно, но на свидании она практически молчала. Лишь изредка подавала вид, что ей не всё равно на то, о чём рассказывает Пол. А как здесь сосредоточишься о его историях из института, когда такая ситуация происходит? Разве это возможно. Слушать его голос, внимать его словам, может даже, посмотреть ему в глаза. Всё это было невыносимо для Пионы на данный момент, пока её разрывала вина. А эта вина порождала в Поле непонимание и боль. Казалось бы, они наконец увиделись спустя столькое время, и парень искренне не понимал, почему его, кажется, больше уже и вовсе не хотели бы видеть.

Художественная галерея представляла из себя старинное прекрасное здание, фасад которого так и веял романтикой прошлых веков. Полу очень нравились такие здания, они отсылали его разум к тем временам, когда всё ещё строилось и сердца людей были полны романтизма и чуткости. Либо же это всё иллюзия, и таких времён не было никогда? Интересно, люди меняются? Хоть и внешне разные, другие идеи, другие века, но всегда они допускают они и те же, крайне глупые и, можно сказать, заезженные ошибки. Мы очень любим грабли наших предков, и постоянно на них наступаем.

Когда-нибудь всё изменится.

Дверь была тяжёлой. Пол, как истинный джентльмен, коих становится всё меньше и меньше, открыл дверь даме и Пиона прошла внутрь здания. Галерея выглядела солидно: картины были аккуратно развешены вдоль многочисленных стен, всюду ради удобства располагались диванчики, а освещение было спокойным и дарило настроение умиротворённости. И главное — абсолютная тишина. Часто организаторы таких помещений, не понимая смысла такого рода мест, любят включить музыку, пускай даже классическую. Это прежде всего невежество, основанное на глупости, но тут такого не было. Планировка тоже вполне стандартная: за счёт большого количества стен и из-за их расположения отчасти всё напоминало лабиринт, но в то же время стены имели какие-то аккуратно проделанные дыры, чтобы была возможность не заблудиться будучи в думах о смысле написанного. Но раз это лабиринт, то интересно, тут будут минотавры? Вообще есть хоть одна признанная картина с изображением минотавра на ней? А если бы была, то что было бы через неё передано?

Пиона и Пол прошли в зал. Они рассматривали картины, и прежде всего попали в раздел с абстракционизмом. Да, сегодня их жизни его и напоминали. Исключительный абстракционизм и вакханалия. И когда всё упорядочится в единую картинку? Казалось, что скоро, но это ожидание ещё более утомляло и представляла из себя очередной катализатор нестабильности. Ведь когда всё встанет на свои места, где они окажутся? И смогут ли также наслаждаться компанией друг друга. А если ещё понятнее: когда колода будет перемешена и раздадут все карты, какие окажутся у них на руках?

— Я когда-то слышала от кого-то сравнение женщин с картинами.

— То, что женская красота сходна с красотою картин — несравнима?

— Буквально, что их сравнивать нельзя...

— Картины или женщин? — засмеялся Пол.

— И то, и то!

— Между собой тоже? Тогда всё ломается. — парень захихикал. — Знаю я: нельзя между собою сравнивать женщин, как и картины, ведь каждая будет по-своему красива и по-своему передана будет эта красота в каждой. А почему вспомнила именно сейчас? — Пол, осмотревшись, и сам понял очевидность ответа. — Ах да, точно.

— Какой бы картиной я для тебя была? — Пиона жаждала подтверждения своей значимости. Ей было нужно понять, что для Пола она всё ещё дорога. Но также и понимала, что нужный ответ принёс бы ей ещё больше боли.

Жажда боли, или что-то другое? Она хотела удостовериться, разбила ли она что-то. Было ли, что разбивать. И конечно в глубине души она знала ответ, но из этой глубины его ещё нужно было достать. Просто наличие правильной мысли недостаточно, такая мысль должна быть принята, как званный гость, и понята. Это и значит — по-настоящему осознать. Но осознать что? Действительно ли она задала этот вопрос Полу, чтобы ещё больше осознать свою ошибку, или за ним крылось нечто другое? И это нечто ещё нуждалось в осознании.

— Красивой.

Что? Всё? Пиона была в недоумении.

— В каком смысле?

— Не всякая красота нуждается в объяснении, порою красоту замечает более душа, чем глаз. Ты хочешь чтобы я указал на картину, но этого не случится. Ты не картина. Ты нечто большее для меня.

В этот момент Пиона поняла, где скрывалось это «нечто». Она не просто девушка для него. И впервые девушка ощутила, что представляет для кого-то ценность. Душа от этого рыдала, ведь даже эта ценность будет горем для воздавшего данную. А Пол продолжил:

— Ты чувствуешь тот груз, который мешает тебе жить дальше. И я ощущаю это. Если честно мне кажется, что мы постоянно стараемся найти свою половинку, тогда как для любви этого не нужно. Любовь — это не слияние половинок, как бы то якобы романтично не звучало, а встреча двух целостных личностей. Правда лучше сладкой лжи. Если внутри разлад, отношения становятся полем битвы, словно превращаются Марс, а не представляют из себя убежище, которым является Земля. Давай сделаем Землю... — Пол сильно нервничал, но, выдержав минуту паузы, спросил следующее: — Что случилось?

— Я... не могу пока об этом сказать. Пожалуйста, давай не сейчас. — Пиона отвернулась и принялась рассматривать картины.

Пол не подал виду, что зол, а «приручил» злость и начал думать. Что же может ей мешать?

— Давай защитим наш дом. — сказала Пиона. — Гавриус может проникнуть и в этот мир.

— Я хочу защитить тебя. Ты мне очень дорога. — Пол не мог думать ни о чём, кроме неё.

Пиона поправила волосы так, чтобы не видно было слезы.

— А я... не хочу быть для тебя миром.

Глава третья

Жили они всё ещё у Пола в квартире. То, что туда проникли кто-то из отряда Джека, если можно так выразиться, полностью нивелировало наличие рядом Пола. С ним было безопасно. Это то чувство, которое ни с чем не спутаешь.

Поначалу чувствовалось напряжение, но постепенно снова привыкали. Боль стихала, раны заживали, хоть и не вся боль, и далеко не все полученные ими раны могли бы быть исцелены временем. Показательной была ситуация, когда Пиона решила устроить перестановку, хорошо прибралась, сделала дом уютнее и комфортнее, а Пол того и не заметил. Лишь прошёл, с опущенной в пол головой, провёл взглядом эльфийку и направился дальше.

— Ты чего? — Пиона жалостливо поглядела на паренька.

— Что?

— Не заметил? — подойдя, та взяла его за руку. — Я тут... перестановку сделала. Как тебе?

— Ой, извини... — Пол покачал головой, немного проведя взглядом по квартире. — Здорово. Просто ты рядом, я не могу думать ни о чём другом, кроме как о тебе, и замечать что-либо помимо тебя. А когда нет — погружаюсь... в мысли.

Через неделю они вновь гуляли по дворам, держась за руку и рассматривая каждый уголок уже родных улиц. Парень был встревожен. Пионе было непонятно, почему он теперь пребывает в таком состоянии, а потому девушка остановилась, приобняла его и, глядя в глаза, параллельно любуясь их красотой, тихонько спросила:

— Что случилось? — её голос был нежным, а взгляд стал полон чуткости.

— Это невозможно. Мы уже неделю как неродные. Будто никогда и не знали друг друга! — Пол явно был зол, но старался сдерживаться. — Да и к тому же, уже неделю снятся эти сны. О том, что происходило там, в этой лаборатории. О Джоне. Никогда это не забуду.

— Забудешь. — Пиона прижалась к груди парня. — Или примешь, раз было.

— Нет, Пиона. Ты объясни пожалуйста, что случилось с тобой?

— Со мной всё хорошо.

— Это неправда!

Пиона опустила глаза и сделалась обиженной.

— Ты мне не веришь? — после этих слов эльфийки трудно было не успокоиться.

Парень пришёл в себя, взял Пиону за руки и поцеловал в щёчку, на ушко извинившись. А душу скребло двоим ещё сильнее. Казалось, что они в лабиринте, и каждый по разные стороны. И если бы это было поле боя, то никто из них уже не мог сказать точно, за чью команду выступает, а главное — вместе ли они в одной. Это плохое ощущение, и кажется, с этого и начинается развал. Хотя Пионе он виделся единственным способом очистить свою совесть. Хотя казалось, разве можно найти что-то ужасное в том, чтобы поговорить? И как можно обменять несостоявшийся диалог на потерю отношений. А раз она боится причинить боль, и значит любит, можно ли отпускать любимых? Или она просто боится не соответствовать ожиданиям? Или её мучает совесть за то, что когда-то принялась занимать собою большую часть жизни Пола.

— Мне снится тот наш с Джоном диалог. Я не видел слёз, но он плакал. Тот рассказывал о своей жизни, о мире, названный эльфами Небесами...

— Небесные эльфы, да. — Пиона мигом переключилась.

— Он рассказывал, как у них там всё было устроено. Что скучает по друзьям. Что наконец у него всё начало налаживаться, как вдруг... тот очутился здесь. В металлическом теле, где остаётся только душа.

Пиона вздрогнула. Как это — остаться без тела и жить в постоянных мучениях? Их души... бедные души!

Пол какое-то время молчал, а после добавил:

— Он рассказывал о своей семье. Там происходил кошмар. Взрослые люди буквально сходили с ума и вели себя как изверги. Взяв на себя ответственность, им не удалось справиться с ней. И они упали, их души почернели и чернота эта... — Пол вздохнул. — Мне кажется, это серьёзно. Я бы хотел, чтобы если у нас были дети, они не жили в таком. Ни в истериках, ни в крике, ни в страхе. Понимаешь о чём я? Пообещай...

— Пол! — Пиона зарыдала, бросившись на него в объятия и оставшись без сил, так, что парню пришлось придерживать её, дабы та не упала. — Пол, я изменила тебе!

Пол встал в ступоре.

Пиона резко осознала серьёзность. Раз он заговорил о том, как важно быть хорошими родителями, с ней. Она не могла больше молчать. Душа отодвинула полный страхов разум и закричала сама, и закричала с такой сильной, с которой разум не умеет кричать.

— Я думала, что ты меня бросил, и поэтому...

— Бросил? — Пол впервые повысил голос на девушку.

— Нет-нет, имею в виду, там была записка. Кто-то оставил записку, якобы от тебя. В твоей квартире.

— Почему не сказала?

— Я... я... — Пиона расплакалась. Это моментально отрезвило парня, и он подошёл обнять её. Та отпрыгнула на несколько шагов назад и убежала.

Девушки — как картины, их нельзя сравнивать между собой. От них только можно получать удовольствие. Но от картин их отличает кое-что: если картины приносят сильные эмоции, вызывая их внутри сердца смотрящего, то девушка не просто вызывает их в сердце, но и сама испытывает самые безумные их спектры. И эта черта, основание индивидуальности каждой, добавляет не просто искренности и радости, не просто веет нотками прекрасного, но и заполняет смотрящего ревностью. Эту картину хочется взять к себе домой. В неё можно влюбиться, и о любовь к ней — пораниться.

Всё есть проекция человеческой потребности. Выбор любви, структуры, творчества — это акт свободы. Выбрав картину, мы уже не можем отказаться от неё, ведь в ней заключена душа автора. Выбрав девушку, мы не просто не можем сжечь эти мосты за раз, закрыв глаза, чтобы не видеть последствия, но и не можем забыть эту живую, искреннюю, любящую душу. Она остаётся отпечатком навсегда. Но Пол не хотел, чтобы Пиона была просто отпечатком. Несмотря на то, что парней не учат плакать, слеза прокатилась по его щеке.

Вот оно, время печали и страха.

Но не оставит ли оно след? Зачем же страдать во имя детей, если того не требуется? Зачем строить из себя жертву, когда она не нужна и не обязательна, следовательно, нисколько не рациональна? Разве детям нужны жертвы?

Детям не нужны страдающие родители. Ведь они будут это знать, они будут это чувствовать. Детям нужны не жертвы, им нужна любовь! И насколько же наивно может зазвучать в черствых сердцах эта фраза, настолько же в живых и дышащих сердцах есть желание родительской любви, а не жертвы.

Насколько же счастливее делается детское сердце от родительской улыбки? Так зачем жертвовать собою, когда того не требуется?

У Пионы в голове всё перемешалось. Разум со временем переосмысляет наше прошлое. Но для того, чтобы переосмыслить, нужно отпустить. Как можно отпустить любовь? Как можно отпустить такую любовь, которой поделился с ней Пол. Вероятно это возможно, но можно ли ещё всё сохранить? Если бы ответ был положителен, то какие шаги нужны. Девушка подуспокоилась и присела на лавочку. Вокруг уже вечерело, а значит свет уличных фонарей вот-вот вопьётся в душу, напоминая о том, что время беспеременно идёт.

Если вся эта история — аллегория, то какой это момент?

Пиона вырвалась из своих небрежно метавшихся мыслей, взглянула вперёд и увидела жуткую картину: представитель уже старшего поколения решил вдруг, прогорая в безумии, наброситься на собственную, по всей тому видимости, жену. Затеялась агрессивная драка, где ребёнок оказался молчаливым наблюдателем — видно, это не впервой, и тот уже выработал нужную для выживания ему стратегию молчания. И было видно самое ужасное, омерзительное, что может разглядеть взор человеческий: стах в глазах ребёнка. Казалось, что сердце само начало вырываться из груди. Нет, семья — это слишком серьёзно. Готова ли Пиона к такой ответственности? Точно ли не свернёт на кривую дорожку на своём пути? А Пол? А смогут ли они построить в своём доме то счастье, которое необходимо ребёнку?

Вскоре приехала полиция, началось разбирательство. Синие огни впивались в глаза девушки наперебой к тёплым светом фонарей, а она спокойно сидела и, слушая шелест окружающей листвы, стараясь игнорировать крики, погрузилась в раздумья. И сколько же слов человек придумал для описания этого процесса: раздумье, думы, мышление и размышление, рассуждение. Люди любят этот процесс, или только лишь его наличие и вероятную возможность такового? Между тем, чтобы ездить и тем, чтобы увлекаться автомобильной промышленностью, большая разница.

К слову об автомобилях, дверь полицейской машины захлопнулась и через пару минут всё стало таким, каким было — тихим, спокойным, умиротворённым. А эти взрослые может и не вспомнят об этом уже завтра. И мир словно не изменился. Но в душе того ребёнка на одну рану навсегда стало больше.

Всё детство мы впитываем информацию, осознаем правила сохранения своей жизни, обнаруживаем смыслы. И подобно мячику, мы избираем позицию исходя из нашей траектории. Но одно остаётся — наше прошлое, осознаём то или нет, помним или нет. Оно влияет, оно пронизывает наше сердце и мировосприятие, оно будто живое. Как дикий зверь, с которым нас заперли. Мы либо учимся с ним жить, либо остаёмся кормом.

Но есть то, что дети при всём желании не приняли бы никогда. Даже более того...

Притом, что встречает оно обожание у взрослых. Выросших и обезумевших.

Дети не поняли бы саму концепцию войны. Если сказать ребёнку о том, что одна группа взрослых может оправиться лишать жизни другую группу взрослых, он не верит своим ушам. Покрутит пальцем у виска и пойдёт ломать большую льдинку, весело смеясь, наблюдая, как интересно разбрасываются по сторонам её осколки. А после, может, и снеговика слепит...

В его мире взрослые учат справедливости, наставляют делиться и понимать других. Это дальше наш разум обременяется животной жестокостью, отравляется ею.

Может, зря мы всё усложняем? Может, порой нет ничего плохого в том, чтобы полепить снеговика вместо составления очередной омерзительной с точки зрения зверств идеологии... Может, если бы все взрослые просто лепили снеговиков, мир стал бы чище? Порой и взрослые нуждаются в тех, кто их наставит.

Глава четвёртая

Но если ранее противостояние благотворительного фонда и компании «Jack & Lisa Company» войной можно было бы назвать лишь метафорически, в конечном счёте оно стало набирать буквальный оборот. Как только срок действия всех договоров иссяк, в считанные дни фонд остался ни без материального обеспечения, ни без стабильной аудитории. Напуганные и озлобленные волонтёры смотрели на Пиону и Пола, как на предателей, из-за которых всё и повалилось. Хоть и Пиона всё отрицала, но Пол действительно чувствовал себя виноватым за возвращение. И из-за той последней встречи, в результате которой любовь всей его жизни созналась в измене и до сих пор будто игнорирует его существование, и по причине сильной травмы как таковой. Ситуация не отпустила его, а сжала в тиски ещё сильней, и Джек знал, что не отпустит. Там, в жуткой лаборатории Джека, в неволе, у него была надежда, которой уже нет. Тот просто хотел её разрушить.

А все остальные повелись, как послушные пешки. Оказались разобщены, не захотели разговаривать, презрели понимание. Их разъедало чувство одиночества, но более того разъедало Пиону и чувство вины. Она требовала от себя того, чего уже не в силах изменить. Влад же принёс перед извинения, пусть и тоже не знал о всей ситуации, а лишь на мгновение ощутил прилив чувств к эльфийке. В её глазах — она одна осталась виноватой. И так жизнь превратилась во мрак просто потому, что не хватил слов для диалога, а выход маячил где-то на горизонте. Но девушка цеплялась за этот выход, она желала ощутить этот свет, и искала путь.

От скуки и одиночества Пиона вновь направляется в кафе. Понятное дело, уже одна. К ней подсаживается какой-то странный паренёк в капюшоне. Эльфы? Ну, раз хотят чего-то, или убить, или допросить, так пусть. Ей нечем было сопротивляться, да и состояние не то. Хотя... Нет, надо сражаться. Вот-вот Пиона уже готова была материализовать своё копье, как вдруг приятный голос прозвенел в её ушах:

— Чего сидим? Смотришь тут, значит, в стену. Да-да, именно в стену. Я Арсений. У меня есть для тебя одно интересное предложение.

— Заманчиво. И что же?

— Давай я закажу тебе молочный коктейль, и мы поговорим?

Пиона захихикала.

— А давай.

Чего уж дальше терять. Так хоть с кем-то можно будет поговорить. И снова парень. Где Диана? Не свидание же это.

«Надо бы подружку позвать».

— Ищешь путь?

— Какой? — Пиона легонько дёрнулась. Арсений словно прочитал её мысли.

— Любой. Путь в жизни, в карьере, вере... — параллельно парень уже заказывал напитки.

Главное, когда принесут, не отворачиваться ни на секунду, чтобы ничего не подсыпали.

— Мне только молочный коктейль. — уточнила эльфийка, поправляя свой капюшон.

— Да, я так и сказал. — парень смотрел прямо в душу Пионе.

Официантка ушла, после чего диалог зашёл о мировоззрение и мироздании. Такие диалоги нравились девушке, они помогали расслабиться, не думать о нынешних проблемах и просто интересно провести время. Так в её голове формировался положительный первичный опыт, что Арсений понимал, и то, что эта карта ещё сыграет.

А его собеседнице надо было одно: найти новое окружение и забыть произошедшее. Эта потребность со временем оказалась закрыта, и он заслужил доверие. Теперь настало время козырей.

— Знаешь, я тут клуб организую. Философского содержания. И толка. — Арсений смотрел хитрыми, полными прагматизма глазами.

— Оу, и где?

— На улице Небес 23. Знаешь такую?

— Я почти там и живу.

— Отлично. Тогда там рядом и встретимся. В четыре часа, завтра?

— Да, конечно. — она тихонько засмеялась. Он ей понравился. Но любовью это было не назвать, пусть Пиона и девушка крайне влюбчивая, скорее присутствовал интерес к таинственной персоне. Но в то же время гложило ощущение, будто что-то здесь не так...

Арсений встал и ушёл восвояси, оставив девушку с приятным послевкусием от проведённой беседы. Она была не длинной и не короткой, такой, которая и нужна, чтобы зацепить. Улица Небес... Как странно, люди в честь писавшегося Гавриусом обещания апокалипсиса назвали целую улицу. Хоть не город.

Придя по адресу он повёл её в здание. Там ходило множество людей, даже больше чем, казалось, проектировщики планировали — в узких коридорах на диванчиках умещалось по пять человек. На стенах висели картины, абстрактные, странные. Она ещё никогда такого не видела, и подумала: «Наверное, клуб и философского, и творческого содержания одновременно». Хотя казалось бы, как самовыражение связывалось с разбором философских вопросов, если не косвенно. И более того было удивительно, что такое множество людей любило подобное.

— Обычно, такие клубы гораздо меньшего масштаба. — тихонько сказала Пиона, поправляя капюшон. Несмотря на относительную уютность атмосферы, она чувствовала себя там некомфортно.

— А у нас вот! — гордо заявил Арсений. — Целый штаб! — посмеялся тот. — А ты почему всегда в капюшоне ходишь? Снимай давай, мы же в помещении.

— Я не хочу. Имею право не хотеть?

— Конечно имеешь! — несмотря на это, взгляд парня стал более строгим. — Ты на всё право имеешь. Пока...

Пионе послышалось последнее слово? Кажется, он сказал «пока».

«Да не, бред какой-то», решила та и пошла дальше как ни в чём не бывало. И наткнулась на объяснение всего, что там происходило: в этом помещении организовывалось выступление данного Арсения, а все эти люди — прежде всего гости. Теперь всё становилось на свои места.

«Отлично. Данная попытка завести новое окружение и забыть произошедшее точно увенчается успехом».

В отличие от коридоров, зал был большим. Можно сказать дальше, что огромным. И как вообще планировалось поместить такое количество гостей в столь узких коридорчиках, если вдруг пришло бы совсем много человек? Разве что, если бы кому-то не пришлось ожидать на улице.

В зале было пыльно. Благодаря прожектором это было особенно видно. Но людей то не смущало, они радовались, улыбались. Будет круто, если Пиона таким образом познакомилась с какой-то известной личностью. Хотя парадоксально: эльфийка попадает в человеческую историю. Хотя как будто люди в этой истории сделали больно лучше. Может, будь в истории меньше людей, и больше разума, мы бы и настоящее строили по-другому? Но что имеем.

И вот приглушили свет, концерт начался. Начался он так, как надо: с сильной фразы, которой требуется пояснение. «Чем плотнее структура, тем она твёрже». Арсений поприветствовал каждого и каждую, после чего начал рассказывать про структуры мира и социума. И тут Пиону осенило: каждый из них там впервые. Но почему эти люди так улыбались, словно видели его в сотый раз и каждый знаком лично? Спикер начал впадать в полные абстракции, что не совсем понравилось девушке. Разумеется, не во всём она рациональна, но как ей казалось, попытки такового были.

Структуры иллюзорны, мы просто хотим, чтобы они были, а рациональность — это буквальное восприятие мира без дополнительных смыслов, то есть отказ от проецирования на реальность того, чего в ней нет. Тогда как Арсений явно был настроен на вызов в слушателях эмоциональной составляющей. Он приглушал логику красивыми словами, и они ему верили. И они пошли... Подождите, и ведь Пиона тоже пошла! Как это удалось? И с каждой секундой, с каждой его чудесной фразой бдительность девушки засыпала, а разум плыл. «Может, всё не так плохо», уже предполагала она. Он говорил про разумность следования за сердцем как о процессе, а всем очень нравится улучшать себя в аспектах, позволяющих почувствовать себя значимыми. Привязка происходила быстро, а змее надо было овить добычу раньше, чем та решится убежать.

Арсений начал рассказывать мифы и легенды, описанные кем бы то ни было о Гавриусе и центральной идее. Он считал, что эльфы спустятся с Небес во имя спасения человечества, а не ради всеобщей погибели, о которой говорилось всё тем же Гавриусом. Непонятно, какая каша была у него в голове. Но к чему всё велось? И почему все вокруг его слушали.

Правотою человека не всегда мерится его интеллект. Да, Арсений был во многом неправ и наивен, но в то же время искренен. И что самое главное, так это то, что каждое мнение он подкреплял конкретным рассуждением. В его голове это представляло из себя цельную картину. В Пионе загорелась идея хорошего диспута. Но тогда придётся рассказать, кто она, ради предоставления доказательства. Готова ли она? Во всяком случае, было любо смотреть на то, как парень рассуждает о важности добра — хоть и через ложную призму. Разум может перестраиваться, но чистое сердце во все века оставалось знаменем и главной медалью разумных. Но в то же время, она могла быть и простодушной, доверчивой, и за этой белой картинкой могло скрываться всё, что желаемо и представимо.

Мысль о том, что формулировкою мысли правота их тоже не измеряется, была откинута эльфийкой на десятый план. Она думала лишь о том, как же могло бы быть интересно Арсению впервые поговорить с самым настоящим... С ней, ну конечно же с ней.

Пиона почувствовала себя выше других, когда поняла, что перед эльфами преклоняются. Она жаждала открыться, но боялась последствий — большинство людей не осознают своего зверского нутра, у них в крови ксенофобия и ненависть, несмотря на все дифирамбы толерантности со стороны более просветлённой части общества. Понимающих ценность мира и свободы всегда было меньше, чем тех, чьё нутро уже было пропитано будущим адским пламенем. Но гордыня и высокомерие Пионы тоже достаточно пропиталось тем же мраком и тем же огнём.

Это было моральное падение.

Арсений подвёл к «домашнему заданию». Ей было любопытно, чем же это будет. Заданием было написание картины, где изображался бы величественный проход эльфийского войска через разлом между измерениями в наш мир. Да, это были Смертники, точно... По словам лидера земных Смертников, коим и был Арсений, данная практика помогла бы приблизить себя к эльфам. Люди воодушевились, записали домашнее задание и судя по лицам, уже готовы были исполнять, продумывая каждый свою концепцию. Девушка тоже не отставала, отбросив либо намеренно исказив всё, что помнила о Марсе: где Смертники не нашли поддержки эльфов, и были лишь их оружием против сил Империи.

Пиона тешила себя, что тем более близка к эльфам, хоть и давно среди них не живёт, только потому, что сама — эльф. Представляла, как её работа будет наречена «самой лучшей». Хоть и само понятие «самая лучшая» представляет из себя исключительно оценочное суждение, то не влияло на помутнённый разум. А ведь содержание работы противоречило её душевному состоянию и понимаю. Она не верила в то, что Гавриус принесёт мир. Так или иначе, ей просто хотелось быть услышанной. И девушка решила предать себя ради других, что ещё успеет привести к разложению как в душе, так и... Впрочем, это она тоже понимала. Просто одобрение других — как болезнь, и сейчас она ею сильно заболела.

Это был простой и понятный концепт, а мы можем контролировать только то, что способны увидеть. Когда-то давно ставить себя выше других, или вернее сказать, считать других ниже самих себя, было основой выживания. Если ты хуже, то умирал. Несмотря на то, что мир изменился, прежние установки отпечатались в нашей природе. Зачем это нужно проговаривать? Не для того, чтобы наводить депрессивные мысли по типу «Мир жесток и всё тут», нет. Просто если мы это признаём, если мы это видим, то мы будем способны это контролировать. Если закроем глазки и будем всё отрицать, то потеряем контроль и оно вырвется наружу. И последствия могут быть ужасающими, и списать на природу грехи никак нельзя. Не получится.

И Пиона знала, что близится.

Спикер же призвал тем временем уважать друг друга.

— «Не каждый же сделает идеальный рисунок. Тогда зачем?», спросите вы возможно. А к чему же идеальный, и что есть такое «идеально»? Если в искусстве доброе начало и оно не приносит вреда, так позвольте этому быть и не вредите на добро. Непонятное добро тоже им остаётся. И смотрите на своё сердце, и берегите сердца близких, ведь такова жизнь. И кто как не они, застав вашу нужду, смогут спасти ваше сердце, последовав жизни? И не радуйтесь смерти ни духовной, ни телесной, ни смысловой, у неё и самой улыбка широка.  — сказал Арсений, после положив микрофон на землю.

Глава пятая

Девушка просто желала отойти от боли. Снова скрыться, вновь убежать от себя. Ей не нравилась та уродливость, что перед ней открывалась, когда та смотрела в свою душу. И имея страх, она затмевала разум. Всем известно: в разуме кроется совесть. А совесть кричала, будто жертва, и не думала переставать кричать. И тем громче кричала, чем меньше оставалось мест для того, чтобы от неё спрятаться. А со стороны Пионы всё наоборот, и пути сыпались под её ногами.

Тот, что оставался и ещё пах прекрасными цветами и сиял солнечным светом, был найден в логове Смертников на территории Земли. Неужели всё связано? А вдруг это всё — лишь план Гавриуса? Вдруг он хотел, чтобы она там оказалась. А Пол. Все мысли девушки занимал только он. Она хотела ещё раз его поцеловать. И болело то чувство, которое напоминало о её текущем неспособности обернуть вспять ядовитое для души расставание. Она больше не хотела играться с кем-то другим, дабы отвлечь разбитую душу, она хотела лишь любить Пола всем цельным сердцем и знала, что целостность достигается в честности с собой. Пиона знала, что говорит её душа: она требует той любви, что нежна и искренне исходит, а исходящая от всего сердца любовь была только у Пола. И как жить с осознанием, что нечто необходимое было навсегда потеряно? Время залечит эту рану, но когда это произойдёт.

И не только душевными ранами ограничивается жестокий, небрежный и многогранный мир: девушка проходила по узким коридорчикам, заходила в помещения, рассматривала картины, и увидела вдали рыжую девушку. Эльфийке было крайне скучно и одиноко, потому она попробовала подозвать её: «Прекрасная рыжая леди, подождите!». Рыжеволосая не отозвалась. Странно, она казалась такой милой, но почему вдруг не расслышала?

И вдруг рыжеволосая обернулась, осмотрела Пиону и жестами поприветствовала её.

Жестами?

Пиона подошла поближе, как рыжеволосая девица остановилась. После того, как дошла, встав в секундный ступор после повернулась к картине.

— Ты согласна с тем, что жизнь — это скорее картинная галерея с самыми разными развилками.

Девушка жестом выразила согласие.

— Извини за вопрос, но обязана спросить. Ты не можешь говорить, правильно?

Не заставило себя долго ждать проявленное жестом согласие и на данный вопрос, всё было однозначно.

Девушки стояли и наблюдали прекрасную картину. Картины способны вызывать самые разные мысли. Кто-то думает, что ценность картин в том, чтобы просто созерцать описанную автором красоту. Но периодически это может быть просто высказывание. Живое, настоящее, искреннее высказывание. И чем дольше ты смотришь на него, тем в большие дебри уплывает твой разум. Но уплывать далеко нельзя, не в этот раз, пора рядом собеседница.

— Знаешь, а ведь не каждый говорящий может так глубоко чувствовать, как ты. — сказала Пиона после нескольких минут молчания.

Девушка выразила благодарность за комплимент и тёплым-тёплым взглядом посмотрела на эльфийку. Казалось, что этот взгляд был единственным в своём роде.

В тот же день Пиону пригласил на ужин глава земных Смертников.

Эмоции очень многогранны и столь же загадочны, как и разум, но в своей сути лишь инструментарий нашего организма по выживанию в социальной среде. Наши инстинкты и тело, вернее, грамотное управление данными ресурсами даёт нам возможность выжить физически, а грамотное же управление эмоциями позволяет выстраивать наиболее прочные социальные связи.

Большинство государств, коммерческие организации или тоталитарные сообщества — это просто более извращённые формы построения социальных связей в масштабе, отличном от сугубо личностного.

Но для Пионы было важно одно — социальные связи. Добрый чужой голос убивал свой, хриплый и умоляющий. И на время становилось легче.

— Ты считаешь, я тебе что-то должен? — Арсений начал рассматривать прекрасное платье Пионы, притом так, чтобы якобы не подавать виду. Конечно, девушка не могла того не заметить.

— А ты думаешь, тебе все должны? — она сказала это с таким смущением, что через стеснение трудно было уловить серьёзность её слов.

— С такого рода аргументацией невозможно работать, будем честны. — после этих слов Арсения на лице Пионы появилась лёгкая непринуждённая улыбка.

— Мне кажется, что ты... просто обманщик. И почему именно ты их лидер? Почему ты считаешь, что лучше знаешь о Гавриусе? — Пиону действительно интересовали эти вопросы. Ей было всё ещё трудно понять внутреннее устройство человеческого общества.

— Не всё, что кажется нам связанным, имеет свою связь. Порой просто важно признать, что мы не можем знать всё, нам оно и не надо. Всё лучше лишних выдумок, верно? А для полноценного установления причинно-следственной связи у следствия всегда должны быть прямые на то причины, соответствующие логике рассуждения. Этим я и пользуюсь. — Арсений посмеялся и язвительно посмотрел на девушку. — И тебе советую. Назвала меня тут, «обманщиком».

— Извини.

Им принесли обед.

— По поводу того, что я якобы обманщик, это неправда. Я искренне верю в свои идеи. Странно ли? Я сначала думал, что «я другой» — это здорово. Потом начал ненавидеть свою невозможность быть как все. Потом начал считать это своей гордыней, но всё никак не мог понять тех, кто вокруг. — Арсений уставился в еду так, словно в ней была заключена вся его жизнь. — Теперь это болезнь. Но знаешь, оказывается, что если лечить, то всё не так уж и страшно. Часто пугающее слово не означает ужасную данность. Да, это по-прежнему мрак, но иногда мрак удобно держать под контролем, чем пускать на самотёк. Может, то и было освобождением? Все эти люди жаждут спасения, им было больно, мы просто хотим место, где можем быть услышанными. Вне зависимости от того, во что придётся верить. Это цинично, но нельзя сразу перечёркивать это с криком о мнимой лжи, не прислушавшись к боли этих людей, коим не дали альтернативы. А кто даст? Ты? Они?

— Даже без болезни ты был бы другим — умным, творческим, чувствительным. — Пиона смотрела на него не как на больного, а как на того, кто запутался.

Это давило ещё больше, но давало возможность тому встать на ноги в её глазах. Но какой выбор правильный? И есть ли правильный выбор там, где выбор состоит между честностью и чужим видением. И где та самая честность?

Именно этим вопросом и задался Арсений:

— Это утешение или самообман?

Он не жаждал ответов. Он жаждал понимания. Но эта жажда — не желание. Жажда от желания отличается разрушительным действом. Она травила изнутри, разрушая последнее. А последнее, когда пропадёт, будет тяжело вернуть. И всё же, каков ответ и есть ли ответы там, где есть чужой голос и свой, и нет установленной правды? Одно дело, когда есть закон, где всё чётко и понятно. А что насчёт морали? Какую мораль избрать, чтобы другим не было больно. Как стать тем, кто созидает, а не причиняет боль. Если быть точнее: как перестать жаждать и начать желать. И где ты обманываешь себя, а где звучишь искренне и по-настоящему любяще?

— Ты хочешь попасть в учебники истории?

— К чему такая неуверенность в моих силах? Учебник истории — это одно сплошное перечисление психически больных. Я конечно не прямо чтобы здоров, но не настолько же болен. Уверяю тебя, у меня хватит разума, чтобы не вляпаться туда. Никогда.

Если эти слова искренние, то за ними есть правда. Часть грехов совершается крайне глупыми людьми, очень при этом уверенными в своей правильности. И в конечном итоге: люди всегда сами строили себе ад, медленно избавляя себя от чувства совести. И тем дольше человек похож на зверя, чем меньше в нём человеческого потом оказывалось. Но что самое больное, так это то, что мы и сами далеко не прочь скинуть с себя немногое человеческое во имя, в самом-то деле, своего чересчур хрупкого эго. Но Пиона сомневалась, что Арсений не представляет из себя очередного глупца, наивно уверовавшего в своё мнимое понимание. Таковых очень, очень много.

— Интересно, человек — это прежде всего про разум, или про желудок? Ты представь, как же долго развивался нас желудок до того, чтобы питаться так, как мы питаемся сейчас! Тортики, жареное и копченое, макароны, паштет и морепродукты, хлеб... — Арсений, кажется, просто начал перечислять то, что находится перед ним. — Сколько же на это понадобилось времени? А потом уже мозг. Ведь зачем мозг, если нельзя есть? Потому желудок развился прежде мозга. Так?

— Почему процессы не могут быть параллельны?

— Этого уже никто не узнает. Да и усилия не могут быть безграничны.

— Чьи? — похихикала Пиона.

— Не знаю. — Арсений наматывал макароны на вилку и жадно поглощал их. — Временами это самый правильный ответ.

Произошла неловкая пауза, прерванная эльфийкой:

— А ведь знаешь, человек — это машина по переработке текста. Мы интерпретируем, анализируем...

— Ты согласна с утверждением, что глядя в книгу важно видеть не только слова, собранные из букв, но и смыслы, собранные из слов?

— Да.

— Значит мы нечто большее, чем машины.

Описываемое бытие существует в трёх состояниях, причём с возможностью их сочетания: слово, субъект и объект. Ещё вероятно духовное, но не стану настаивать, это вопрос мировоззрения. «Судьба» — только слово, «Камень» — слово и объект, «Человек» соответствует всем трём категориям. Есть слово, означающее человека, есть человек как объект в виде тела, и есть тот же человек как субъект в виде возможности принимать решения и оказывать определённое воздействие на окружающий мир, то есть его воля. Когда человек умирает, он сначала теряет состояние объекта, то есть перестаёт влиять, а после — теряет и своё физическое тело. И так человек становится словом, что живёт на устах и в мыслях его близких уже и до их конца. Желаем мы того или нет, слово всегда смертно.

А иногда мы также можем встречать то, что может являться объектом, но не имеет слова. Или имеет субъектность, и не имеет слова. Либо имеет и обличье, и возможность воздействовать, но не имеет слова. Тогда, когда мы имеем то, что пока ещё не имеет своего слова, то все называют это открытием, новаторством или новой идеей. То, что имеет субъектность и слово, но не имеет своего физического воплощения, является идеей, мыслью или логикой. Если оно не имело и слово — то становится открытием прежде всего в устах говорящего. Но раз любое слово смертно, может, пора бы относиться к этому проще, как к процессу? Люди мыслят, ведут полемику, ищут истину, правду, право. Главное в данном случае не скатиться в пустые, бездушные догмы, без доли нравственности или сострадания. Даже самая правильная идея в безумных руках становится тленом, думаю тут не надо и говорить про изначально плохие идеи.

— Но знаешь, — прервал Арсений цепочку размышлений, поняв, что Пиона укатилась в какие-то свои грёзы. — если воспринимать этот мир слишком серьёзно, можно сойти с ума. Но и если обесценивать... то тоже. Договоримся видеть золотую середину?

— Давай. — довольно сказала девушка, конкретно принявшись за еду.

— Другого мира у нас нет.

— На самом деле... — и, вероятно, Пиона сейчас решилась сделать самую странную вещь за всю свою жизнь. — есть. — девушка немного раскрыла уши из-за капюшона.

— А я-то думал, почему ты... — судя по всему, Арсений хотел закончить это предложение «всегда в нём», то есть в капюшоне, но в голову пришла гораздо более важная мысль. — Они существуют! Вы существуете?! Эльфы...

— Тише, тише. — Пиона быстро нацепила капюшон, её психика перешла в режим защиты, что сразу оказалось видно.

Дабы не спугнуть, Арсений пришёл в себя:

— Всё, хорошо. — парень поднёс бокал к губам. — Хорошо, миров-таки несколько.

— Как ты мог управлять тем, во что искренне не веришь?

— Опять же, наша вера... моя вера, то есть, представлялась лишь фундаментом для построения пространства. Пространство должно было быть...

— Основанным на доверии и взаимопонимании? Поддержке?

— Да...

— Том, чему не хватало тебе?

— Да. И знаешь, что могу сказать. У многих из нас есть низменная, животная сущность. Это животное естество... оно заставляет нас биться в стаи. Иногда это сообщества, где каждый имеет цель и определённые принципы, а иногда — звериная толпа. Я надеялся построить сообщество.

— Как же быстро изменилась твоя риторика.

— Почему-то те, кто отрицает свою животную природу, ведут себя хуже животных. Не замечала? Они сами себе центр своей вселенной. Их мнение, их комфорт для них — приоритет. Всё, что не вписывается в их узкие рамки, должно по их мнению быть высмеяно или уничтожено. Хоть и на короткой дистанции безумец и вправду добежит первым, его не волнуют последствия, разум всегда побеждает в долгосрочной перспективе. Я хочу играть в долгосрок. Ты согласна?

— Без уважения — не получится.

— Они толпа. — проговорился Арсений.

— Если ты называешь это толпой, то почему не организуешь сообщество?

— Как?

— Построенное на принципах и правилах, гуманизме и принятии, создании...

Он рассмеялся. Почему-то данная мысль показалась ему наивной. Его свет слишком привык ко тьме, и не желал выходить наружу. Но, что самое главное, теперь этот свет был видим Пионе. Иногда крайне важно вовремя обличить лицемера, ради избежания отвратительных последствий.

— Они не поймут. — Арсений утопал в непонимании.

— Великий философ, выступающий перед свиньями, настолько же велик, насколько же не является философом. Можно пытаться, но не стоит мучить себя этим. Просто попробуй.

— Но нельзя же так сравнивать!

— Целый свет — это мир сравнений и сочетаний. Ты знаешь, что нет великих амбаров, так ведь?

— Пиона, прекрати. — ему не хотелось слышать правды. Он не хотел и думать, что делает что-то не так. Он хотел манипулировать, а не искать истину. А тут... тут что-то другое.

— Почему-то мировоззрение большинства является цирком безусловного принятия. Безусловное приятие довода ведёт к потере здравого смысла в суждениях. Безусловно принимать можно только ребёнка, как любимого и ценного, но доводы должны быть подкреплены фактами. Довод в этом смысле скорее родитель — несёт ответственность.

— Родитель...

— Ты любишь детей?

— Конечно люблю. Я хоть и Смертник, но не изверг!

— Так люби тех, кто доверился тебе по твоей же воле.