Русский и литература в средних классах, 80-е

В этом и других текстах серии, в целях максимального правдоподобия буду стараться помещать вот в такие скобки (_ свои нынешние интерпретации: что я думаю теперь _).


Начальная школа кончилась спустя три года. Всё это время мы ходили в один и тот же класс, и у нас была одна и та же учительница (кроме пения). В четвёртом классе появились разные учителя и разные кабинеты. Мы стали своего рода кочевниками в здании школы. У нас был условно свой кабинет, русского языка и литературы, поскольку именно это вела наша классная руководительница.

Русский язык никогда не был моим любимым предметом. Его правила я считал нелепыми и нелогичными, этим он резко контрастировал с математикой. И было совершенно непонятно, почему это так, ведь в школьном курсе русского языка почти нет сведений о лингвистике, кроме факта, что ряд русских слов заимствован из других языков. Дети не знали, что несколько столетий назад правописание соответствовало произношению, но последнее менялось быстрее, чем первое. Мы даже не знали, что есть индоевропейские языки, и русский — один из них. Совершенно нелепыми и ненужными казались сведения о членах предложения, которых надо было подчёркивать разными линиями. И все эти проблемы усугублялись особенностями нашей учительницы (классной руководительницы).

Продиктовав предложение для разбора (обычно цитату из школьной классики), она рассказывала то, что предложению предшествовало в произведении, и что было после, причём с выражением и в лицах. Время никто не засекал, но, по моим ощущениям, это занимало минут 10-15 из 45. Потом она вспоминала про необходимость вести урок, мы наспех подчёркивали, что положено, а училка в темпе продолжала «давать материал». Это в лучшем (для нашего обучения) случае. В некоторых других случаях на том же уроке попадалась вторая цитата из классики и новая порция артистичного рассказа.

Правила русской грамматики я ещё мог как-то принять в качестве нелепой необходимости, но сложнее было с литературой и сочинениями. Для меня это был настоящий урок лжи. Вот, например, даётся тема: «Книга, которая учит жить». Что тут напишешь? Если правду, то такой книги просто нет: почти каждая из них учит жить в какой-то, хотя и ничтожной степени, даже наш школьный учебник литературы. К тому же, даже если какая-то книга учит меня жить больше, чем все другие, то как я об этом могу узнать? Только прожив жизнь. Даже со своей детской точки зрения, что бы я назвал? «Как устроен атом» Константиновского, «Чёрный свет» Мелентьева, «Да сгинет смерть!» Курцмена и Гордона, или «Самую главную молекулу» Франк-Каменецкого? Легко представить, что бы мне поставили за такое сочинение. Иногда я думал, что честнее было бы спросить какая книга мне больше всего понравилась и почему, но школьная литература считалась инструментом нашего воспитания, и темы сочинений служили этой цели. (_ Впрочем, не ясно, насколько хорошо справлялись они со своей задачей. Судя по последовавшим событиям, вряд ли хорошо. _)

Понятно, на таких сочинениях подразумевалось, что нас учат жить книги про Павку Корчагина, Маресьева и пионеров-героев. Про последних следует сказать отдельно. В школе их проходили, и у меня всегда оставался неприятный осадок. Ведь нормальный ребёнок стремится к жизни, для него смерть — неприемлемая дикость, тем более такая. Но хуже всего было идеологическое использование этих детей. Ведь на самом деле в их гибели виноваты взрослые, в том числе и советские, и мы это понимали уже тогда. (_ Конечно, в Войну случалось всякое, и я далёк от того, чтобы обвинять Сталина в этих детских трагедиях. Но я обвиняю анонимных советских чиновников, использовавших эти трагедии в целях нашего воспитания. Я не обвиняю в том, что в школе прививалась идеология. Это неизбежно в любом государстве. Это было до революции, после революции и после контрреволюции, когда в девяностых в школьной программе появился такой «писатель», как Солженицын. Я обвиняю хрущёвских и брежневских чиновников от образования в дебилизме, или во вредительстве. Не Сталина, а именно его эпигонов. При Сталине единственным общеизвестным пионером-героем был Павлик Морозов, и говорить о культе как системном явлении было невозможно. Но именно в брежневские годы этот метод воспитания детей стал рутиной _)

Впрочем, «книга учит жить» скорее была портящим общую картину исключением. Правилом было написание сочинений по русской классике: «Образ такого-то в произведении таком-то». Тут моей проблемой было то, что ни образ, ни произведение мне не интересны от слова «совсем». Я совершенно искренне не понимал, как такое может быть: у нас социалистическая страна, мы строим коммунизм, а школьная программа у нас построена на произведениях царской России времён феодализма. По моему детскому убеждению, даже Абрам Рувимович Палей был бы предпочтительней всего этого, не говоря уже о таких авторах, как А и Б Стругацкие, С Лем, С Павлов и остальные фантасты. (_ Сейчас развелось много докторов филологических наук, доцентов институтов культуры, пишущих о том, как плохо жилось советским школьника, ведь им на уроках литературы навязывали коммунистическую идеологию. Это чушь. _) Советские школьники, читавшие коммунистическую фантастику, были привержены идеологии построения коммунизма намного сильнее, чем их учителя литературы. И ладно бы чиновники от образования ограничивались бойкотом фантастики. Соцреализма в советской программе тоже было очень мало. (_ Некоторые считают, что советские «производственные романы» скучны. Не соглашусь с этим, сославшись на такие фильмы, как «Сегодня или никогда», «Премия» или «Комиссия по расследованию». К тому же, были политические детективы Юлиана Семёнова, был, в конце концов, роман Кочетова «Чего же ты хочешь?». Я знаю, в то время его не оценили, но, прочитав недавно, могу сказать, что он очень хорошо зашёл бы советским подросткам, хотя цензура пожелала бы убрать оттуда пару сцен и рассуждения о термине «сталинизм». _) Но вместо этого мы учили «Муму».

Впрочем, советские дети были способны адаптироваться ко всему, даже к школьным сочинениям. Мы писали про «Бежин луг». Незадолго до этого я посмотрел в кинотеатре фильм «Случай в квадрате 36-80», и вдохновившись, немного развлёкся: написал, что Тришка был американский лётчик. За сочинение училка поставила мне четыре с минусом, очевидно, не прочитав его. Я некоторое время хвастался перед одноклассниками своим подвигом, а потом про это забыл. Но писал я очень неаккуратно, и мать взяла мою тетрадку на работу, показать своей сотруднице, бывшей учительнице. Та обнаружила и оценила мою шутку. Ну и конечно, тупость нашей училки тоже оценила. Она, кстати, ставила оценки ad hominem, т.е., не за содержание, а за то, каков оцениваемый человек, иногда даже проговаривая мысли вслух: «ну этому хватит и трояка». Порою это принимало странные формы. Когда я на олимпиаде по физике занял первое место в городе (из примерно 30 школ), она мне поставила пятёрку по русскому, поскольку я «отстоял честь школы». «Отстаивание чести» было тогда популярным мемом школьного воспитания, хотя я, решая задачки по физике, я думал лишь о физике, а не чести школы, иначе, рисковал бы ошибиться. (_ Это лицемерие накапливалось, капля за каплей, и только историки будущего узнают, был ли тогда диалектический переход количества в качество, и какую роль сыграл он в гибели страны. _)

Над этой училкой прикалывался не только я. Она любила всё драматизировать. Спрашивала кого-то на уроке, и тот ответил: «Пушкин умер в 1837 году». Училка потребовала уточнить: «не "умер", а как надо сказать?». Подразумевалось, что Пушкин «погиб». Все мы это знали, но тот ученик ответить не успел, потому, что наш главный двоечник с места сказал: «подох!». Тут, как пишут нейросети, повисла пауза. Но ненадолго, училка сказала: «извините, два!». Потом она разразилась характерным для себя набором проклятий в адрес двоечника: «дрянь, мразь такая, гад ползучий, паразит», поставила ему двойку и выгнала из класса. А тот, ухмыляясь, вышел. Мы ещё долго вспоминали этот случай, а двоечник своим поступком гордился.

Отдельно следует сказать про стихи. Их приходилось учить довольно много, но я быстро нашёл, как облегчить себе этот труд: нужно подобрать подходящую песню и петь. Например, стихотворение Пушкина «Памятник» очень хорошо было учить на музыку песни «Белый теплоход», её в те годы пел Юрий Антонов, а стихотворение «На смерть поэта» хорошо запоминалось под знаменитую музыку Эжена Потье. Это нашло отражение в советском кино. В фильме «Я вас любил…» ГГ учил «Евгения Онегина» под музыку танго, но для попадания в ритм ему приходилось дублировать некоторые слова:

Мой дядя самых-самых-самых честных правил
Когда, когда, когда не в шутку занемог…

А когда пришлось рассказывать на уроке, он не смог по ходу дела убрать дублирующие слова, и получил двойку. Так вот, секрет в том, что этот отрывок нужно учить под ту же знаменитую музыку самой популярной песни всех времён и народов, и дублировать слова не нужно. Но, поскольку в Союзе к «Интернационалу» было особое отношение, такой сюжет вряд ли бы прошёл цензуру.

(_ Впрочем, читая сейчас другие воспоминания о той эпохе, я иногда думаю, что мне повезло с литературой в школе. Некоторые пишут, что их заставляли читать по 50 страниц в день и проверяли. Мне это кажется неправдоподобным, но лучше, пусть меня лишний раз назовут «гадом ползучим», чем будут заставлять читать столько русской классики, ведь тогда бы на фантастику времени могло и не хватить. _)