Закон парных случаев

               
                I
               
     Существует в природе феномен, известный как «закон парных случаев». Когда два необычных события происходят одно за другим. Причем за весьма ограниченный промежуток времени. Да так это проявляется, что у всех возникает стойкое ощущение, что первое событие как будто притягивает второе. В общем, не без доли мистики. Такое вот как-то раз и приключилось  в нашем танковом училище. События той ночи в памяти так запечатлелись, что и годы спустя часто вспоминаются. Да так ярко, будто бы вчера все это было.

     Так вот… Старший преподаватель кафедры огневой подготовки полковник Чеботарь принял доклад командира нашего взвода о готовности к первым ночным стрельбам. Взводный, старший лейтенант Андреев, был облачен в новый, прекрасно подогнанный по фигуре зимний танковый комбинезон. Мы его, командира нашего, между собой звали просто Андрюхой. Подсвечивая ночную мглу блеском кожи своих новых черных перчаток, безупречный строевик Андреев выглядел щеголем.

      В отличие от нашего командира, мы были облачены в ветхую, видавшую все возможные виды комбинезонную рванину.  Латанную да перелатанную, насквозь пропитанную маслом и пороховой гарью. Переливавшуюся пятнами, не поддававшимися уже никакой чистке. Служившую явно не одному поколению курсантов.

     Полковник Чеботарь осмотрел наш не очень ровный строй. Видно было, что преподаватель явно раздражен, раздосадован увиденным. Он не пытался даже маскировать обуревавшие его чувства. На круглом, совершенного крестьянского вида, с резкими, крупными чертами лице полковника читалось все, что хотел он нам высказать емкой многослойностью неуставной армейской речи. Но сдержался, только нервно поморщился от несуразности явленного ему внешнего вида первокурсников. Облаченных в обноски, лишенных молодцеватости, изогнувшихся, перекрученных лютым холодом и свирепым ветром.

     Но что он ожидал увидеть в ту стылую декабрьскую ночь? Центр Урала, мороз, температура ниже – 20 по Цельсию. Да еще эта беспощадная, завывающая метель. Пронизывавшая насквозь, проникавшая сквозь все заплатки дряхлой одежонки. Да и вообще - первый курс обучения только, что с нас взять то было? Тела и лица не успели еще задубеть и огрубеть, не переросло пока количество уральского ненастья в качество нашей стойкости. Вот и стояли мы, приняв согбенную, «урало-сибирскую» стойку. Дрожали, мечтая о том лишь, чтобы все это иезуитское издевательство скорее закончилось. Отстрелять как-нибудь, хоть в белый свет как в копеечку, да быстрее убраться в родную казарму, отсыпаться там в блаженном тепле… 
      
     Полковник Чеботарь был хорошим мужиком. Потомок бессарабских крестьян во многих поколениях, он нас сразу же, с самого первого занятия к себе расположил. Уважали мы его, полюбили даже. Добрым словом всегда о нем говорили, да и сейчас при встречах воспоминания о нашем преподавателе только самые приятные, светлые. Мы между собой этого седовласого полковника всегда дружелюбно называли Гришей, Гришаней…
      
     Как водится, перед началом стрельб «завернул» полковник свой знаменитый инструктаж.   Настоящий «перфоманс», как сейчас сказали бы, выдавал Гриша , театр одного актера являл собой. Непередаваемая орнаментальность этого представления стоила, как тот Париж мессы, всех наших телесных мук на морозном ветру.
      
      - Товарищи курсанты, - Чеботарь, произнося эти первые слова, обычно ненадолго замолкал в задумчивости. Подбирал выражения, выстраивал в уме свои изысканно-витиеватые формулировки.  Все-таки русский язык не был для него родным. Тем не менее, это не помешало крепкому молдавскому парню Григорию сделать неплохую карьеру. Дойти до должности командира линейного танкового полка. Закрепить на плечах погоны полковника. После чего отправиться дослуживать в крупный уральский город. К пенсии готовиться.
      
     - Товарищи курсанты, - продолжил Чеботарь свое напутствие, - вы сегодня первый раз будете выполнять упражнения стрельбы из танка ночью. Запомните – ночью, как правило, видно хуже, чем днем! Это первая особенность ночной стрельбы…
      
       «Глубокомысленность» этого умозаключения по-настоящему нас развеселила,  физически подогрела, поддержала в ненастье. Полковник же, не обращая внимания на наше смешливое оживление, расхаживал вдоль строя и неторопливо витийствовал:
         
     - Напоминаю – по команде «к бою» вы должны к танку метнуться мухом! В норматив «восемь секунд» уложиться, обязательно люк за собой закрыть плотно. Потому что незафиксированный люк может на ходу танка причинить членовредительство головы, и никакой шлемофон вас не спасет. Шлемофон не рассчитан на сто килограммов веса танкового люка! Бывали, и не раз, сложные случаи сотрясения мозог. Этого нам не надо! Были и грустные случаи обрубания пальцев. Вам в войсках тогда не будет чем думать и писать тоже нечем будет, если без пальцев останетесь!  Далее! Как только займете свои места в боевом отделении, каждый должен потрогать свой член экипажа, - продолжал товарищ полковник, мало задумываясь над веселой двусмысленностью только что реченного им, - убедиться, что член ваш на месте и в готовности действовать. Наладить взаимодействие со своим членом, проверить внутреннюю связь через ларингофоны. Командирам экипажей выйти на связь с вышкой, доложить о готовности…
      
      Слушая Чеботаря, мы уже и о морозе забыли. Удовольствие получали от его речений, грел нас сотрясающий изнутри хохот. Еле сдерживались, чтобы не дать ему наружу вырваться. Полковник тем временем подробно описал мишенную обстановку, рассказал об особенностях действий ночью и закруглил свой инструктаж фразой, опять немало нас позабавившей:
   
      - По завершении упражнения обязательно убедиться в том, что вкладной ствол* орудия разряжен. Если боеприпас по окончании упражнения остался в канале ствола – разрядить выстрелом. Обращаю внимание наводчиков – ни в коем не задирать высоко ствол орудия при таком разряжании! В Ташкентском танковом училище был случай несбития низколетящего гражданского самолета во время разряжания при максимально поднятой вверх пушке.
       
      Услышав эту несуразно слепленную нелепицу, мы уже не смогли больше сдерживаться. Дружно расхохотались. Шутник он все-таки, этот взрослый усатый молдаванин, сказочник. Сбить огромный пассажирский самолет выстрелом из вкладного ствола танковой пушки – это же надо было выдумать эдакое несусветное!
      
      Да, Гриша Чеботарь... Простой он был, не заумно-замысловатый. Зато основательный, надежный, без двойного дна. Прямолинейный и ответственный. Из тех, с кем готов в разведку идти сразу, без раздумий. Накрепко был товарищ полковник вытесан, выдублен, закален, вымуштрован годами армейской службы.  Самым знаменитым трюком этого неимоверно могучего мужика была демонстрация клина затвора танковой пушки. Агрегат сей весил больше семидесяти килограммов. Мы, чахлики юные, первокурсники, раскрыв рот и не моргая смотрели на то, как Гриша спокойно, без напряжения на лице, поднимал левой рукой тот агрегат. Держа в воздухе семьдесят килограмм боевого железа, он ровным голосом описывал устройство клина затвора. Тыча указкой то в одну деталь, то в другую. Обстоятельно  рассказывал нам о функции каждого элемента. Вот из кого бы даже не гвозди делать, а несущие конструкции небоскребов…

       После инструктажа первые три экипажа пошли на пункт боепитания получать боеприпасы – по шесть крупнокалиберных патронов для вкладного ствола пушки и полную пулеметную ленту. В составе этой дебютной «троицы» оказался самый яркий в нашем взводе «интернациональный» экипаж…

       Мы его, тот экипаж машины боевой, сразу же, с первых занятий по огневой подготовке стали называть «гайдаровским». Потому что сюжет сам собой напрашивался, ассоциативно, из книг, прочитанных в детстве. Состоял этот дуэт из Чука и Бека. То есть товарищей курсантов Вовы Медведчука, гарного хлопца, уроженца Западной Украины, из города Тернополя. За Вовой моментально закрепилось имя Чук. Оно сподручнее в общении, без лишних букв. Так и носил Володя свое гордое «гайдаровское» наименование все четыре года обучения. Правда, когда кто-то злился на Чука, тому доставались не очень лесные эпитеты вроде «бандера недобитый». Но…то издержки общения в мужском коллективе, месяцами обитающем в замкнутом пространстве не слишком просторной казармы.

       В напарники Чуку по экипажу сразу же был определен киргизский хлопец Бекболот Сойлыбашов. Обладатель такого имени не мог не стать Беком. Что парню очень нравилось. Для любого представителя Средней Азии имя Бек звучит высокопарно, гордостью наполняет, повышает самооценку. Вот так и сложился тот экипаж. К тому же так вышло, что Чук с Беком все четыре года в курсантской столовой за одним столом просидели, что тоже не могло их не сблизить. Сдружились эти ребята быстро, стали не разлей вода…

        В ту ночь, когда произошло все здесь описываемое, Чук первым отстрелялся в качестве наводчика. Норматив свой выполнил на «отлично», чему был рад неимоверно и горд безмерно. Расслабился, выдохнул. Узнав свой высокий результат, он сразу же принялся над Беком незлобно подтрунивать:

        - Ну что, хохол, забьемся с тобой на чипок, что ты не перебьешь меня?

        Да, именно так Чук Бека и называл – хохол! Началось это в тот злосчастный для Вовы день, когда Бек в столовой распробовал настоящее украинское сало. Его, сей божественный продукт, Чуку регулярно из дома присылали. Нежный деликатес, аккуратно просоленный, уморительно вкусный, буквально тающий во рту. Да так хитрый киргиз распробовал украинское достояние, что поедать его сразу же принялся в немыслимых количествах. С наслаждением пожирал он сало, с каким-то звериным, кошачьим урчанием от удовольствия. Несмотря на все мусульманские устои. Чука такой переворот во вкусовых предпочтениях друга совсем не обрадовал. Для него это было сродни пытке – смотреть как сало, святая святых, ускользает в чрево какого-то нехристя.  Да и я, признаться,  загрустил, потому что тоже все четыре года сидел за тем же самым столом, в этой веселой «гайдаровской» компании. От меня тоже ведь уплывал такой лакомый кусок.

       - Обсасывает ведь нас с тобой, Степа, чукча эта нерусская, - постоянно сокрушался Чук, с сожалением глядя как Бек поглощает огромные куски сакрального продукта, - вот ведь, воспитал на свою голову морду хохляцкую!
       - Э, Чук, не п…, очень вкусный твой сало, я тебе потом кырт угощать буду, когда мне пришлют, - отвечал Бек через набитый рот.
       - Ишака своего корми тем кыртом, - чуть не плевался Чук от одного только воспоминания об этом не самом вкусном кисломолочном продукте, сушеном сыре, так любимом кочевыми народами. Тут уж я с Чуком волей-неволей соглашался, потому что чего душой кривить, ведь кырт салу совсем не ровня.  Ну а прозвище «Хохол» к Беку приклеилось мгновенно. Чук его с тех пор иначе и не называл.

        Так вот Бек, парень азартный и заводной, с радостью принял перед стрельбой вызов Чука, поспорил с ним «на чипок», то есть на посещение за счет проигравшего буфета с разными вкусными плюшками. При всех объявил, что непременно «перестреляет» своего напарника по экипажу по баллам. Мало того, азартный киргизский хлопец даже предложил удвоить ставку, выразил готовность поспорить на целых два похода в чипок. Против чего Чук совсем не возражал.

        Перед выполнением упражнения Бек очень волновался, да так, что аж руки у него заметно подрагивали. Очень уж хлопцу сплоховать не хотелось. Не так его оценка волновала. Он проиграть пари Чуку считал делом совершенно немыслимым, на грани национального позора. Так что по команде «к бою» шустрый киргизский хлопец мгновенно влетел на броню, вкрутился всей худощавостью своего тела в башню танка. С запасом по времени уложился он в норматив. Поджар был Бек, жилист, крепко сидела в нем кочевая порода, крепкая кавалерийская закалка предков…
 
        Вот танки рванули с исходного рубежа вперед. Появились большие, ярко подсвечиваемые пушечные мишени. Заработали вкладные стволы, снаряды полетели по направлению к целям. Табло на вышке начали фиксировать первые попадания. Полковник Чеботарь удовлетворенно покрякивал – мол, неплохо для первой ночной стрельбы, верным курсом движемся, товарищи танкисты.
 
        После пушечных мишеней должны были появиться пулеметные, движущиеся. Они совсем небольшие по размеру, следовало ухитриться углядеть их мутные силуэты через приборы ночного видения. Бек старательно выпучивал свой зоркий глаз в прицел, нервно водил пультом управления башни то влево, то вправо, выискивая в темноте заветный светящийся прямоугольник. Нервничал, отчего движения его рук становились все более суетливыми, дергаными, размашистыми. Нараставшая в нем тревога незаметно придала вращению танковой башни совсем уж непомерный диапазон…
 
        Следует заметить, что на задней части танковой башни установлен красный фонарь, который прекрасно наблюдаем с вышки. По вращению этого фонаря руководитель стрельбы видит - куда в этот момент направлены стволы вооружения боевой машины. Так вот, заметив бешеную пляску фонаря на танке под управлением «гайдаровского экипажа», старый вояка Чеботарь немало встревожился. Не напрасными были его душевные волнения. Потому что, описывая очередной зигзаг, фонарь вдруг растворился в ночной мгле. Это могло значить только одно – башня танка развернулась на 180 градусов,  а значит все стволы боевой машины смотрели прямо на вышку… и в прицеле оказалась беззащитная грудь товарища полковника… а наводчик по прозвищу Бек своим напряженным взором видит светящиеся огонь вышки. Значит, вполне он может принять вышку за полигонную мишень, законную для убийственного огневого поражения…
 
        Молниеносно все осознав, полковник Чеботарь испытал настоящую панику. Язык его присох к небу от страха. Опыт командира полка, память о прошлом не пропьешь при всем желании. Руководство многочисленными стрельбами в войсках приучили полковника к тому, что советский воин, а особенно боец с азиатским уклоном в своей родословной, есть самая настоящая «вещь в себе». Явление, внезапно проявляющее себя в самых разнообразных, часто несуразных проекциях. «Тайна, завернутая в загадку и помещенная в лабиринт», как тонко заметил по другому поводу один видный политический деятель. Чеботарь знал, что в потерявшем ориентировку танке на месте наводчика сидит курсант Сойлыбашов. Чьи действия не могут быть ни предсказаны заранее, ни логически объяснены впоследствии. Именно поэтому полковник быстро сгруппировался, отскочил от окна и, громко матерясь,  залег на пол, заполз под стол, прикрыв свое грузное тело всей толщиной крепкой стены.
 
        Предусмотрительно он это сделал. Потому что мгновение спустя длинная пулеметная очередь прошила стену вышки. Трассирующие пули летели красивым веером, завершая свой полет в недрах кирпичной кладки. Пули кучно легли чуть ниже огромного, в меру освещенного окна тактической вышки танковой директрисы. Немного правее от залегшего на пол преподавателя…
               
                II
               
        Когда-то давно, в один из дней своей безмерно хлопотной жизни, полковник Чеботарь осознал, что очень уж устал он командовать танковым полком в диких степях Забайкалья. Утомил душу нескончаемыми хлопотами. Мозоли натер на ногах, умучившихся подпрыгивать от бесконечности задач, вводных, боевых и учебных тревог. Психику надорвал, спасая чуть ли не каждый день свою не раз поротую задницу от непрестанных кар вышестоящего командования. Пить стал много, с избытком превышая самому себе установленную меру. Но,  стиснув зубы, не ропща, Григорий продолжал терпеливо тянуть лямку, как могучий волжский бурлак. Только Господь наш милостив. Вознаграждает людей терпеливых, о деле своем радеющих...

        В один из светлых дней, как награду за свое верное служение, полковник неожиданно получил новое назначение. Отправляли его служить на должность старшего преподавателя кафедры огневой подготовки. В крупный город-миллионник, в столицу безбрежного Уральского края. В момент получения столь благой вести возликовала душа раба Божьего Григория, вострепетало все естество его от восторга обретения такой великой земной радости.

        Преподавание в военном училище в сравнении с командованием линейным полком - просто рай земной, синекура! Спокойная служба, упорядоченный рабочий день! Отсутствие подчиненного личного состава, от которого бед не оберешься. Законные выходные дни, упоминание о которых в войсках воспринимается вышестоящими начальниками чуть ли не как измена Родине. Гора с плеч ! С глаз долой и из сердца вон огромное, хлопотное полковое хозяйство, вытягивающее из внутренностей последний перенапряженный нерв. Не думать больше о бестолковых бойца, вечно норовящих угодить в какой–нибудь «залет». Что-то украсть, напиться, совершить членовредительство, убежать в самоволку. Забыть как страшный сон ночные тревоги, полевые выходы, учения. Дивизионные и армейские комиссии, вынимавшие душу придирками и поисками разных грехов в полковом быте. Все это не способствовало психическому здоровью командира. Даже водка, вечная палочка-выручалочка человека служивого, утратила способность поглощать в себя Гришины печали. Устал полковник наполнять себя зельем сверх меры. Да и семья его одичала от необустроенности гарнизонной жизни в поселке из пяти обветшалых домов офицерского состава. Эдаких страшных, пепельно-серых пятиэтажек хрущевского розлива. Полковнику в край опостылели одни и те же лица подчиненных. Жене и детям командира полка хотелось хоть каких-то жизненных горизонтов и перспектив. Вовсе не мечтали они о гниении в маленьком гарнизоне, где радости жизни ограничивались полковым клубом с солдатской художественной самодеятельностью да военторгом с не самым изысканным ассортиментом. Дикую тоску нагоняла на них необъятная забайкальская «степь да степь кругом», разлившаяся вокруг гарнизона, обрамлявшая всеобщую безысходность их бытия.
 
         В цивилизации огромного города Григорий предвкушал спокойствие и безмятежную размеренность преподавательской работы. Но… не зря ведь у нас говорят - хочешь рассмешить Господа, так поделись с Ним планами своими. Уже первый год службы в училище развеял все иллюзии и уволил товарища полковника от светлых надежд. Одна только наша рота добавила ему целые россыпи седых волос. Первым «отличился» на занятиях по огневой подготовке наш главный ротный «тормоз» Коля Гостев. Он выполнял огневое упражнение – метание боевой гранаты из-за укрытия, которым служил обычный  танк. Легкое это упражнение – надо только вылезти из-за брони, определить место, куда метаешь боеприпас, выдернуть чеку, бросить, спрятаться опять за борт боевой машины. Во избежание встречи с осколками, потому как после выдергивание чеки до взрыва остается всего каких-то четыре секунды…
 
         Вот по команде «огонь» Коля неторопливо вытащил себя на огневую позицию. Затем, никуда не спеша, он выдернул чеку и… о чем-то хлопец этот вдруг призадумался. Решал, наверное – куда ему бросить. Когда решил, он начал также размеренно, обстоятельно… прицеливаться. Хорошо еще, что придурок этот не отпустил рычаг, который ударник удерживал, дал время полковнику Чеботарю сориентироваться.  Когда до преподавателя дошло, что чека выдернута, а если Коля вдруг рычаг ненароком отпустит, то взрыва всего четыре секунды… а «тормоз» Гостев вообще никуда не торопится и мечтательно смотрит на светлую даль горизонта, спокойно себе прицеливаясь. В тот момент, видимо, вся жизнь у полковника прошла перед глазами. Быстрее дикой кошки он рванул вперед, сильно ударил Колю по руке с зажатой в ней гранатой, выбил смертоносное изделие, пригнул «тормоза» к земле и всей своей могучей силой втолкнул его  за спасительную танковую броню. Сам упал сверху, накрыл собой курсанта.
 
          Граната от удара преподавателя отлетела метров на семь, взорвалась в положенное ей время. Если бы метание происходило не из-за броневого укрытия, дело могло кончиться не очень хорошо. Ну а так осколки только броню поцарапали. К великому неудовольствию механика-водителя боевой машины. Который, наблюдая за этим действиям, высказал небесам на армейском языке все о том, кто такой Коля и как он его, и в каком виде впоследствии употребит…
 
          Голове замечтавшегося метателя гранат сразу же крепко досталось. Полковник Чеботарь не стал сдерживать ни рук своих, ни слов витиевато - «комплиментарных». Крепко настучал он Коле по его черепной коробке, изгоняя из мозгов излишне легкое отношение к мерам безопасности, армейской службе и жизни вообще…
 
          После случая c гранатометчиком Колей и месяца еще не прошло, как каракалпак курсант Нуриев «расстарался». В тот день Чеботарь проводил занятия по стрельбе из танка с ходу. Нуриев после выполнения упражнения расслабился и забыл зафиксировать крышку башенного люка во время движения танка. Когда этот раззява опомнился, танк уже мчался по ухабам, а тяжеленная крышка громко хлопала по броне. Нуриев перепугался, попытался зафиксировать люк на ходу и… оставил на броне боевой машины три напрочь отрубленных пальца правой руки. Быстро все произошло, потерпевший сам так и не понял – для чего он машинально, в панике, стал хвататься рукой за край башни. Вот стокилограммовая броня крышки люка конечность Нуриеву и отчекрыжила…
 
          Крепко посекли тогда полковника Чеботаря за cтоль грубое нарушение мер безопасности. Повлекшее невосполнимо тяжкие последствия для здоровья курсанта. Да и командованию училища досталось по полной. Вот уж воистину, не дано человеку знать – где он найдет, а где потеряет. Столько всего в войсках прошел Чеботарь, и всегда был на хорошем счету, почти без взысканий умудрялся обходиться. Ну а тут, в училище, расслабился и сразу же на неполное служебное соответствие налетел. После чего слово «каракалпак» для Григория стало синонимом выражения «враг народа»…
               
                III
 
         Теперь вот киргиз Бек «расстарался». Сколько полковник горя с азиатами у себя в полку хлебнул, какое количество стаканов водки в свое нутро опрокинул для успокоения всякий раз, когда ему докладывали об учиняемыми ими блудодействах.  Даже представить себе Гриша не мог, что  опять ему придется за разные ЧП принимать на задницу начальственную «ласку». Да где! В высшем военном училище, в более-менее интеллигентной среде, среди курсантов, лучших из лучших, отборных, прошедших при поступлении мелкое сито большого конкурса. Полковнику Чеботарю и в голову не могло прийти, что в училище окажется столько курсантов из Средней Азии. С собственными представлениями о жизни и быте, добре и зле. Пребывающих в своем, каком-то параллельном измерении жизни и службы.
      
        Только вот сама жизнь свои правила диктовала.  Население славянских республик уже тогда  стало сокращаться, Средняя Азия во все времена и в хорошей прогрессии поставляла в закрома империи человеческий ресурс. Армия пополнялась личным составом бойцов южных республик. С солдатами надо было работать. Разговаривать с ними на одном языке, как-то доступно доносить задачи армейской службы. Так что позарез армии нужны были офицеры, представляющие народы, из которых государство черпало призывной контингент. Так что с определенного времени «национальные кадры» на местах стали отбираться в военное училище по специальным разнарядкам и упрощенным процедурам. Потому что пройти сито отбора на общих основаниях такие хлопцы как Бек объективно не имели никаких шансов…
   
        Когда Чеботарь осознал произошедшее, он, залегая в укрытии, ухитрился схватить со стола радиомикрофон и начал отчаянным голосом «взбадривать» эфир:
 
        - Борт 424, немедленно прекратить выполнение упражнения, немедленно прекратить! Приказываю вернуться в исходное положение на исходный рубеж!
            
         Мы же тем временем в немом изумлении наблюдали за развернувшейся драмой. Со стороны все выглядело по-настоящему феерично. Красивое это зрелище – длинная пулеметная очередь трассирующими пулями в кромешной темноте. Как эффектно они расчерчивают ночной мрак, как ровно и спокойно идут к своей цели. Все молчали, один только Леха Свиридов, наш великий балагур, смог выдавить из себя короткий комментарий:

        - Них… себе, во Бек коры мочит !

        На большее выражение чувств не хватило даже его, редкостного словоблуда. Все нам было понятно. Дело в том, что джойстик управления танковой башней – вещь очень чувствительная, электропривод работает прекрасно. Малейшее легкое, но избыточно резкое движение руками влево-вправо… и огромная, многотонная башня послушно поворачивается вослед. Вот Бек и «довертелся». Напрочь потерял он пространственную ориентацию. Нервничал, напряженно выглядывая во тьме ночной заветный огонек подсветки мишени. Да тут еще пари с Чуком на «два чипка». Оно и вовсе лишило Бека спокойствия. Издергался парень, да так, что передались нервные импульсы  его рукам. Сам не заметил, как в поисках мишени развернул башню на 180 градусов, и тут зоркому взору потомка кочевников открылись огни вышки. Дальше в дело вступили отработанные на занятиях рефлексы. Они то и приказали Беку открыть огонь на поражение. Будь парень поопытнее в ночной стрельбе, и окажись Гриша менее расторопным... так бы и погиб товарищ полковник на боевом посту с открытым от изумления ртом. С невысказанным до конца, навечно оставшимся на языке непечатным выражением. Но Бог раба своего Григория в ту ночь миловал.

         Чук же в это время о чем-то своем, сокровенном задумался. Не сориентировался, не заметил вовремя, не проявил нужные командирские качества. Вернее сказать, взял себя в руки уже после того, как все случилось, как услышал в наушниках шлемофон рев обстрелянного на вышке полковника Чеботаря. Понял в чем дело,  сразу же нажал две кнопки на командирском приборе наблюдения и мгновенно вернул башню в нормальное состояние – оружием в сторону мишеней.

         Когда танки вернулись на исходный рубеж Чук вылез из люка, подрагивая от осознания того, что случилась и всей меры своей личной ответственности за это. Все-таки  командир боевой машины обязан следить за обстановкой и отвечать за все происходящее. Долгим взглядом, в котором многое смешалось – жалость, презрение, сочувствие, недоумение, он оглядел Бека. Выдал витиеватую фразу, состоящую исключительно из слов непечатных, после чего, немного успокоившись, твердым голосом отчеканил:

         - Нет хохол, двумя чипками ты теперь не отделаешься! Залетчик хренов! Три раза поведешь меня!
         - Э, Чук, не п…, - резко парировал Бек своей любимой фразой. Часто употреблял он ее в общении со своим другом.
         - Баранов тебе только пасти, как на роду написано, а ты в танк полез, чабан тупорылый, - выругался Чук. После чего он, предвкушая неласковую встречу, нетвердым шагом побрел к полковнику Чеботарю. Докладывать о «выполнении» упражнения.

          Преподаватель молча принял доклад Чука, сверкающим взором осмотрел набедокуривший «гайдаровский» экипаж. Он многое хотел высказать этим хлопцам, но не имел права на выражение захлестнувших его чувств привычными, емкими матерными фразами. Приличествующие же случаю русские слова как-то сразу вылетели из головы полковника. Потому он только и выдавил из себя голосом задыхающегося в петле висельника:

          - Ну а если бы попали вы в меня, тогда-то что? Эх, иии…ху вашу мать, члены, ети вас! – возбужденно, почти юношеским тенорком чуть ли не пропел полковник и резко махнул рукой.

             Но, быстро овладев собой, он обратился  к командиру взвода:

          - От дальнейших занятий сегодня отстраняю этот экипаж. Сами их займите чем-нибудь до конца стрельб! Под ваш контроль и личную ответственность!
 
          После чего Чеботарь обратился к нам, на всякий случай выстроившимся по приказу Андрюхи для «разбора полетов»:
 
          - Вот! Всем вам, товарищи курсанты, пример того, как не должны действовать между собой члены экипажа! Наоборот – члены должны действовать не по одиночке, а во взаимодействии друг с другом! Экипаж в бою должен быть единым боевым многочленом, а не так, что один член в лес пошел, а другой в поле по своей нужде побежал! Потом на занятиях будем отдельно разбирать действия каждого члена! Во избежание неповторения с целью недопущения!
 
         Гриша говорил натужно, путался в смысловой нагрузке произносимого, в словах, склонениях и падежах. Но в целом смысл того, что он хотел донести, был понятен. Конечно, полковник вкладывал в слово «член» совсем иное содержание, нежели мы, задорные юнцы, толком не вышедшие еще из состояния пубертата. Мыслившие весело и в рамках ассоциаций пошлости. То, что для Чеботаря воспринималось только в нормальной смысловой взаимосвязи «член экипажа», в наших ушах звучало с несколько иными, шаловливо-двусмысленными оттенками сути. Хаос, творившийся в мыслях, словах, фразах преподавателя мы списали на только что пережитое им потрясение.
 
          Свою речь полковник завершил фразой оригинальной, в очередной раз согревшей нас теперь уже нескрываемым хохотом. Веселым и задорным было сказанное:
 
          - Все всё поняли? Если поняли, то и сегодня до конца занятий, и после точно так же давайте всем действовать в составе двух членов экипажа не только что каждый за себя, но и за своего члена тоже. Тогда у нас все будет как надо – и волки все сыты, и мы, овцы тоже голодными не останемся.
 
          Почувствовав общий подъем настроения, Чеботарь решил поддержать его, подбросить дровишек в топку общего веселья. Ни с того ни с сего он спросил у взводного Андрюхи:
 
         - Старлей, слушай, а ты когда-нибудь драл бабу в туалете поезда? Да на полном ходу эшелона!
 
         Старший лейтенант Андреев не был «тормозом» в армейском понимании этого слова. Но даже он, парень вполне устойчивый психически, не сразу нашел что ответить на столь неожиданный вопрос. Невнятно ответил только:
   
        - Не помню я, товарищ полковник, вроде не было такого за мной.
        - Ну вот… Кто ты после этого? Жизни не ведаешь ! А я драл, да еще как ! Пока муж ее пьяный валялся в купе, когда мы с ним и женой его в поезде попутчиками оказались. Он, мужик бабы той, меня, майора тогда, перепить захотел! Куда ведь хватанул! Еще спорить пытался – кто кого и как над какой стопкой надсадит. Да куда ему, сикилявке штатскому! Вот и пришлось мне его бабу выдрать по-военному! Поиметь в такт хода поезда и в воспитательных целях!
      
        Эта интимная история преподавателя всех нас впечатлила. Даже вдохновила в перспективе таких же возможных будущих романтических приключений.
      
        Дав нам насмеяться вволю, Чеботарь, прокашлялся. Затем, вернув на свое лицо серьезное выражение, преподаватель быстро «переключился» на продолжение занятия по огневой подготовке. Он внезапно остановился перед Петей Остапенко, задумчивым, неспешным, основательным хохлом. Неожиданно для всех ткнул своим здоровенным, корявым пальцем в тщедушную Петину грудь и спросил:
      
       - Товарищ курсант! Доложите формулу тысячной!
      
       В обычной обстановке любой первокурсник ответил бы сразу. «Формула тысячной» - азбука огневой подготовки, букварь для первоклассника. Но от такого внезапного наскока Петя, парень сам по себе тревожный,  туго соображающий при малейшей опасности, был попросту огорошен. Он сразу же впал в ступор, мысли его смешались. Но правилу поведения курсанта на экзамене Петя успел научиться. Правило то гласило: когда не знаешь что отвечать по делу, или «мозги заклинило», то главное – не молчи, не тушуйся. Хоть околесицу неси, но говори, авось да прокатит. Вот Петя и начал мямлить совсем уж несусветное:
      
      - Формула тысячной, товарищ полковник, это когда число «тысяча» надо разделить на логарифм калибра танковой пушки после досылания снаряда в канал ствола с поправкой на скорость встречного ветра и тем самым получить дальность до цели в ее угловых величинах…
      
       Полковник аж подпрыгнул, услышав такую замысловатую теорию.  Пресек словесное «творчество» курсанта сразу же, всей емкостью армейского слога:
      
       - Товарищ курсант! Иди ка ты и быстро и отсоси у самого пьяного в мире таракана! Ты же здесь на серьезных занятиях, бою настоящему тут учишься, а не ошиваешься на каком-то там п…больстве на темы марксизма – ленинизма, чтобы всякую х… тут нести! В настоящем деле так дело не пойдет! Огневая подготовка – это же основа основ боевой учебы! Это тебе не партполитработа, здесь п…жом  не отделаешься. Все, от стрельб тебя отстраняю ! Грамоты не знаешь, а туда же, в танк, к оружию боевому лезешь! Командир взвода – пометь себе, двойку ставлю этому курсанту до конца семестра и чтобы он в увольнение до сдачи экзамена – ни ногой! Ротному доложишь, лично проверю, чтобы не похерилась эта моя двойка, понял? – Гриша свирепо уставился на Андрюху.
        - Так точно, понял, товарищ полковник ! Доложу командиру роты! – ответил ошарашенный взводный.
      
        На беду свою, Петя, натура романтическая, за две недели до этой злополучной стрельбы всерьез влюбился в студентку педагогического института. Злой поворот судьбы с лишением увольнений был ему сродни удару серпом по причинному месту. Так опрокинуть светлые ожидания грядущего! На ровном месте, из-за какого-то косоглазого киргиза, почти неандертальца в мировосприятии Пети. Тут на дворе начало декабря, а конец семестра в феврале. А любимая девушка в городе, а Новый год предстоит… на три месяца завязать свои тестикулы в узел крест-накрест! Жизнь для курсанта Остапенко рухнула внезапно, на ровном месте, вне всякой связи с разумным объяснением творящемуся вокруг.
      
        Чеботарь же, приведя всех в чувство своей «педагогикой», настроив нас таким вот образом на продолжение занятий, ушел на вышку.  Дальше занятия продолжались без происшествий.
               
                IV
 
          Бек свое фиаско переживал тяжело, болезненно. Ни с кем не разговаривал, а только ходил в одиночестве вдоль огромного сугроб. Вымещал неизбывную досаду разнесением в клочья снежных комьев. В какой-то момент его попытался раззадорить комсорг нашего взвода, старший сержант Халилов Этибар, задорный азербайджанский паренек. Худощавый и небольшого росточка, неугомонный, из тех, о ком говорят «с шилом в заднице». Таких активных, легко соглашающихся быть «в каждой бочке затычкой» обычно и назначают общественными работниками разного уровня. Такие «общественники» всегда путаются под ногами совсем не ко времени.

          Этибар, Эдик, как мы его звали, сразу после того, как отстрелялся сам, немедленно полез к Беку в самое нутро души, растекся по ней, израненной:

          - Не только что так надо стрелять, товарищ курсант, как вы. При всех все меры безопасности нарушили. Чуть преступление воинское не совершили, пятно на наш взвод чуть не накрасили. Двойку получили, статистику успеваемости подразделения упал! Вас надо наказать в дисциплинарный порядком. Буду лично поднять на это вопрос, как взводный комсорг. Как комсорг тоже говорю Вам, что буду соберу внеочередной собрание комсомольский и поднимать вопрос о вашей комсомольский совесть и тоже будем наказать вас по общественный линия. Выговором, и может даже занесем его!
 
          Этибар тоже не был очень силен в русском языке. Бек же от изумления сразу и не нашел что ему ответить. Он вообще недолюбливал Халилова за его избыточную вертлявость, суетливость и вечное «докапывание» до всех по поводу разных мелочей вроде не слишком хорошо начищенной бляхи ремня. Халилов не был командиром отделения, в котором числился Бек, но все равно считал нужным по праву комсорга и сержанта совать во всё свой , классически-южный нос. Весьма внушительного вида и размера.
   
          Придя в себя от услышанного, Бек немедленно дал неуемному активисту гневную отповедь:
   
          - Э, Халилов, ты кто такая вообще? Иди ишака найди и ему мозги е…! Или вон в свой отделения ходи, там командуй. Я не в твой отделения, иди отсюда! Комсомол твой тоже с собой бери!
          - Товарищ курсант, разговаривайте со старшим по званию и должности как устав написано! Вообще застегнитесь, в порядок себя приведите, - Эдик аж подпрыгнул от негодования.
      
          Бек не стал продолжать разговор. Только рукой махнул, не скрывая ярости, сплюнул, отвернулся от наседавшего на него Этибара. Со злостью хватил валенком по огромному снежному кому… затем неожиданно развернулся и резко бросил в лицо сержанту знаменитое тюркское ругательство. Такое известное всем и в варианте русского языка. Про непотребное употребление в известном смысле мамы своего оппонента. Много у нас в роте было лиц тюркского происхождения, за полгода обучения мы научились понимать оттенки их обсценной лексики…
      
          Через мгновение сцепившиеся Бек и Этибар уже катались по снегу. Окружающее пространство выслушивало их вопли, улавливало отборные обороты тюркских ругательств. В азербайджанской и киргизской интерпретациях. Мы недалеко были, разняли горячих хлопцев быстро. Костя Моторин, наш богатырь взводный, огромный, с геометрически выверенной, круглой физиономией, из-за чего к парню сразу прилипло прозвище «Шайба», отбросил в сугроб все еще рвущегося в бой Этибара. Он, Костя, с самого начала был свидетелем межнациональной размолвки, все слышал своими ушами. Потому, удерживая сержанта в снегу, вдавливая его внутрь сугроба своими огромными, могучими руками, Костя со злостью произнес:
         
         - Чего ты до него докопался, у…нь носатый?! Не видишь что ли, что и так хреново парню? Комсомол свой е...чий еще приплел. В… ть тебе, а?
         - Товарищ курсант, - начал было верещать Эдик своей обычное, дежурное, как сломавшийся патефон с заеденной пластинкой, но Костя не стал его слушать. Просто утопил голову комсомольского активиста глубоко в снег, отошел, начал неторопливо отряхиваться.

         Эдик, выпростав себя из сугроба, тут же побежал искать командира взвода. Но тот, зная  повадки своего подчиненного, да и цену ему в человеческом измерении, просто выслушал жалобный плач «активиста», приняв информацию к сведению. Чем немало огорчил и разочаровал ретивого сержанта. После чего Эдик вообще обиделся на всех. Надулся, замолчал и совсем перестал хоть как-то себя проявлять.
               
                V

          Только вот стрельба на поражение по преподавателю, как оказалось, была только первой частью ночного «перфоманса» от Бека. «Вещь в себе» проявила себя последовательно, до самого конца. Закон парных случаев «сработал» филигранно. Вторая часть ночной драмы разыгралась сразу же после завершения стрельб. Когда полковник Чеботарь уже подвел итоги занятия, объявил оценки и благодарности лучшим стрелкам и настало время снимать с танков пулеметы для чистки оружия. Мероприятие это проводилось в казарме батальона обеспечения, внутри которого располагалось караульное помещение. В нем отдыхали курсанты – второкурсники, ожидавшие свое время для заступления на посты. Утомленные занятиями, мы разместили оружие на специальных длинных столах, разложили ветошь, ружейное масло, шомпола, прочий инструментарий. Приступили к разборке пулеметов.

         Бек был все также угрюм, немногословен. Чук своими задорными подколками да прибаутками пытался привести друга в чувство, да только без толку. Бек  впал в какое-то потустороннее, измененное состояние сознания. Он только грустно напевал заунывную степную песню на родном языке. В качестве музыкального аккомпанимента манипуляций  с танковым пулеметом. Внезапно пулемет в руках Бека…выстрелил.  Курсант, угнетаемый переживаниями, забыл проверить наличие патрона в канале пулеметного ствола. Его, тот патрон, последний стрелявший забыл разрядить. Последним стрелявшим был Петя Остапенко. Наверное, не мог он выбросить из головы печаль о нескорой теперь встрече с недавно обретенной любимой девушкой...

         Вылетевшая из ствола пуля воткнулась в стену караульного помещения, выхлестнув из входного отверстия целый фонтан кирпичной крошки, осколков и пыли. Слава Богу, при развитом социализме стены зданий строили крепче, чем сейчас. На стройматериалах тогда воровали куда как меньше. Даже в стройбате. Поэтому двойная кирпичная кладка выдержала пулю, не допустила пробития стенной тверди. Случись такая оказия в каком-нибудь современном новострое, где при строительстве от фундамента до крыши «оптимизировано» все, то греха великого избежать не получилось бы. Потому что за стеной, в которой пуля застряла, находилось караульное помещение, комната отдыхающей смены. Где на топчане, как раз на линии огня, не ведая о худом и вальяжно посапывая, мирно почивал караульный. Товарищ курсант второго курса, такой же танкист, как и мы. Идти бы Беку на нары, будь стена не так прочна. По совокупности статей, всерьез и надолго. Прихватив с собой целую группу лиц. Проявивших халатность, недоглядевших, не обеспечивших, нарушивших разные инструкции с наставлениями. Ну а так – вышел к нам только озадаченный шумом начальник караула, лицо свое заспанное почесал. Другие караульные второкурсники бодрствующей смены любопытство тоже проявили. Прибежал на шум дежурный по батальону и наш взводный Андрюха. Разумеется, примчался, тяжело дыша полковник Чеботарь. Сначала все уставились на дырку в стене, ровно известные звери на новизну ворот. Затем Андрюха громко и изящно выматерился, а окончательно проснувшийся, пришедший в себя начальник караула поддакнул ему, промямлив несколько раз «ни…я себе».

           Полковник Чеботарь схватился за сердце. Потому как ясно осознал старый воин, что от тюрьмы его спасли только добросовестность и скромность стройбатовского прораба в стяжательстве. Что не будь стена столь добротно выложена, то вместо милой сердцу старости на даче при хорошей военной пенсии, куковать бы ему, бедолаге, несколько лет на лесоповале. После чего Гриша прорычал что-то нечленораздельное, повернулся лицом к Беку и вдруг ни с того ни сего попробовал изо всей силы пнуть «накосячившего» курсанта валенком под зад. Выместить на заднице этого «ворошиловского стрелка» гнев и ужас от пережитого за ночь.

         Картина вышла такая, что мы долго всякий раз смеялись, вспоминая ту мизансцену. Грузное, стокилограммовое Гришино тело совершило немыслимый пируэт, норовя дотянуться огромным валенком сорок шестого размера до филейной части Бека.
Только вот стройный, поджарый, с прекрасной реакций курсант легко увернул свою пятую точку от такой расправы. Перегруженная тяжеленным валенком нога полковника полетела по окружности, потянула за собой всю массу большого тела. С грохотом и громким, обволакивающим все пространство и наши уши витиеватым матом, описав в падении знатный полукруг, полковник шлепнулся на деревянный пол казармы. Приземлился аккурат в лужицу ружейного масла и грязной, помасленной ветоши, скопившейся возле стола для чистки оружия. Охнул, до конца выматерился, и, успокоившись наконец, отдал взвод в полное распоряжение старшего лейтенанта Андреева. Тем и завершилось то ставшее впоследствии легендарным наше ночное занятие по огневой подготовке…

         Старший сержант Халилов, который до этого продолжал на всех обижаться и не переставал дуться, наблюдал за произошедшим с выражением откровенного торжества на лице. Злорадный его взгляд будто бы возвещал нам: «Ну вот, я же всех вас предупреждал и инициировал взыскательные меры! Не послушались, не поддержали, посмеялись над моей инициативой младшего командира и комсомольского активиста – вот сами и смотрите, до чего опять довело ваше попустительство»!
               
                VI

         Чук высказался по поводу произошедшего с его другом емко. Твердым голосом и непререкаемым тоном. Безапелляционным. Таким, на который возразить было трудно. В интонации председателя военного трибунала, оглашающего приговор о высшей мере социальной защиты:

         - Так, чабан узкоглазый, хохол недоделанный. Теперь не три уже, а пять чипков с тебя ! Понял, бойчишка криворукий?

         Бек не возражал. Он даже и не ответил ничего, будто бы все мимо ушей пропустил. Только тихо, почти блаженно улыбнулся. Облегчение от того, что пронесло, дважды за ночь миновала его великая беда, отодвигало прочь иные мысли. Что с того, что придется потратить на чревоугодие Чука лишние 8-10 рублей из скудного курсантского денежного довольствия. В такие минуты о деньгах и вовсе не думается. Улыбчивое молчание Бека Чук естественным образом принял за полнейшее согласие. Засвидетельствовав у общественности взвода, что «хохол» Бек не возражает, хохол Чук удовлетворенно похлопал своего друга по плечу...

          Настало наконец долгожданное время погрузки в машину для убытия в училище. В тепло казармы, в скудный армейский уют коек с панцирными сетками и теплыми синими казенными одеялами. Перед тем, как начать посадку, старший лейтенант Андреев построил взвод. Скомандовал:

          - Курсант Солыбашов, выйти из строя !

          Бек понуро, с нескрываемой досадой на лице, выполнил приказание Андрюхи.

          - Товарищи курсанты, - молвил командир строгим голосом, - сегодня вы все убедились что значит соблюдение мер безопасности и внимательность при выполнении учебных стрельб. Но не до всех это дошло своевременно. Вы, товарищ курсант, - старший лейтенант негодующе окинул Бека взором, - остаетесь в своем репертуаре! Как на принятие Присяги не побрились, так до сих пор меры безопасности соблюдать отказываетесь. Взвод, смирно!

          Все нехотя вытянулись, приняв подобие строевой стойки. Но и развеселились, оценив искрометный армейский «юмор» Андрюхиной речи. Всем понравилась такая сложно выстроенная причинно-следственная связь между состоянием небритости Бека на Присяге и его нынешними ночными выкрутасами.

          - За нарушение мер безопасности на занятиях объявляю курсанту Сойлыбашову три наряда на службу. Встаньте в строй!
 
          Последним получил «на орехи» за свою «забывчивость» при разряжании оружия Петя Остапенко. Те же три наряда на службу легли ему довеском на ранее обретенное длительное лишение увольнений. Тоже ведь «сработал» закон парных случаев, как ни крути…

                VI

          Неизвестно, сколько выпил товарищ полковник по возращении домой. Одно не вызывает сомнений - седых волос от случившегося в ту ночь у Гриши Чеботаря изрядно прибавилось. После того, как наш преподаватель испытал на себе действие «закона парных случаев», он заметно изменился. Задумчивее стал, тише стал себя вести на занятиях. Исчезла куда-то его залихватская эмоциональная экспрессия, так часто проявлявшаяся ранее. В словах и движениях спокойствие появилось. Да,  не зря все-таки говорят в армии, что «уставы пишутся кровью». Пусть даже и непролитой. Теперь Гриша во время инструктажа перед каждой ночной стрельбой стал вкладывать в свои изречения какие-то новые смысловые оттенки. Привычно поведав о том, что в Ташкентском училище «наблюдались случаи несбития низколетящих самолетов», полковник стал неизменно добавлять новую емкую фразу: «Требую от командиров экипажей не отвлекаться! Наблюдать за действиями наводчиков и вовремя пресекать неправильные действия члена! Внимательно следить за положением башни по отношению к движению танка! Ориентируйтесь! Из-за потери ориентировки в нашем училище уже наблюдался случай обстрела из пулемета и непопадания по светящейся вышке руководителя стрельбы». Так что, товарищи курсанты, внимательно наблюдайте за своими членами!