Зеркало. Пьеса

Сцена I. Кафе «Сахар и соль». День. На стене висит плакат. На нём написано "Это сладкое слово - диабет"

На сцене: столик, на нём — сахарница, которую Софья крутит в руках, будто это хрустальный шар. Рядом — стакан воды и ломтик лимона, который она демонстративно отодвигает. Элли сидит напротив, нервно постукивает пустым стаканом. Врач (её новый муж, его зовут, скажем, Дмитрий) стоит у стойки, флиртует с бариста.

Софья (громко, чтобы слышали все):
— У этой баристы брови, как гусеницы. И зачем она так выгибает спину? Будто хочет, чтобы её пожалели. А я не жалею. Я замечаю.

Элли (тянет руку к сахарнице, но Софья её резко прикрывает ладонью):
— Дай хоть ложечку. Мне надо. У меня слабость.

Софья:
— Слабость у тебя от безделья. А сахар — это яд. Я читала. В интернете.

Элли:
— Да мне не для сладкого! Мне чтобы... чтобы язык почувствовал. У меня же ничего не чувствуется. Ни вкуса, ни боли. Зубов-то нет.

(Она приоткрывает рот, показывая почти полное отсутствие зубов. Это сделано нарочито, как в пантомиме: она не стыдится, а будто предъявляет это как аргумент.)

Софья (отворачивается, будто не видит):
— Не надо мне этого показывать. У меня нервы. У меня кожа... она словно пергамент. Тонкая. От одного твоего вида трескается.

(Софья проводит ладонью по щеке, и будто бы сама себе не верит — кожа «не слушается», скользит.)

Дмитрий (подходит, подмигивает Элли, потом поворачивается к Софье):
— Ты опять про кожу? Я же тебе говорил: это не диабет. Это возраст.

Софья (вскидывается):
— Это не возраст! Это...это когда сахар склеивает всё внутри. Я читала про гликацию. Это слово звучит как проклятие. Гли-ка-ци-я.

Дмитрий (делает вид, что поправляет манжету, смотрит куда угодно, только не на жену):
— Ну, если ты читаешь, значит, всё под контролем. А я… я пойду проверю, не перегрелся ли кофе-аппарат.

(Он уходит к стойке. Элли смотрит ему вслед, потом тихо, почти про себя):

Элли:
— Он на меня смотрит. Я чувствую. Даже когда у меня ничего не чувствуется, я это чувствую.

Софья (резко):
— Ничего ты не чувствуешь. Ты просто хочешь денег. На кофе. На машину. На всё.

Элли:
— А ты хочешь, чтобы он тебя любил. Но он смотрит на молодых. Потому что у молодых кожа не трескается. Потому что у них нет чёрного пятна на шее.

(Софья замирает. Потом резко поправляет шарф, будто прячет шею. Пауза. И вдруг — комично-трагический переход: она берёт сахарницу и ставит её прямо перед Элли.)

Софья:
— На. Возьми. Пусть у тебя будет сахар. Много сахара.

Элли (берёт ложку, но не кладёт сахар в стакан, а начинает медленно есть его прямо из ложки, как-будто это конфета):
— Спасибо. Теперь я чувствую.

(Свет гаснет. Звучит резкий аккорд, похожий на звон разбитого стекла.)

Сцена II. Квартира Софьи. Вечер.
На сцене: прихожая, на полу — разбросанные туфли. Софья стоит перед зеркалом, но не смотрит на лицо, а разглядывает свои руки: кожа на кистях сухая, с мелкими трещинками и тёмными пятнами. Она пытается надеть перчатки, но они не застёгиваются.

Софья (сама себе, почти шёпотом):
— Перчатки не застёгиваются. Потому что руки опухли. Или потому что перчатки старые. Или потому что я старая.

(Входит Дмитрий, в халате, будто только что вернулся с дежурства. Держит в руках папку с анализами, но не открывает её.)

Дмитрий:
— Ты опять стоишь перед зеркалом. Ты так любишь своё отражение.

Софья:
— Я не отражение люблю. Я люблю... детали. Вот тут, на запястье, кожа как бумага. Если провести ногтем — останется след. Видишь?

(Она протягивает руку. Дмитрий смотрит, но будто сквозь неё.)

Дмитрий:
— Это ничего. Это просто кожа.

Софья:
— Это не просто кожа. Это карта. На ней написано: «Осторожно, сахар». Но никто не читает. Никто не видит.

(Пауза. Дмитрий делает шаг к двери, будто хочет уйти.)

Софья (внезапно, резко):
— А знаешь, что самое страшное? Что я не чувствую ног. Совсем. Я надела туфли на два размера меньше и не поняла, что жмёт. Пока не пошла кровь.

(Она поднимает подол халата, показывает ступню: на пятке — глубокая, но «невидимая» рана, которую она не чувствует. Это сделано гротескно: рана не страшная, а нелепая — будто кто-то вырезал кусочек кожи и забыл пришить обратно.)

Дмитрий (отводит взгляд, голос становится сухим, профессиональным):
— Это диабетическая стопа. Надо к врачу. Надо...

Софья (перебивает, снова резко):
— К врачу? Ты и есть врач! Ты женился на мне из-за денег, но ты даже не смотришь на мои ноги!

Дмитрий (тихо, почти оправдываясь):
— Я смотрю. Просто... я не хочу видеть.

(Снова пауза. Потом Софья медленно опускает подол, садится на стул и вдруг начинает смеяться — не весело, а так, будто смех застрял где-то в горле.)

Софья:
— Вот и всё. Никто не хочет видеть. А я хочу, чтобы меня видели. Хоть кто-нибудь. Хоть раз.

(Свет снова гаснет. На фоне — звук тикающих часов и далёкий, едва слышный голос Элли: «Дайте денег... Дайте хоть что-нибудь...»)



Акт III.

На сцене: комната. В центре — большое старое зеркало в тяжёлой раме. На раме будто приклеены маленькие скриншоты, обрывки комментариев, стикеры с надписями: «Горгулья», «Хватит критиковать!», «Жаба ». На полу — тапочки, один лежит на боку, будто его только что сбросили. Рядом — старое кресло с заметной металлической ручкой: именно в ней когда-то «поймалось» то самое отражение. На полу рассыпаны бумажные распечатки постов с форума. Телефон Софьи лежит экраном вверх: там бесконечная лента, где под каждым её постом — ничего, пустота. Словно она исчезла. Её никто не замечает...

Софья стоит спиной к зеркалу. В руках она держит ещё одну стопку своих распечатанных комментариев — будто пытается удержать их, чтобы они не разлетелись, как сухие листья.

Софья (шёпотом, будто уговаривает себя):
— Это было ... была...обида. Обида на мужей, на любовников. Они бросили меня. Все-все. Они меня предали. А я... я  просто хотела, чтобы меня заметили. Хоть кто-то. Хоть один мужчина. Хоть один.

(Она делает глубокий вдох и резко поворачивается к зеркалу. И тут же отшатывается.)

Отражение (завывающим голосом; теперь это голос не абстрактного стыда, а вполне конкретной женщины — не очень толстой, но рыхлой, в белом балахоне):

— Софааааа! Софааа! Это я! Твоя сестраааа! Ты помнишь, как ты меня называла? «Тень моя, не мелькай!» А я и не мелькала. Я стояла тихо. А потом ты выставила меня в этой ручке кресла!

Софья (в ужасе закрывает уши, но голос идёт не из воздуха, а будто из самого стекла, из каждого пикселя):
— Это не я! Это... это Олеся! Она увеличила! Она всё перевернула!

Отражение:
— Олеся только нажала кнопку. А ты дала ей картинку! Ты стояла в этой позе, ты кривила лицо, ты смотрела на всех сверху вниз, будто ты королева, а все остальные — пыль! Ты предлагала себя каждому, кто хоть раз тебе ответил, а когда тебя отвергали, ты кидалась на Ольгу, потому что она тихая, и на Юлию, потому что она умная. А меня ты вообще не замечала, пока я не стала твоим отражением в дурацкой ручке!

(Софья хватает шарф и снова накидывает его на зеркало. Но теперь из-под шарфа не просто сдавленный голос — оттуда начинают вылезать те самые бумажные скриншоты, они падают на пол, шуршат.)

Софья (злобно):
— Они не смеют. Они не смеют меня не замечать! Я лучше всех. Я всё знаю! Я самая... успешная, умная, обеспеченная...

Отражение (чуть тише, но всё ещё обиженно):
— Я говорила. Я каждый день говорила: «Софа, остынь. Это не стоит времени и нервов». «Софа, не надо, не пиши это». Но ты отмахивалась: «Не мешай, я воюю за правду».

(В этот момент в комнату входит Дмитрий. Он в медицинском халате, в руках — папка с анализами. Вид у него усталый, но саркастичный.)

Дмитрий (сухо, с профессиональным сарказмом):
— Опять битва с зеркалом? Я же говорил: не смотри на форумы перед сном. Это хуже сахара. Сахар хотя бы можно измерить глюкометром.

Софья (всхлипывает, но тут же пытается взять себя в руки):
— Это не зеркало! Это... моя сестра. Она застряла в отражении ручки кресла. Её увеличила Олеся. И теперь она кричит на меня за Ольгу и Юлию.

Дмитрий (даже не моргает, будто слышит такое каждый день):
— Понятно. Сестра в ручке кресла. Олеся с лупой. Форум как трибунал. Слушай, технически это не лечится. Но я могу выписать что-нибудь от давления.

Софья (смотрит на него с надеждой):
— Мне нужно, чтобы она перестала кричать. Мне нужно, чтобы она поняла, что ... я не такая. Я не урод, я - королева.

Дмитрий (ставит папку на стол, подходит к зеркалу, снимает шарф. Смотрит прямо в стекло, будто разговаривает не с отражением, а с реальной женщиной):
— Слышишь меня? Я врач. Я не разбираюсь в форумах и ручках кресел. Но я знаю одно: когда человек кричит, он либо в опасности, либо ему очень больно. Если тебе больно — я не могу это вылечить. Но если ты хочешь, чтобы она тебя услышала... дай ей шанс. Не кричи. Просто скажи один раз. Тихо.

(Тишина. Зеркало не завывает. Только слышно, как шуршит бумага на полу.)

Отражение (теперь голос не воет, а звучит устало, по-человечески):
— Просто скажи мне, Софа, что ты меня видишь. Не как тень. Не как отражение в ручке. А как сестру.

Софья (медленно подходит к зеркалу. Не отводит глаз. Кивает):
— Я вижу тебя. Прости, что я тебя не видела. Я кричала на Ольгу и Юлию, потому что мне было завидно, что они не одни, а я...я одна. Прости, что я предлагала себя всем подряд, лишь бы не чувствовать эту пустоту.

(голос из зеркала становится совсем тихим):
— Ладно. Проехали. Но больше не выставляй меня в ручках, ладно?

(Софья слабо улыбается. И вдруг замечает на полу один из скриншотов. На нём — её собственный комментарий, злой, обидный. Она наклоняется, берёт его и медленно рвёт на мелкие кусочки.)

Софья:
— Больше не буду. Они все равно всё поняли...

Дмитрий (берёт папку, собирается уходить, но на пороге оборачивается):
— И ещё. Про ноги не забудь. Каждый день смотри. Даже если страшно. Потому что с ногами шутки плохи. А с зеркалами... с зеркалами мы как-нибудь разберёмся.

(Он выходит. Софья остаётся одна. Подходит к зеркалу. Теперь в нём — просто её усталое, но спокойное лицо. Никакой завывающей тени. Только она и её отражение, которые наконец-то смотрят друг на друга без ненависти.)

(Пауза. В комнате становится тише. И в этой тишине возникает другой голос — очень глубокий, грудной, будто из самой толщи стен.)

Голос (медленно, ровно, без злости — просто как факт):
— Ты есть... пока. Ты пока сидишь. Ты пока дышишь. Но каждое «пока» — это не обещание, что будет дальше. Это просто факт. Сейчас ты здесь. А что будет через минуту — никто не знает. Ни ты, ни те, кто когда-то уходили из-за тебя. Ни даже эта тишина, которая теперь смотрит на тебя внимательнее любого врага.

(Софья не поднимает глаз. Она всё так же держит металлическую ручку кресла. Пальцы побелели от напряжения — будто если разожмёт, то исчезнет. В комнате слышно, как тикают часы. Тик. Так. Тик. Каждый удар — как отдельное «пока».)

Софья (шёпотом, почти без голоса, будто выдавливает из себя):
— Я не хочу быть «пока». Я хочу быть... просто быть. Хоть кем-то. Хоть для кого-то. Хоть чтобы кто-то сказал: «Софа, я тебя слышу». Не чтобы спорить. Не чтобы защищаться. А просто: «Я тут».

Голос:
— Тогда скажи это себе сама. Один раз. Без крика. Без оправданий. Просто: «Я тут. Я есть. И этого достаточно».

(Она сжимает ручку крепче. Будто эта холодная, твёрдая дуга — единственное, что не даёт ей рассыпаться на эти самые «пока». И наконец выдыхает, коротко и резко, как-будто сбрасывает с плеч тяжёлый плащ.)

Софья:
— Я тут. Я есть. Пока — да. Но сейчас я есть.

(Тишина. Не пустая, не давящая, а такая, в которой можно дышать. Где «пока» не значит «вот-вот исчезнет», а значит «прямо сейчас — настоящее». Софья медленно садится на стул. Кладёт ладонь на металлическую ручку. Не как на врага, а как на деталь, которая здесь давно, которая часть этого места. Улыбается чуть-чуть, не радостно, а с облегчением.)

Софья (про себя, но так, что голос звучит отчётливо):
— Порядок. Сначала порядок в голове. Потом — на форуме. А потом уже всё остальное.

(Свет гаснет. Где-то вдалеке снова слышится голос Элли: «Дайте денег... ну хоть на чашечку кофе...» Но теперь в этом нет трагедии — просто ещё один голос в большом городе, которому тоже хочется быть услышанным.Софья сидит, держась за холодную металлическую ручку кресла. И в темноте, где-то далеко, будто из старого проигрывателя в соседнем доме, мягко льётся «Garota de Ipanema». И Софья чуть кивает в такт — не потому что всё стало легко, а потому что она вдруг поняла: можно не бороться с тишиной. Можно просто посидеть и послушать, как она поёт.)