Настойка

Клим Андреевич ушёл на пенсию. Хоть и считал он себя в душе человеком молодым, но годы упорно брали своё. Глаза стали болеть, слышать стал хуже — не оглох, но чтобы понять, что к чему, ему приходилось всё время переспрашивать, и это многих раздражало.

Да и Клим Андреевич чувствовал себя не очень, переспрашивая: «А что случилось?», «Что он сказал?». Особенно тяжко было на совещаниях, когда начальник поднимал его и спрашивал мнение Клима по обсуждавшемуся вопросу, а Клим пытался понять, что конкретно обсуждается, и не показать виду, что ничего не понял.

— Ваше мнение, товарищ Синяков? Ваш отдел курирует ход проекта? — ехидно спрашивал начальник.

— Да, — кивал Синяков, неловко вставая с глубоко припаркованного вглубь широченного стола для совещаний стула, изгибаясь крючком, поправляя пиджак и оглядываясь вокруг, ища подсказки среди начальников других отделов.

— Ну так что? Мы вас слушаем! — продолжал начальник, смотря ехидным буравчиком на Клима.

— Я полагаю, что в нынешних условиях, учитывая наступающую погоду и другие факторы, мы можем рассчитывать... — Клим Андреевич заготовил такую фразу давно, чтобы всем было понятно, что он в курсе дела. Чтобы говорить много, но при этом ничего конкретного не сказать, спрятаться за забором пустых слов.

— Этот проект направлен на социализацию, то есть интеграцию, которая необходима для жизни любого индивидуума, — тарабанил Клим Андреевич без остановки, крутя шеей в разные стороны.

Начальник же этот приём давно раскусил и потешался над Климом, как бы говоря: вот я в очередной раз поймал тебя, Андреевич. На пенсию тебе надо, дружок, пора, не тянешь ты.

И вот в одно из таких совещаний Клим Андреевич встал, и все уже приготовились слушать его нагромождение глаголов, существительных и прилагательных, но он вдруг решился и сказал, что не расслышал докладчика, а главное — прилюдно попросился на пенсию.

Начальник, не ожидая такого хода, сразу сник и согласился. Его взгляд, который раньше наблюдал за Климом, как школьник наблюдает за аквариумной рыбкой, потух. Так Клим Андреевич Синяков стал пенсионером.

Он сдал свою двушку в центре Москвы и, забрав своего кота Мурзика, уехал на дачу. Да так там и остался.

Дача была старая, и к ночи из щелей поддувало.

Первым делом Клим Андреевич стал дырки конопатить и старые доски менять. Так незаметно пролетело лето. И куст чёрной смородины перед окном склонился к земле под тяжестью набравших силу спелых ягод.

Мурзику же вольная жизнь после квартирной понравилась: хоть и ходил он в лоток, но скорее по привычке, зато дни проводил на огороде и частенько таскал на стол Климу Андреевичу трофеи. Бывало, прыгнет на стол, а в зубах мышь придушенная, и сидит, не моргает, ждёт Клима, как тот прореагирует. А Клим вроде как и не рад, но понимал: доброе слово и кошке приятно. И хвалил:

— Молодец, — говорил он, гладя кота по серебристой шёрстке. — Мо-ло-дец, Мурзик.

Кот закрывал глаза, вытягивал мордочку и рокотал.

И вот в один из дней Мурзик пропал. Не пришёл.

Клим бросился искать и звать его, но кота нигде не было.

Клим обыскал весь участок и дорогу и поспрашивал соседей. Никто его не видел.

Несколько ночей подряд во сне Клим видел своего Мурзика. Он стоял у дверей и просился выйти на улицу, но когда Клим пытался его выпустить, в самый ответственный момент просыпался, и Мурзик растворялся. Иногда он слышал шебуршание и голос и бросался открыть дверь, но кроме ветра в дом никто не входил.

Так жил Клим в надежде, что придёт Мурзик, слушая тишину и дёргаясь от скрипов. И вот в один из серых осенних дней Клим встретил местного сторожа Лёху. Небритого мужичка в болотных сапогах. Разговорились. Он рассказал ему и про кота, и про свои сны.

А Лёха слышал, что где-то неподалёку в деревне жаловались на бродячих собак, и сторож предположил, что Мурзика они и того. Чего того, Лёха не сказал, но предложил помянуть. Клим Андреевич был настолько удручён, что не стал спорить и пошёл с Лёхой к нему в сторожку.

Они сели за грубо сколоченный стол, и Лёха достал из шкафа большую тёмную бутылку и разлил по полстакана.

— Ну, Андреич, давай выпьем, за всех наших помянем, — предложил Лёха, подняв стакан к своему небритому подбородку.

— Давай.

Клим Андреевич выдохнул и приготовился уже ощутить во рту горечь и почувствовать резкий, обдирающий горло вкус, но ощутил лишь мягкий запах свежей ягоды, и где-то в глубине гортани почувствовал небольшое приятное жжение, и ему стало тепло.

— Ну как? — улыбаясь, спросил Лёха, и в его голубоватых глазах засветилась озорная искорка.

— Хорошо, язви его в душу, — сказал Клим.

— Настоечка, — важно проговорил Лёха. — Я ж не колдырь какой, я ж не ради пьянства. Я ради удовольствия. Ну, повторим?

— Давай, — согласился Клим. — Я тоже ж не пьяница какой, мне твоя наливка очень даже.

— Давай за кота.

— За него.

Лёха закурил.

— Вот у меня года два назад тоже дело было, — начал он говорить, выпуская из себя серый клубистый дым. — Кот у меня помер. Ну, старый был. Я его похоронил, значит, выпил, а на следующую ночь проснулся от крика кур. Захожу, значит, в курятник, слышь, Андреич, — он посмотрел на Клима, и тот кивнул.

— Ага, значит, прихожу — в курятнике бедлам. Куры в панике, пересчитал... вроде все. Одна только хромает. Думаю, дрянь какая-то завелась. Я, значит, дыры все залатал, но всё равно, думаю, если один раз приходил, то и другой придёт. Сел на ночь сторожить. Ну и взял с собой чекушку, для сугрева. Прихлёбываю, значит, малёхо, и под утро немного сморило. Проснулся — опять крик, шум, и нет никого. Птица хромает. Думаю, крыса что ль. На следующую ночь сел на сухую. Сижу, жду, вдруг вижу — кот мой покойный Тишка возникает. И куры от него врассыпную. А он мяучить и ко мне ластится, я аж испугался.

— И что? — удивился Клим. — Кота-то ты сказал, что похоронил.

— Похоронил. Во те крест. — Лёха перекрестился. — И там тоже Тишка был.

— Ну и что?

— Да ты не торопи, — Лёха затянулся и стряхнул сигарету в жестяную банку.

— Значит, тогда я пошёл к деду. Дед тут неподалёку жил бобылём. Фома звали, слышал?

— Не, — замотал головой Клим. — Не слышал.

— Дедок-то чудной был, спец был по разным фортелям, его даже в Москву звали, экстрасенсы изучали. Но не суть. Я к нему, говорю: вот кота я видел, сто процентов это Тишка был. Дед, значит, задумался и говорит:

— Ты, Лёха, то чего от меня хочешь?

— Истины, хочу понять, это у меня такое в голове или ещё как.

А он мне так говорит:

— Ты крещёный?

— Да, — говорю, и крестик свой достаю ему показать.

Он одобрительно закивал и стал креститься, а осенив себя знамением, продолжил:

— Ежели ты с Богом, так и Бог с тобой. И всё, во что ты веришь, существует в Боге. Если веришь, что кот твой жив, он и будет жить для тебя внутри. И никаких противоречий тут нет. Ты же с котом твоим двенадцать лет прожил, он стал частью тебя, а ты стал его частью. Внутри тебя живут эти образы, и с тобой в контакт входят, ну, это не значит, что другие должны их видеть, даже наоборот, другие и знать-то о них не знают, но есть индивиды, те-то как раз этих твоих сущностей видят и даже общаются. Магия. А с котами-то так. Они же с древности магические, у них тоже душа имеется. Дыхание жизни, не слышал?

Я-то головой мотаю, а он продолжает:

— Вот буддисты-то верят в переселение, и вон у Булгакова-то, помнишь, кот Бегемот... тоже душа неприкаянная. Успокоить её надо.

Лёха многозначительно замолчал.

— А как успокоить-то, дед Фома сказал? — спросил Клим.

— Неа, не успел, — сказал Лёха.

— Так и что, сейчас так и кот к тебе ходит?

Лёха усмехнулся.

— Не, не ходит.

— Так и как это? — недоумевая, спросил Клим.

— Ядрёна батон, я ж с этого начал.

— С чего?

— Да с тоста, ты чего, Андреич, глухой? Мы ж с тобой за друзей наших меньших пили.

— И?

— А что пили-то!

— Не знаю, настойку какую-то.

— Настойку! — с нажимом повторил Лёха и постучал костяшкой пальца по столу. — Не «какую-то», а ту самую. Из дедова погреба. Дед Фома, когда помирал, мне её оставил. Сказал: «Лёха, отпей из неё тогда, когда зверь твой тебя покинет. Не для пьянства она, для памяти. Кто из неё выпьет — того душа с ушедшим рядом постоит, попрощается как надо».

Клим Андреевич молчал, глядя в пустой стакан. Тепло внутри не проходило, а будто разливалось шире, к самому сердцу подступало.

— Так ты хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что мы сейчас... с Мурзиком...

— Попрощались, — кивнул Лёха. — По-человечески. Ты ж его не похоронил, не проводил. Он у тебя как в тумане пропал. Вот душа-то и мается — и его, и твоя. А теперь всё. Отпустил ты его.

Клим хотел возразить, сказать, что это всё глупости, что кот просто сгинул, собаки его, наверное, — но слова не шли. Внутри было тихо и светло, как бывает ранним утром на даче, когда ещё роса и ни одного звука, кроме птиц.

— Ну, — Лёха поднялся, пошатываясь, — пойдём, провожу до калитки. Поздно уже.

Они вышли. Ночь была тёплая, звёздная. Клим шёл по тропинке и вдруг остановился.

— Лёха.

— Чего?

— Спасибо.

Сторож кивнул и ушёл к себе, а Клим Андреевич вернулся на дачу. Дверь скрипнула, половицы отозвались привычным вздохом. Он сел на кровать, не раздеваясь.

И тут, в тишине, услышал.

Мяу.

Негромкое, хрипловатое, будто простуженное. Клим замер. Звук шёл со стороны кухни.

Он встал, прошёл туда. На столе, у остывшего самовара, сидел Мурзик. Серебристая шёрстка, зелёные глаза, чуть прищуренные. Сидел и смотрел на Клима.

— Мурзик, — выдохнул Клим. — Ты... ты откуда?

Кот не ответил, конечно. Только моргнул и потянулся, выгнув спину. Потом спрыгнул и пошёл к своей подстилке у печки, которую Клим не убрал, всё надеялся.

Он сел, свернулся клубком и закрыл глаза.

Клим Андреевич стоял посреди кухни и боялся пошевелиться. Потом подошёл, опустился на корточки рядом. Протянул руку — и пальцы коснулись тёплой шерсти. Мурзик заурчал.

— Ну, — прошептал Клим, — значит, живой.

Он не стал думать, что это значит. Не стал вспоминать слова Лёхи, деда Фому, буддистов и Булгакова. Он просто сидел рядом с котом на полу, и впервые за много дней ему было спокойно.

За окном занимался рассвет. Где-то далеко, в деревне, залаяли собаки. Наступило утро.

За окном светало. Перед окном стоял большой куст черноплодки, по которому скакали чёрные птицы. «Надо собрать, — подумал Клим, — надо приготовить настойку».