Глава 6. Реставрация матрицы От крушения Советског

Глава 6. Реставрация матрицы: От крушения Советского Монолита к современному автократическому синтезу
6.1. Катастрофа 1991 года: Банкротство Супер-Госплана и распад Красной Империи
К концу 1980-х годов советская «гидравлическая» система, казавшаяся современникам вечной и нерушимой, вошла в фазу необратимого терминального кризиса. Причина этого падения лежала не в коварных замыслах внешних врагов и не в личностных ошибках последнего советского лидера Михаила Горбачева. Советская система рухнула из-за полной исчерпанности той самой мобилизационной «рисовой» модели, которая обеспечила ее взлет в 1930–1950-х годах.

Пока мировая экономика совершала третью промышленную и информационную революцию, переходя к гибким производственным цепочкам, микроэлектронике, глобальным финансовым рынкам и персонализированному потреблению, Советский Союз оставался заперт в парадигме индустриализма первой половины XX века. Монолитная структура Госплана, адаптированная под производство миллионов тонн стали, угля, танков и тяжелых тракторов, оказалась абсолютно неспособной к гибкому маневрированию, микроэлектронному синтезу и удовлетворению усложнившихся потребностей массового городского общества.

Экономический фундамент Красной Империи критически зависел от двух факторов: жесточайшего выжимания ресурсов из аграрно-сырьевого сектора и сверхвысоких мировых цен на нефть, установившихся после энергетического кризиса 1973 года. Когда во второй половине 1980-х годов мировые цены на нефть обвалились в результате геополитических маневров Саудовской Аравии и США, советская экономика мгновенно лишилась главного источника нефтедолларового допинга, за счет которого компенсировалась катастрофическая неэффективность собственного сельского хозяйства и легкой промышленности.

В стране разразился тотальный товарный дефицит. Гастрономы и универмаги пустели на глазах. Пустые полки, гигантские многочасовые очереди за элементарными продуктами питания, введение карточной системы и «талонов» на масло, сахар, табак и моющие средства стали ежедневной реальностью советских граждан.

Пытаясь спасти положение, Михаил Горбачев провозгласил курс на «Перестройку», «Гласность» и «Ускорение». Метафизическая трагедия горбачевских реформ заключалась в том, что он попытался демонтировать идеологический и полицейский контроль, не прикасаясь к фундаментальным основам командно-административной системы. Позволив обществу свободно критиковать власть, открыв архивы и ослабив цензурный гнет, Горбачев вынул главный несущий костыль из здания советского государства — страх и тотальный идеологический конформизм.

Без силового каркаса и жесткой вертикали КПСС сложная, громоздкая, искусственная конструкция Советского Союза моментально пошла трещинами.

Параллельно в экономике полумеры горбачевского руководства — такие как закон о государственном предприятии и разрешение кооперативов при сохранении государственных фиксированных цен — привели к катастрофическому разбалансированию денежной системы. Директора заводов получили возможность «напоминать» государственные ресурсы через кооперативы в наличные деньги, что вызвало гиперинфляцию и окончательно разрушило потребительский рынок.

В 1989–1991 годах на пространствах Советского Союза разразился «парад суверенитетов». Этнические элиты союзных республик, осознав слабеющий пульс союзного центра в Москве, стремительно перехватили власть, апеллируя к местному национализму.

В декабре 1991 года в Беловежской пуще три руководителя славянских республик подписали соглашение о прекращении существования СССР. Красный Монолит, строившийся на крови миллионных репрессий, коллективизации и сверхчеловеческом труде нескольких поколений, рухнул за считанные дни, не вызвав практически никакого активного сопротивления со стороны двухсотвосьмидесятимиллионного «советского народа».

Общинный коллектив, запертый в коммунально-госплановскую клетку, в очередной раз продемонстрировал свое глубочайшее отчуждение от государства. Как и в 1917 году, народ безропотно наблюдал за падением гигантской Империи, надеясь, что на ее руинах он наконец обретет долгожданный покой, изобилие и личную свободу.

6.2. Либеральный эксперимент 1990-х: Попытка прививки «пшеничной» матрицы на общинное пепелище
На руинах Советского Союза в 1992 году молодая команда реформаторов во главе с Егором Гайдаром и Анатолием Чубайсом под руководством президента Бориса Ельцина предприняла самую радикальную, самую беспрецедентную в истории попытку насильственного перевода России с «рисовой» общинной матрицы на «пшеничную» индивидуалистическо-капиталистическую модель.

Идеология шоковой терапии и младореформаторов опиралась на чистейшую либеральную ортодоксию Вашингтонского консенсуса. Реформаторы искренне верили, что стоит лишь мгновенно отпустить цены на волю, провести тотальную приватизацию государственной собственности, открыть границы для импорта и ликвидировать Госплан, как «невидимая рука рынка» за считанные годы сформирует в России класс частных собственников, эффективных предпринимателей и автономных граждан.

Это был новый, либеральный вариант петровской социальной инженерии. Как Петр I пытался насильно надеть на боярина немецкий камзол, так реформаторы 1990-х пытались надеть на советского общинного человека американский костюм чикагского инвестиционного банкира.

В 1992 году были произведены два колоссальных института-шока: либерализация цен и ваучерная приватизация.

Результаты либерализации цен оказались шокирующими. Цены взлетели не в 3–5 раз, как обещали реформаторы, а в десятки и сотни раз. За считанные месяцы гиперинфляция полностью уничтожила денежные сбережения всех советских граждан, накопленные за десятилетия труда в Сберкассах. Миллионы семей мгновенно оказались за чертой бедности, лишившись всякой социальной защиты.

Затем последовала приватизация. Огромный промышленный потенциал СССР, созданный трудом трех поколений в условиях сталинских пятилеток, был распределен с помощью так называемых «ваучеров» (приватизационных чеков). В обществе, не имевшем ни малейшего представления о ценных бумагах, фондовом рынке и корпоративном праве, эти ваучеры были мгновенно скупованы за бесценок, обменяны на бутылки водки или сконцентрированы в руках криминальных структур и бывших советских номенклатурных директоров («красных директоров»).

Апофеозом этого процесса стали залоговые аукционы 1995–1996 годов, в ходе которых крупнейшие промышленные гиганты страны — нефтяные компании, металлургические комбинаты, горно-обогатительные заводы — были отданы узкой группе начинающих финансово-промышленных дельцов («олигархов») за символические кредиты государству.

Каковы же были институциональные и социокультурные последствия этого либерального эксперимента 1990-х годов?

Во-первых, в России так и не сформировался массовый, независимый, укорененный класс мелких и средних частных собственников («пшеничный» средний класс). Вместо него возникла жестокая олигархия — узкий слой сверхбогатых дельцов, чей капитал имел не производственное, а сугубо паразитическое, перераспределительное происхождение. Олигархи не создавали новые технологии и предприятия; они просто захватили советское сырьевое наследство и вывозили полученную сверхприбыль в западные офшоры.

Во-вторых, либеральные реформы разрушили советскую систему социальной поддержки (бесплатное здравоохранение, образование, гарантированную работу), не предложив взамен никаких функционирующих институтов правовой защиты и рыночного страхования. Появился страшный феномен «новых бедных» — учителей, врачей, инженеров, ученых и рабочих, оказавшихся ненужными рыночной экономике.

В-третьих, произошло тотальное крушение самого понятия Закона и Государства. Место ослабевшего государства мгновенно занял криминал. 1990-е годы вошли в историю как эпоха «бандитского капитализма», рэкета, рейдерства, заказных убийств и полного беспредела. Решение коммерческих споров происходило не в судах, а на криминальных «разборках».

В массовом сознании русского народа либерализм, частная собственность, демократия и западные ценности оказались намертво дискредитированы. Они стали ассоциироваться с обнищанием, унижением, грабежом национального богатства, хаосом и развалом страны.

Русская общинная душа, выброшенная из советской колхозно-заводской общины прямо в ледяной океан дикого рынка, испытала глубочайшую культурную и экзистенциальную травму. Потребовалось совсем немного времени, чтобы общество вновь заскучало по сильной руке, по государственному порядку, по гарантированной уравнительной справедливости и по защите от хаоса свободной конкуренции.

6.3. Нео-олигархия и ресурсное проклятие: Углеводородный капитализм XXI века
К концу 1990-х годов либеральный проект в России полностью исчерпал свой ресурс. Финансовый дефолт 1998 года продемонстрировал полную несостоятельность построенной пирамиды государственных облигаций и фиктивного финансового рынка. Страна находилась на грани экономического коллапса и нового этапа территориального распада из-за вспыхнувшего сепаратизма на Северном Кавказе (Чеченские войны).

В 2000 году происходит сменность власти, ставшая поворотной точкой в современной истории России. К руководству страной приходит Владимир Путин и группа выходцев из советских специальных служб и силовых структур.

Первым и главным шагом нового руководства стало переустройство отношений между Государством и Олигархией.

В 2000–2004 годах новый режим нанес сокрушительный удар по наиболее независимым и политически активным олигархам 1990-х (дело ЮКОСа, изгнание Бориса Березовского и Владимира Гусинского). Был сформулирован новый, жесткий пакт между властью и крупным бизнесом: крупный капитал сохраняет свои состояния и право получать сверхприбыли от эксплуатации природных ресурсов, но взамен полностью отказывается от политических претензий, подчиняется Кремлю и финансирует государственные приоритетные проекты.

Так возник уникальный социально-экономический институт XXI века — углеводородный государственный капитализм.

Формированию этой системы благоприятствовал феноменальный, небывалый в истории экономический фактор. В период с 2000 по 2014 год мировые цены на нефть и газ взлетели до астрономических высот — с 15–20 долларов за баррель до 100–140 долларов. На Россию пролился настоящий золотой углеводородный дождь. За полтора десятилетия страна получила от экспорта нефти, газа, металлов и угля триллионы долларов.

Этот колоссальный поток ресурсной ренты коренным образом изменил структуру российского общества и государства, создав классическое «ресурсное проклятие» (рантьежное государство).

В рантьежном государстве власть не зависит от налогов, собираемых со свободных, автономных граждан и предпринимателей. Государство получает свои основные доходы напрямую от продажи ископаемых ресурсов за рубеж. Следовательно, властвующая элита перестает быть подотчетной обществу. Общество превращается не в источник власти и налогов, а в получателя «крох с барского углеводородного стола».

Кремль использовал ресурсную ренту для построения новой формы социальной стабильности:

Были резко повышены зарплаты бюджетникам (чиновникам, силовикам, врачам, учителям) и пенсии;
Был сформирован так называемый «сырьевой средний класс» в крупных городах, чье благополучие строилось не на инновациях и производстве, а на обслуживании нефтяных финансовых потоков (ритейл, банковский сектор, недвижимость, авторынок, ресторанный бизнес);
Был наведен базовый правопорядок, ликвидирован открытый street-криминал 1990-х годов;
Был закрыт внешний долг страны и сформированы гигантские золотовалютные резервы.
На протяжении 2000-х годов в России установился негласный социальный контракт: общество полностью отказывается от участия в реальной политике, от борьбы за честные выборы, независимый суд и свободу прессы, а взамен Власть обеспечивает обществу непрерывный рост материального потребления, стабильность и ощущение вставания страны «с колен».

Это был классический обмен Свободы на Порядок и Потребление — сделка, которую русский общинный человек, измученный хаосом 1990-х, принял с огромным восторгом и облегчением.

6.4. Возвращение Самодержавия: Служилое сословие и Поместная система 2.0
Экономическая модель углеводородного госкапитализма требовала соответственной политической и институциональной надстройки. К началу 2010-х годов в России завершился процесс полного демонтажа демократических институтов образца 1990-х и произошла реставрация классической Московской автократической матрицы.

Произошел феноменальный исторический зигзаг: под современной, глянцевой оболочкой XXI века — с айфонами, цифровым правительством, светящимися небоскребами Москва-Сити и скоростными поездами — полностью возродились институциональные механизмы XVI–XVII веков.

Давайте проанализируем структуру этого современного институционального синтеза:

1. Строительство «Вертикали власти». Была полностью уничтожена реальная федеративная система. Выборы губернаторов были отменены (а затем превращены в жестко контролируемый ритуал), региональная автономность ликвидирована, а налоговые доходы перераспределены в пользу центра. Москва вновь, как и при Иване III и Петре I, стала абсолютным высасывающим центром, собирающим все ресурсы страны и распределяющим их по своему усмотрению.

2. Возрождение «Служилого сословия» (Новое дворянство). В современной России сформировался мощнейший, привилегированный правящий класс — силовики, высшая бюрократия, руководители государственных корпораций и лояльные олигархи. В социологических исследованиях Николай Кордонского этот феномен был убедительно описан как сословная структура общества. В этой системе человек оценивается не по его капитализации на рынке, а по его месту в государственно-сословной иерархии. Высшее сословие («государевы люди», силовики) наделено фактической правовой неприкосновенностью, монополией на распределение ресурсов и правом владения «кормлениями» (госкорпорациями, таможней, бюджетами).

3. Новая «Поместная система» (Госкорпорации как кормления). Если в XVI веке Великий Князь раздавал боярам и дворянам поместья с крестьянами за военную службу, то в XXI веке Российское государство раздает верным вассалам государственные корпорации, банковские монополии, инфраструктурные подряды и таможенные потоки. Чиновник или топ-менеджер госкорпорации не является частным собственником предприятия; он владеет им условно, пока сохраняет личную верность Главной Вертикали. Стоит ему проявить нелояльность — и его «поместье» (бизнес, активы, должность) будет мгновенно отнято и передано другому слуге через механизмы уголовного преследования.

4. Подчинение Юриспруденции и Суда Политической Воле. В современной России формально существуют Конституция, арбитражные и уголовные суды, адвокатура и процессуальные нормы. Однако в любом деле, где затрагиваются интересы Государства, высшей Бюрократии или Крупного Капитала, включенного в Вертикаль, независимый суд мгновенно отключается. Включается режим «телефонного права» и «классовой/государственной целесообразности». Судебная система превратилась в карательный и защитный инструмент правящего служилого сословия, абсолютно повторяя приказную юстицию Московского государства.

5. Послушная и Ритуальная Демократия. Парламент («Государственная Дума»), выборы всех уровней и политические партии превратились в политтехнологические декорации. Знаменитая фраза председателя Госдумы Бориса Грызлова — «Парламент — не место для дискуссий» — стала официальным признанием отмирания публичной политики. Выборы превратились в ритуал массового подтверждения верности Вождю и Вертикали, аналогичный древнему целованию креста Великому Князю.

Таким образом, Россия XXI века совершила замыкание исторического круга. Технологический фасад страны стал западным и цифровым, но ее институциональное нутро вернулось к привычной, проверенной веками самодержавно-сервильной модели.

6.5. Цифровая община: Социальные сети, бюджетная зависимость и «Новая Соборность»
А что же произошло с глубоким, низовым слоем общества — с наследниками той самой «рисовой» крестьянской общины?

Многие социологи и политологи 1990-х годов полагали, что массовая урбанизация, образование и появление интернета навсегда уничтожат общинную психотип русского человека. Однако реальность XXI века оказалась куда сложнее. Община не исчезла — она прошла масштабную цифровую и институциональную мутацию, превратившись в Городскую Бюджетную Общину.

В современном российском обществе более 60–70% экономически активного населения так или иначе прямо или косвенно зависят от Государственного Бюджета. Это сотрудники силовых ведомств, чиновники всех уровней, работники бюджетных учреждений (учителя, врачи, преподаватели), сотрудники государственных корпораций, естественных монополий и оборонных заводов, а также пенсионеры и получатели социальных пособий.

Этот гигантский гиперагрегат «бюджетников» сформировал новую социальную ткань, полностью воспроизводящую психологию и механизмы традиционной общины:

1. Бюджетная круговая порука. Благополучие бюджетного коллектива (школы, больницы, завода, НИИ) зависит не от рыночной конкурентоспособности, а от лояльности вышестоящему руководству и объема выделенного государственного финансирования. Внутри бюджетных коллективов вспыхивает жесткая коллективистская дисциплина. Начальник учреждения выступает в роли «Сельского Старосты». На выборах именно через бюджетные коллективы проводится массовое мобилизационное голосование: от учителей и врачей требуют прийти на участки, отчитаться о голосовании и обеспечить «правильный» результат под угрозой увольнения или лишения премий.

2. Цифровой Конформизм и Телевизионный Космос. Средства массовой информации — прежде всего федеральные телевизионные каналы и контролируемый сегмент социальных сетей и мессенджеров — приняли на себя функцию единого общинного Схода. Они создают для десятков миллионов людей монолитный информационный космос, где формируется единая картина мира, разделение на «своих» и «чужих», культ Вождя и глубокая подозрительность к внешнему миру.

3. Торжество «Новой Соборности» над Индивидуализмом. В современном обществе вновь победил приоритет Коллективного и Государственного над Личным. Попытки отдельных граждан отстаивать свои индивидуальные права (экологические протесты, градостроительные конфликты, защита политических свобод) воспринимаются молчаливым большинством не как борьба за справедливость, а как «раскачивание лодки», как эгоистичное выскочество и вредительство общему порядку.

4. Страх перед Независимостью и Рыночным Риском. Бюджетная масса испытывает глубокий страх перед необходимостью самостоятельно зарабатывать деньги на свободном, неконтролируемом государством рынке. Любые идеи снижения роли государства в экономике, приватизации или проведения рыночных реформ вызывают у общества отторжение, поскольку воспринимаются как угроза возврата в хаос 1990-х годов.

Появился уникальный социально-психологический тип — Цифровой Общинник. Он пользуется смартфонами, летает отдыхать за границу, заказывает доставку еды через приложения, но в своем политическом, институциональном и этическом мышлении остается полностью верным принципам коллективизма, подчинения Власти, сакрализации Государства и ненависти к «западной атомизации».

6.6. Великий геополитический разворот: Идеология «Особого пути» и запечатывание Запада
К середине 2010-х — началу 2020-х годов внутреннее институциональное переустройство России неизбежно потребовало своего внешнеполитического и идеологического оформления.

На протяжении трехсот лет — со времен Петра I — российское государство, даже находясь в жестком противостоянии с конкретными европейскими державами, мыслило себя как часть Христианского/Европейского мира. Даже советский марксизм был, по своей сути, радикальной версией европейской философии Просвещения.

Однако в XXI веке произошел радикальный, тектонический сдвиг: Россия официально провозгласила полный геополитический и цивилизационный разрыв с Западом.

Идеологической базой этого разворота стала концепция «России — Государства-Цивилизации» и учение об «Особом пути».

В официальном дискурсе Запад был объявлен не просто геополитическим соперником, а чужеродной, разлагающейся, сатанинской и чуждой цивилизацией, несущей угроз духовным и нравственным основам русского народа. Все элементы европейско-пшеничной матрицы — верховенство права, разделение властей, сменяемость власти, защита прав меньшинств, индивидуальная свобода и сдерживание государства — были объявлены «деструктивными западными ценностями», направленными на разрушение России изнутри.

Взамен были сакрализованы и возведены в ранг государственного закона так называемые «Традиционные духовно-нравственные ценности»:

Приоритет духовного над материальным;
Приоритет общества и государства над индивидом;
Крепкая семья и патриархальный уклад;
Сакральность государственной власти и исторической памяти;
Коллективизм и взаимопомощь.
Это было не что иное, как официальная кодификация и сакрализация «рисовой» общинной матрицы.

Произошел масштабный разворот внешней политики и экономики страны на Восток и Юг — в сторону Китая, Индии, Ирана и стран Глобального Юга.

Этот разворот имел колоссальную институциональную логику. Китай — с его древнейшей «рисовой» коллективистской культурой, авторитарной партийно-государственной системой, мощнейшим контролем над обществом и концепцией «социализма с китайской спецификой» — оказался для современной российской элиты куда более понятным, близким и комфортным партнером, чем склонная к юридическому крючкотворству и правам человека Европа.

Россия окончательно сбросила с себя петровский европейский фрак. Окно в Европу, прорубленное Петром I на Балтике триста лет назад, было заколочено тяжелыми досками изоляции, санкций и военной эскалации.

Страна вернулась к своему допетровскому, самобытному, закрытому, «ордынско-московскому» состоянию — но уже на новом, технологическом уровне XXI века.

6.7. Проклятие исторического круга: Устойчивость матрицы или неизбежность нового срыва?
Завершая наш историко-социологический и институциональный анализ пути, пройденного Россией от древнейших общин Восточно-Европейской равнины до современности, мы подходим к абсолютно определяющему, метафизическому вопросу:

Является ли эта сервильно-автократическая «рисовая» матрица вечной и непреодолимой судьбой России, или же это замкнутый порочный круг, из которого страна рано или поздно вырвется?

Давайте подведем итог институциональной механике, которая на протяжении пятисот лет воспроизводит один и тот же исторический цикл:

Этап 1. Заморозка и Самодержавный Монолит. Государство максимально выжимает ресурсы из общества через закрепощение, круговую поруку и мобилизацию. Создается мощный имперский фасад, достигаются геополитические победы, общество погружено в конформизм и сакрализацию Вождя.

Этап 2. Стагнация и Технологическое Отставание. Подавление частной собственности, индивидуальной инициативы и свободной мысли неизбежно приводит к тому, что система теряет способность к инновациям и самонастройке. Страна начинает катастрофически отставать от более гибких, индивидуалистических, «пшеничных» систем Запада.

Этап 3. Геополитический Шок и Кризис. Отставание приводит к военному поражению, экономическому дефициту или суровому внешнему шоку (Крымская война, Первая мировая война, Холодная война).

Этап 4. Смута и Либеральный Взрыв. Власть или общество предпринимают отчаянную попытку проведения радикальных «западных» реформ (Великие реформы 1861 г., Революция 1917 г., Перестройка и реформы 1990-х гг.). Демонтируются государственные скрепы, дается свобода. Но из-за отсутствия низовой институциональной почвы (массовой частной собственности и правовой культуры) свобода мгновенно превращается в хаос, криминал, обнищание и развал страны.

Этап 5. Общинный Реванш и Реставрация Автократии. Измученное хаосом и обедневшее общество, взывая к уравнительной справедливости и порядку, добровольно отдает свободу в обмен на сильную руку. На руинах смуты возрождается новый, еще более жесткий вариант Самодержавной Вертикали и Общинного Коллективизма (Иван Грозный после Смуты, Сталин после 1917 года, Путин после 1990-х годов).

Цикл замыкается.

Почему же этот круг до сих пор не разорван?

Потому что фундаментальный физико-географический и климатический фактор Русской равнины — экстремальный климат, низкая урожайность, отсутствие естественных географических преград и колоссальные расстояния — на протяжении веков формировал и закреплял институты минимизации риска, а не институты максимизации прибыли.

Западная «пшеничная» цивилизация построена на институтах Максимизации Прибыли: риске, конкуренции, частной собственности, личном успехе и юридическом договоре.

Русская «рисовая» матрица построена на институтах Минимизации Риска: коллективной выживаемости, круговой поруке, отчуждении собственности в пользу Государства-Защитника и уравнительной справедливости.

Каждый раз, когда реформаторы пытались насадить в России институты Максимизации Прибыли, не меняя низовых условий жизни общества, они получали катастрофический социальный взрыв и последующий откат в автократию.

Однако означает ли это, что Россия обречена вечно крутиться в этом историческом колесе?

В XXI веке возникают три совершенно новых, невиданных ранее фактора, которые могут коренным образом измерить эту древнюю институциональную механику:

Первый фактор — Тотальная Урбанизация и Демографический Переход. Впервые за тысячелетнюю историю русское общество перестало быть крестьянским и аграрным. Более 75% населения живут в городах. Произошел глубокий демографический переход: сломана традиционная многодетная семья, обеспечивавшая воспроизводство общинного типа мышления. Городской человек, даже работающий в бюджетном секторе, обладающий высоким уровнем образования и доступа к информации, кардинально отличается от общинного крестьянина XIX века.

Второй фактор — Цифровая Индивидуализация и Постиндустриальный Труд. Современная цифровая экономика создает миллионы рабочих мест, оторванных от традиционного фабричного или колхозного коллектива (программисты, дизайнеры, фрилансеры, аналитики, цифровые предприниматели). Эти люди зарабатывают созданием интеллектуального продукта, который невозможно отнять с помощью старых механизмов «изъятия хлеба». У них формируется совершенно иной, автономный тип мышления, требующий защиты права собственности и правовых гарантий.

Третий фактор — Исчерпание Ресурсной Ренты. Глобальный энергетический переход, постепенный отказ мира от ископаемого топлива и исчерпание легкоизвлекаемых запасов нефти и газа рано или поздно лишат российское государство его главного «углеводородного костыля». Когда Государство потеряет возможность содержать гигантскую армию бюджетников и силовиков за счет продаваемой за рубеж нефтяной ренты, ему неизбежно придется обращаться за налогами к собственным гражданам.

А история учит нас фундаментальному правилу мировой институциональной экономики: «Нет налогов без представительства» (No taxation without representation). Когда государство начинает жить на налоги, собираемые с независимого, работающего гражданина, оно вынуждено делиться с ним властью, гарантировать независимый суд и уважать частную собственность.

История России — это не застывшая статика и не проклятие, надписанное на небесах. Это великая, драматическая, полная неимоверных страданий и великих взлетов борьба человека с суровой природой Русской равнины.

Создав на замерзших, скудных пространствах Евразии великую культуру, гигантское государство, победившее страшнейших завоевателей в мировой истории, выдавшее миру Толстого, Достоевского, Чайковского, Пастернака и запустившее первого человека в Космос, русский народ доказал свою колоссальную жизненную и творческую силу.

Главный исторический урок всех предыдущих веков заключается в следующем: нельзя построить прочное, процветающее и гуманное общество, используя европейский фасад как ширму для азиатского рабства, и нельзя освободить человека, уничтожив фундамент его собственной страны.

Рано или поздно — через новые испытания, трансформации и институциональный поиск — России предстоит совершить свой главный, главный в своей истории синтез: соединить глубокую, соборную отзывчивость и коллективную взаимопомощь своей общинной души с незыблемым уважением к Личности, Частной Собственности, Свободе и Верховенству Закона.

И только тогда, когда Человек на Русской равнине из безгласного винтика Государственной Машины превратится в ее Полноправного и Защищенного Хозяина, петровский парадокс модернизации будет окончательно преодолен, а исторический круг автократии и смуты размокнется навсегда.