Глава 13. Герман

Тридцать первое июля выдалось пасмурным. Солнце еще не взошло, а воздух уже был тяжелым и неподвижным, словно перед грозой. Николай Михайлович бодро собрался и, прихватив зонт, спустился во двор, где его ждал Олег.
Гончаров с воодушевлением смотрел на просыпающийся город в окно автомобиля. Вчерашний разговор с Кулагиным, который поделился позитивными новостями от Бориса Юрьевича, вселил в него уверенность: в начале августа планировалась поездка в Москву для подписания контракта. Оптимизм вернулся, и, несмотря на сложные отношения с Александром Евгеньевичем, Гончаров был настроен на продуктивную работу, не подозревая, как сложится этот день.
Олег подъехал к административному зданию, откуда выбежал Кулагин и быстро подскочил к машине.
— Михалыч, привет! — Кулагин открыл пассажирскую дверь. — Выручай!
— Что случилось, Саша? — спросил Гончаров, вылезая из автомобиля.
— Борис Юрьевич меня тут на встречу направил, в город, в мэрию.
— Ну…
— Сегодня в полдень приедут из администрации города. Из какого-то комитета по школам, будут смотреть мебель. Помнишь, по тому заказу через Бориса Юрьевича?
— Саша, так конец июля! Мы же еще многое не сделали, — насторожился Николай Михайлович. — Что же они будут смотреть? И надо ли вообще это в таком виде показывать?
— Да не забивай себе голову. Это промежуточная комиссия. У них же тоже сроки по учебному году. Они по всем школам области мотаются. Борис Юрьевич просил просто выставить им в цеху парту, шкаф какой-нибудь, тумбочки. Посмотри, что там у нас по номенклатуре. Они постоят, замечания какие-нибудь сделают, пофоткаются и уедут. Им только и надо, что народу заботу показать. Я им твой телефон дам. Сделаешь?
— Хорошо. Сейчас в цех схожу, посмотрю, — расстроившись, произнес Гончаров. — Ну, что ж теперь сделаешь… Ладно, подберем чего-нибудь, не волнуйся.
— Спасибо! — Кулагин запрыгнул в машину и радостный высунулся в окно. — Пошла динамика, Михалыч, пошла…Олег, погнали.
Гончаров проводил взглядом сорвавшийся с места автомобиль и в задумчивости отправился в цех.
Оказавшись куратором муниципального заказа на школьную мебель, Николай Михайлович настолько погряз в спецификациях и цифрах, что упустил из виду детали.
В итоге вместо металлической фурнитуры на производство поступил дешевый пластик. Николай Михайлович, рассчитывавший исправить ошибку в течение двух недель, не успел вовремя среагировать, и рабочие уже собирали мебель с тем, что выдал склад. Именно эту мебель и подготовили для демонстрации комиссии.
К полудню у ворот цеха притормозил микроавтобус. Николай Михайлович невольно растерялся: из машины высыпала целая делегация. Помимо председателя комитета по образованию и двух важных чиновников из области, в числе приехавших оказались фотограф, оператор и энергичная помощница. Столь разношерстная компания явно не предвещала ничего хорошего.
— Так, здравствуйте, — помощница подбежала к Гончарову и протянула руку. — Вы, видимо, Николай Михайлович Гончаров? Это мы с вами разговаривали по телефону?
— Да, со мной.
— Я Нина, помощница Виктора Павловича, — Нина произнесла эти слова с такой интонацией и выражением лица, что Виктор Павлович, очевидно, не нуждался в представлении. Между тем собравшийся наконец народ от микроавтобуса направился к Гончарову, и Нина тут же заняла место возле Виктора Павловича.
— Здравствуйте, э … — запнулся Виктор Павлович.
— Николай Михайлович, — прошептала Нина.
— Здравствуйте, Николай Михайлович, — повторил глава комитета, полноватый мужчина средних лет с бесцветным взглядом и красным лицом.
— Здравствуйте Виктор Павлович, — Гончаров приветственно протянул руку.
— Так, Сережа иди сюда, — скомандовала Нина и нескладный высокий фотограф подошел к ним. — Давай-ка фотку сделай приветственную с рукопожатием. Здесь хороший ракурс получается, только грязную дверь не снимай. А где Мирон?
— Он что-то снимает за цехом, — ответил Сережа, щелкая затвором.
— Сейчас пофоткаешь и давайте за нами. Где он ходит то елки-палки…
Делегация, возглавляемая Виктором Павловичем, вошла в душный цех и остановилась напротив нескольких образцов мебели, выставленных напоказ.
— Ну, вот ведь могут же и наши делать! А как вам, Кирилл Юрьевич? — Виктор Павлович обратился к одному из областных чиновников, который был с портфелем.
— Могут, — сухо ответил Кирилл Юрьевич и внимательно обошел комплект мебели.
— Вот и я говорю, что могут! — Виктор Павлович заметно повеселел. — Кирилл Юрьевич, прошу обратить внимание, что все выполнено на нашем производстве и совершенно без посредников. То есть за счет бюджета города, который пошел в родное, так сказать, предприятие.
— Это очень хорошо, — сухо ответил Кирилл Юрьевич, приподняв очки и прищурившись, рассматривая мебель. — То, что город разместил заказ на своем же заводе, это правильно.
— Простите, — в разговор встряла невысокая женщина, вторая чиновница с дорогой сумочкой и впечатляющей укладкой волос. — А тендер был проведен?
— Людмила Захаровна, конечно. Всё в соответствии с 44-ФЗ, — улыбнувшись, сказал Виктор Павлович. — Город проводил конкурс, и в результате подряд выиграла наша «родная», так сказать, фабрика, на которой мы находимся.
— Вы потом документы покажете? — недоверчиво спросила Людмила Захаровна.
— Конечно, покажу, не сомневайтесь.
— Виктор Павлович, можно несколько фотографий на фоне мебели? — спросил Сережа. — Нам бы еще рабочего сюда какого-нибудь. Это было бы символично.
— Юра, иди сюда! — крикнул Николай Михайлович, глядя в сторону молодого высокого парня, стоявшего чуть поодаль.
— Отлично! — сказал Сережа, заметив Юрия. — Очень фактурный работник. Композиция поучится что надо.
Пока вокруг мебели и фотографа происходила привычная для таких сцен суета, Нина подошла к шкафу и открыла дверцу. В это же мгновение пластиковая ручка отломилась и осталась у нее в руках. Члены комиссии, включая председателя, на время замерли. Виктор Павлович подошел и дернул за ручку второй дверцы, и она также сломалась у него в руках.
С трудом наклонившись, он стал вытаскивать ящики тумбочки за ручки, которые ломались при первом прикосновении.
— Это что же? — покраснев, Виктор Павлович обратился к Гончарову.
— Не знаю, — стушевался Николай Михайлович.
— А кто знает? — пристально смотря в глаза Гончарова, спросил Виктор Павлович, озираясь на каменные лица Людмилы Захаровны и Кирилла Юрьевича.
— Не могу точно сказать… брак, наверное, какой-то, — Николай Михайлович не находил себе места.
— У нас вся фурнитура пластиковая по этому заказу, — Юрий хотел помочь Николаю Михайловичу, но словно брызнул бензином в огонь.
— Да вы что! Вся такая… Через месяц уже учебный год начинается! — услышав эти слова Виктора Павловича, Нина приказала Мирону остановить видеосъемку. — Как я это могу принять? Вы хотите, чтобы дети нашего города, самое дорогое, что у нас есть, все это в первый день оторвали к чертовой матери? А потом нафоткали и выложили по всему интернету! Вы что, не знаете, как они это сейчас делают?
— Нет, мы... мы все исправим, — нервничал Николай Михайлович. — Это какое-то недоразумение. Поверьте, Виктор Петрович.
— Какой я вам Петрович! — председатель комиссии чуть не срывался на крик.
— Мы закупим новую фурнитуру. У нас уже есть такие планы, — бледно оправдывался Николай Михайлович.
— На что вы закупите! Вы понимаете, что был проведен тендер в соответствии с требованиями федерального законодательства! Я вам и рубля не дам. Вы слышали, Людмила Захаровна? — побагровевший Виктор Павлович обратился к коллеге. — Да где это видано! Кто вы вообще такой?
— Я заместитель директора фабрики, — обреченно ответил Николай Михайлович.
— Заместитель директора… А где Александр Евгеньевич?
— Он уехал в город и не смог быть…
— Безобразие! — воскликнул Виктор Павлович, глядя на Кирилла Юрьевича, который фотографировал на телефон отломанные ручки. — Я сегодня же позвоню Борису Юрьевичу и поставлю его в известность о ваших выкрутасах. Все! Поехали. Здесь нам больше делать нечего!
Виктор Павлович подскочил к областным чиновникам и увлек их за собой, что-то громко говоря и жестикулируя. В цеху остались Николай Михайлович и Юрий.
— Николай Михайлович! Вам плохо? — Юрий подхватил Гончарова.
— Юра, спасибо… — присев на школьный стул и схватившись за сердце, прошептал побелевший Николай Михайлович.
— Что с вами?
— Сердце что-то прихватило. Не волнуйся. Со мной это случается. Сейчас валидольчик приму, и отпустит, — жжение сдавливало грудь Гончарова. — Ты иди работай, я минутку посижу, и всё пройдёт. Иди…
Тем временем в Москве, в тихой приёмной президента банка, Сергей Петрович Дубенский готовился доложить о ключевых мероприятиях по открытию филиала.
Вежливо поздоровавшись с Илоной, он попросил напомнить о встрече, которая была оговорена с Ароном Давидовичем накануне вечером по телефону. Секретарь сделала вид, что прекрасно понимает, о чём говорит Дубенский, хотя по её виду Сергей Петрович заключил, что она не была поставлена в известность. Между тем он не подал виду, а присел в кресло в ожидании встречи.
Илона что-то пробурчала в телефон и сообщила, что Арон Давидович примет Дубенского с минуты на минуту.
— Доброе утро, Артур! — Дубенский поздоровался с Артуром, который вышел из кабинета председателя.
— Приветствую вас, Сергей Петрович!
— Как настроение? — Сергей Петрович кивнул в сторону кабинета.
— Отличное, — Артур немного раскрыл кожаную папку и показал фотографию яхты, приобретением которой занимался последний месяц. — Хорошего дня, Сергей Петрович!
Дубенский понял намёк Артура на покупку яхты, что действительно свидетельствовало о хорошем настроении председателя.
— Арон Давидович, приветствую вас! Позволите? — Дубенский вошёл в кабинет.
— Конечно, конечно, Сергей Петрович. Проходите, располагайтесь, — президент банка выглядел довольным и располагающим.
— Арон Давидович, восьмого августа открытие филиала, и мне хотелось бы рассказать в целом о порядке открытия, обсудить сценарий широкими мазками и, безусловно, определить круг лиц, которых было бы правильным пригласить на данное мероприятие, — Дубенский прекрасно знал, что ничего обсуждать не придётся, кроме списка гостей и, потом, может быть, внешнего вида приглашений, которые будет подписывать Арон Давидович. Он начал намеренно монотонно излагать сухую информацию по плану открытия, что наскучило Арону Давидовичу уже на третьей минуте доклада.
— Сергей Петрович, прошу, дорогой мой, избавьте меня от этих рутинных задач. Вы ведь так прекрасно подготовлены и, зная ваш стиль работы, думаю, вами учтена самая ничтожная мелочь.
— Арон Давидович, мы учли, конечно, все риски, но иногда свежий взгляд опытного человека…
— Сергей Петрович, перестаньте лукавить, — засмеялся банкир. — Прям уж так вам мой взгляд важен? Вы мне скажите, кого приглашать будем?
— Арон Давидович, списки подготовлены, — Дубенский протянул Арону Давидовичу список гостей и продолжил. — Формат мероприятия скромный, деловой. Часа в полтора–два должны уложиться. Ребята мне тут дали примерный тайминг по сценарию, и полагаю, что если в полдень начнём, то часам к трём все уже могут быть свободны. По сценарию у нас никаких излишеств: красная ленточка, небольшая презентация в холле филиала, ваше напутствие; с вашего позволения, я несколько слов скажу и небольшой фуршет.
— Хорошо, в целом я не против, — Арон Давидович был явно доволен.
— Я сейчас дополнительно, как мы и договаривались, прорабатываю с Борисом Юрьевичем возможность подписания нашего первого, в некотором смысле знакового договора по мебельной фабрике.
— Демаете у нас получится? — заинтересовался Арон Давидович.
— Сегодня у меня Зимин с докладом. Они вчера вернулись из N—ска, — Дубенский заметил оживление со стороны Арона Давидовича, — и если там не выявлено нарушений с документами, то вполне возможно, что за неделю мы успеем подготовить все бумаги.
— Это было бы здорово, — Арон Давидович довольно улыбнулся. — Будет столько важных акционеров, и, конечно, подписание такого договора станет очень символичным.
— И политически своевременным… — добавил Дубенский.
— Несомненно. Важно, чтобы и коллектив это понимал. Сколько за последнее время случилось событий и смерть этой девочки…
— Лизы.
— Да, Лизы, и наши с вами усилия на совете директоров.
— Арон Давидович, я стараюсь информировать коллектив по мере возможности, но поверьте, что работники высоко ценят вовлеченность топ-менеджмента банка, и это в значительной мере влияет на их мотивированность и лояльность, — Дубенский вновь обратился к своим бумагам и продолжил: — Арон Давидович, я, с вашего позволения, направлю приглашение Борису Юрьевичу.
— Конечно, конечно.
— В конце концов, если мы бюрократически увязнем и не выйдем на договор, то можем придумать какое-нибудь соглашение о намерениях и его подписать. Я учту это в нашем сценарии и буду держать на контроле.
— Согласен, Сергей Петрович, — Арон Давидович на мгновение задумался. — Кстати, как там Зимин? Справится? Помните, он был подавлен этой ужасной историей.
— Арон Давидович, я с ним по этому поводу уже разговаривал, — Дубенский сделал самый серьёзный вид. — Вы же знаете, что я лично рекомендовал Германа Сергеевича и накануне командировки имел с ним откровенный разговор по поводу его готовности работать.
— И что?
— Поверьте мне, он справится. Я знаю его много лет и готов дать слово, что этот человек нас не подведёт, — Дубенский заметил, что Арон Давидович хотел вставить комментарий, но нарочито продолжил: — Сейчас Зимин лично «ведёт» фабрику и занимается технической подготовкой к открытию филиала. Многие работники отдела уже переехали, и организация всего рабочего процесса в филиале также на нём.
— Сергей Петрович…
— Также обращу ваше внимание на то, что мы движемся в соответствии с планом, принятым советом директоров, и сроки выдерживаем. Сроки я держу на личном контроле.
— Сергей Петрович, дорогой, — Арон Давидович наконец прервал Дубенского. — Вашего слова достаточно…
— Спасибо за доверие, Арон Давидович.
— Так вы ведь заслуженно, — вид Арона Давидовича был необычайно довольный. — И, знаете, что интересно? Даже Завьялов как-то расположен стал к идее обособленного филиала и предстоящего большого займа. Вчера он был у меня. Я поделился с ним нашими наработками по фабрике, и он мне заявил, что уже навёл соответствующие справки.
— Арон Давидович, — начал Дубенский, немного удивившись позиции Завьялова, — пока некоторые смотрят под ноги, мы должны смотреть вперёд. И я не буду вас утомлять пересказом моего доклада на последнем Правлении, а лишь обозначу основную цель, которую мы преследуем, развивая филиальную сеть с децентрализацией управленческих функций.
— Да, я помню ваш доклад.
— Поэтому, если до Завьялова, извините за бестактность, Арон Давидович, дошло наконец, что диверсификация коммерческих услуг банка, а также выход и занятие устойчивых позиций на рынке кредитования юридических лиц является одним из стратегических направлений развития банка, то я искренне рад.
— Сергей Петрович, не думаю, что до него дошло в таком понимании, — Арон Давидович засмеялся в голос, — но в целом он не против!
— Это обнадеживает! — Сергей Петрович тоже улыбнулся.
— Ох, прости господи, — Арон Давидович отдышался после смеха. — И всё-таки, Сергей Петрович, я не очень люблю, как бы это сказать… трений в руководстве банка. Поэтому прошу вас всё же быть снисходительным к его уровню компетенций в банковской сфере и не реагировать на его искренние, но не совсем профессиональные выпады, тем более что в вопросах безопасности он всё же разбирается лучше нас.
— Безусловно, Арон Давидович, я никоим образом не оспариваю его обязанность защищать капитал акционеров, но, согласитесь, что и охота на ведьм – вещь уже вышедшая из моды и не способствующая командной игре. Тем не менее уверяю вас, Арон Давидович, что я готов проявить гибкость для организации эффективного взаимодействия со службой безопасности с учётом интересов акционеров банка, — с безупречной нотой исполнительности произнёс Дубенский.
— Замечательно! Именно это я и хотел от вас услышать. — Арон Давидович прошёлся взглядом по бумагам на столе. — Что у нас ещё?
— Собственно, на текущий момент всё.
— Так, значит, открытие восьмого августа?
— Да.
— Отлично! Хорошего дня, Сергей Петрович! Не смею больше вас задерживать.
Дубенский покинул кабинет председателя банка в приподнятом настроении, лишь слегка насторожившись из-за резкой смены позиции Завьялова, который категорически выступал против предоставления филиалу права самостоятельно заключать договоры.
Отложив этот вопрос на потом, он направился в кабинет. В мыслях уже крутились скорый кредит и долгожданная доля — тогда наконец всё закончится. Испанский паспорт был готов, уютный холостяцкий домик на Средиземном море — куплен, а большая часть сбережений уже надежно лежала на зарубежных счетах.
Оставалось разобраться с продажей загородного дома, но этот процесс шел сам собой через фиктивного продавца. Деньги рано или поздно поступят на счет, как и «вознаграждение» за кредитную аферу.
До финала оставалось сделать несколько красивых ходов в этой сложной партии, не вызывая подозрений и не меняя рисунка игры. Пара изящных комбинаций пешками — и сделка закроется.
Сейчас ему предстояло встретиться с Германом, обсудить итоги командировки и изобразить довольного босса, празднующего долгожданную корпоративную победу. Дальше — оформление сделки, открытие филиала и дежурная болтовня с акционерами на фуршете о «новой стратегии развития» банка, к которому он с первого дня не испытывал ничего, кроме глухого равнодушия. И всё… партия будет окончена раз и навсегда.
Дубенский на ходу позвонил Герману и пригласил его к себе.
— Привет, Герман, — дружелюбно поздоровался Дубенский, расположив его за столом напротив себя. — Я только что с доклада Арону Давидовичу и хочу тебя попросить до завтрашнего утра подготовить отчёт о поездке. Тянуть нельзя.
— Сергей Петрович, я только что из филиала приехал. Один день отсутствовал, а там уже бардак. Когда мне все эти отчёты писать? — раздраженно спросил Герман.
— Ты давай-ка перестань тут из себя самого загруженного изображать, — спокойно, но с некоторым недовольством сказал Дубенский. — Я и так всё открытие на себя взял с маркетологами. Все работают, всем непросто. Поручи кому-нибудь там… с кем ты ездил?
— С Горюновым и Кругловой, — недовольно ответил Герман.
— Ну, поручи этой… «с самовара». Чем она у тебя сейчас занимается?
— Сергей Петрович, я лучше сам накидаю. Кстати, признаюсь, с «этой» Кругловой вы были правы. Видимо, придётся с ней расстаться. Не очень она вписывается в коллектив, особенно в последнее время.
— Конечно, прав! Ты помнишь, что она на собрании выкинула? — Дубенский усмехнулся. — Дура набитая. Я тебе сразу сказал: избавься от её, а ты всё её защищал. Начерта она тебе нужна? У тебя там эта девочка новая… Гончарова, перспективная. Мы её к тебе замом взяли?
— Да, но она пока на испытательном сроке и потом… — Герман нарочито замялся.
— Ну, что ещё? Говори, Герман. Я же тебя знаю. Что не так?
— Дело в том, что в командировке выяснилось, что её отец…
— Что её отец?
— Её отец работает на фабрике, — многозначительно сказал Герман.
— На какой фабрике? — в глазах Дубенского появилась ледяная жёсткость. — Ты что, загадками какими-то говоришь?
— На фабрике у Тишлера.
— Кем?
— Заместителем генерального директора.
Дубенский молча смотрел на Германа несколько секунд. Потом тихо произнёс:
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— Кредитный комитет не пропустит без рассмотрения эту информацию. Тут налицо коррупционная составляющая. Как это вышло?
— Это случайность, уверяю вас! — Герман подбирал слова, но сказал совершенно неубедительную банальность. — Я всё с Полиной выяснил. Это какое-то невероятное, почти мистическое стечение обстоятельств, которому нет рационального объяснения.
— Это невозможно, — голос Дубенского был тихим, но каждый звук был наполнен сталью.
— Понимаю, но, увы, так случилось…
— Кто ещё знает об этом? — спросил Дубенский.
— Думаю, Горюнов догадался. Водитель случайно сказал об отце Полины, и, мне кажется, он тоже ухватился за это и, возможно, уже выяснил правду.
— Каким образом? — удивился Дубенский.
— Мне тут сказали добрые люди, что он стал захаживать к Завьялову.
Дубенский медленно кивнул, и его лицо стало каменным.
— Вот, значит, почему Завьялов вдруг подобрел к нам. Хочет нас выставить такими мудаками, каких свет не видывал.
— Что? — непонимающе спросил Герман.
— Смотри, какая гнида, — Дубенский произнёс это тихо, но с такой ненавистью, что Герман почувствовал холод. — Какой у нас регламент в такой ситуации?
— Если ничего не вскроется, а я думаю так и произойдет, то…
— Не упрощай, — Дубенский оборвал его на полуслове. — Говори, если вскроется.
— Если вскроется, то кредитный комитет отказывает в сделке и направляет материалы в правление с соответствующим протоколом, где отражена ситуация. Фактически решение переходит в зону ответственности правления.
— Этого нельзя допустить. Если кредитный комитет не примет решение и направит материалы в правление, Завьялов меня там размажет как щенка. Мент хитрожопый.
— Я не очень понимаю вас, Сергей Петрович, — Герман чувствовал, что разговор продолжается по сценарию, к которому он был не готов.
— Неважно. — Дубенский встал и подошёл к окну. Несколько раз глубоко вздохнул, потом повернулся к Герману. — Ты говоришь, Гончарова на испытательном сроке?
— Да.
— Значит, если мы с ней расстанемся, то сделке ничего не угрожает? Правильно я понимаю, что, уволив её, мы с тобой эту проблему закроем?
— В целом да, но… — Герман не успел договорить.
— Тогда гони её к чёрту. Не тяни. Увольняй сегодня же в одностороннем порядке по инициативе работодателя. Времени у нас совсем нет.
— Она на больничном и выйдет только через две недели. Я физически не могу это сделать сейчас.
— Скажи, что мы ей компенсируем. Ничего страшного, выкарабкается как-нибудь.
— Я не могу так.
— В смысле? Ты что хочешь, чтобы вся наша работа пошла коту под хвост?
— Нет… но
— Ты чего Герман! Я не узнаю тебя, — Дубенский с удивлением посмотрел на подчиненного. — Ты тогда беременную девицу уволил, и ничего, совесть тебя не мучила. Что с тобой сейчас?
— Я, честно говоря, не вижу необходимости, — Герман старался сохранить спокойствие. — Я не очень понимаю ваших слов в адрес Завьялова, но вряд ли он будет разыгрывать эту карту. Сорвать такой кредит и испортить открытие филиала в глазах акционеров… сомнительно. Он, скорее всего, доложит Арону Давидовичу, но тот уж точно не даст делу хода. Если что, скажете, что я профукал. Я готов взять вину на себя ради дела.
— Ты что несёшь-то? Ты думаешь, я из-за какой-то… Гончаровой поставлю на кон всё? — Дубенский вернулся и сел за стол. — Нет уж… твоё диванное геройство никому не нужно. Доставай телефон и звони ей сейчас при мне. Звони и заставь написать заявление по собственному желанию.
— Я не буду… — Герман потупил взгляд.
— Что!? Почему? — Дубенский внимательно посмотрел Герману в глаза и словно прозрел. — Ты с ней что… а то я смотрю, ты тут святого строишь. Говоришь, уже выяснил всё у Полины. Ты был, что ли, у неё уже?
— Я не буду её убирать, — Герман сверкнул глазами.
— А, понятно, — Дубенский усмехнулся холодно, без тени веселья. — Герман, Боже, как ты смешон. Без году неделя знаешь эту свою Полину и впрягаешься за неё во все тяжкие.
— Неважно, сколько я её знаю.
— Ты же только свою предыдущую подружку похоронил. Ты белены, что ли, объелся? Или, может, прав Завьялов и ты довёл Лизу, а она и сиганула под машину… А, Герман?
— Не смейте разговаривать со мной в таком тоне! — глаза Германа горели.
— Ах, да, извини. Ты, говорят, и до кладбища даже не смог доехать. Прям из церкви, наверное, за новой юбкой помчался?
— Я сказал, не смейте! Что вы знаете о Лизе?
— Хватит здесь концерт устраивать! Слушай меня внимательно, — Дубенский произнёс это тихо, но так, что Герман почувствовал, как по спине пробежал холод. — Ты тут всех уже «задрал» за полгода, и я только тем и занимаюсь, что отмазываю тебя. В бухгалтерии у тебя все дураки, Завьялов у тебя дурак, трахаешься с секретаршей… то у тебя депрессия, то любовь, то ещё Бог знает что. Ты здесь ещё сидишь только потому, что я так хочу. Ты что же, думаешь, на твоё место мало желающих?
— Немало.
— Правильно думаешь. — Дубенский говорил спокойно, но каждое слово было как удар. — Ты, Герман, совсем уже берега попутал. Я тебе не друг и не брат, чтобы выгораживать тебя после твоих выходок. Я протащил тебя через правление и совет директоров. Думаешь, это было просто? Нет, Герман, это было непросто. И даже сейчас я вынужден покрывать тебя под личные гарантии, и всё равно ты безбашенно пытаешься выкрутиться. Я уже не жду от тебя благодарности, но ты даже не ценишь то, что имеешь благодаря мне. Исключительно мне…
Дубенский помолчал, потом продолжил тем же ледяным тоном:
— И ещё. Я, конечно, такого расклада представить не мог, но ты должен знать, что никому, и тебе в том числе, не позволено манипулировать мной. И если бы я не продвигал тебя целый год как «своего человека», то ты уже вечером был бы на улице.
— Сергей Петрович…
— Хватит. — Дубенский говорил тихо, но каждое слово было наполнено сталью. — Либо ты убираешь её до кредитного комитета и открытия филиала, либо я убираю её отца. И я постараюсь, чтобы ему дали знать, почему его «выперли». Поверь, на фабрике его уберут в один день. И вот тогда ты узнаешь цену своей любви. Ты всё понял?
— Вы… вы не можете, — прошептал Герман, едва не теряя самообладания.
— Могу. Ещё как могу, — спокойно ответил Дубенский. — Пошёл вон отсюда… И чтобы я больше об этом не слышал. Понял?
Герман молча вышел из кабинета, даже не обернувшись. «Мосты сожжены», — пронеслось у него в голове. — Надо всё обдумать. Напишу быстро отчёт и поеду к Полине.
Оставшись один Сергей Петрович обдумал развитие ситуации и, не дожидаясь ответа Германа на свой ультиматум, перешел к решительным действиям. Он связался с Тишлером — тем самым «партнёром», с которым год назад они разработали кредитную схему. Дубенский был краток: не вдаваясь в детали, он потребовал любыми средствами, не церемонясь, убрать Гончарова с фабрики. К этому моменту Тишлера в резких выражениях уже отчитал мэр N-ска за сорванный заказ школьной мебели, и просьба Дубенского нашла в хозяине фабрики мгновенный отклик.
Борис Юрьевич принял к исполнению обращение Дубенского, и совсем скоро Кулагин вызвал Гончарова к себе. Николай Михайлович шёл по коридору с тяжёлым сердцем и в подавленном настроении.
— Михалыч, привет! — Кулагин нервно и неестественно потряс руку Николая Михайловича, с которым уже здоровался утром. — Ты сейчас это… где был? Что там за скандал со школьной мебелью? Меня Тишлер вызывал и... в общем, ему там крепко пожаловались на тебя сверху…
— Да, я с ребятами по школьному заказу разбирался. Представляешь, заказали совсем не ту фурнитуру. Стали артикулы проверять, а закупщики всё напутали, — растерянно оправдывался Гончаров.
— Ты давай-ка сядь, разговор есть, — Кулагин заметно нервничал и не мог усидеть на стуле. Энергично расхаживая по кабинету и заламывая себе руки, он подбирал деликатные слова, но ничего подходящего в голову не лезло. Николай Михайлович насторожился, когда Кулагин сломал карандаш, который держал в руке, и швырнул его в угол.
— Саша, что случилось? На тебе лица нет.
— Креста на мне нет, а не лица, — Кулагин достал сигарету и закурил.
— Саша, разве можно в кабинете?
— Михалыч, да похрену уже, — с минуту походив взад-вперёд и не зная, как затушить сигарету, он резким движением воткнул её в стену и, бросив бычок в урну, хлопнул ладонью по столу. — Ах, черти! Бл…ть!
— Саша! Успокойся же ты, наконец.
— Слушай, Михалыч, не получится у нас с тобой ничего и… знаешь, тебе надо уйти!
— Саша, да ты что? Что ты такое говоришь? Я же три недели только отработал, — ошеломлённо ответил Гончаров. — Только вот с коллективом познакомился, в проект вникаю, как ты просил. Как же так?
— Михалыч, не мучь меня. Уйди и всё, сказано, не получится у нас с тобой ничего. Борис Юрьевич недоволен тобой. Говорит, мол, где молодёжь и так далее. Сам понимаешь, неформатный ты совсем и скандал такой устроил на ровном месте, что Борис Юрьевич с мэром объяснялся…
— Саша, ты какие-то чужие слова говоришь, — взволнованно произнёс Николай Михайлович. — Вчера же только радовались, что комиссия довольная уехала и деньги через две недели начнут поступать на реконструкцию и…
— Вчера много чего было, — Кулагин старался не смотреть в глаза Гончарову. — Вчера вот было, а сегодня нет его, этого вчера, и завтра не будет.
— Ничего не понимаю, — Николай Михайлович расстегнул ворот рубашки на несколько пуговиц.
— А чего тут понимать-то? Пиши заявление и домой, на пенсию!
— Саша, за что ты так… Я же к тебе специально приехал. Ты же сам звал меня. Куда же я теперь? Как это всё теперь…
— Не знаю, купим тебе билет, — Кулагин сел за стол в высшей степени нервного напряжения. — И ещё… не знаю, что это значит, но ухажёр твоей дочери во всём виноват! Так сказали передать.
— Полины…
Взгляд Николая Михайловича застыл, словно стал стеклянным, а лицо в одно мгновение посерело. Он открыл рот, пытаясь сделать глоток воздуха и схватившись за сердце с грохотом рухнул со стула. На шум в кабинет прибежала Екатерина и Виктор Николаевич, ожидавший приема у Кулагина.
— Михалыч, Михалыч! — орал Кулагин, тряся Николая Михайловича. — Что же это!? Что же теперь делать? Катя!
— Давайте скорую вызовем, от греха. У меня так три года назад тесть преставился в одночасье. Приехали, говорят – обширный инфаркт, — замерев при виде бездыханного Гончарова, произнёс Виктор Николаевич.
— Позёмкин, да не каркай ты! — Кулагин метался над телом Николая Михайловича. — Откуда бы инфаркту взяться? Только что здоров был! Сидел тут напротив. Очнись, Николай Михалыч… Катя! Звони в скорую! Подожди… беги за этой… чёрт! Врачом нашим, как ее… Тамарой Ивановной в медпункт! Быстро!
В приемной начался настоящий переполох. Кулагин, ежеминутно кричал: «Где врач?», а Виктор Николаевич и несколько случайных сотрудниц бухгалтерии стали бегать то к дверям, то к окну в ожидании Тамары Ивановны.
Виктор Николаевич зачем-то спрашивал всех про подушку под голову и советовал Кулагину перевернуть Гончарова на бок.
— Да что ты, епт… такое несешь! — не унимался Кулагин. — У него же не эпилепсия. Его вообще трогать нельзя. Идиот! Откуда здесь подушки? Еще ложку ему в рот вставь!
— Ну, идиотом меня еще никто не называл, — тихо пожаловался Виктор Николаевич и, уходя, бросил напоследок: — Раз идиот, так сами тут умники и разбирайтесь. Хамство какое…
Он резко хлопнул дверью, отчего случайные сотрудницы бухгалтерии вздрогнули.
— А вы что, клуши, здесь делаете? Здесь вам что, цирк! Катитесь нахер отсюда! — Кулагин вскочил от тела Николая Михайловича и грозно направился в сторону ошеломленных женщин, и в это мгновение в дверях появились Екатерина с Тамарой Ивановной. Невысокая женщина в белом халате и с чемоданчиком в руке бегло поздоровалась с ним и, поправляя очки, опустилась на колени рядом с Гончаровым. Молча она проверила пульс на шее, приложила ухо к груди, потом подняла веко. Её взгляд скользнул на пол, где из нагрудного кармана рубашки Гончарова выпала почти пустая упаковка валидола.
— Поздно, — тихо сказала она, выпрямляясь. — Похоже на инфаркт. Ничего уже не сделаешь.
— Да что ты, твою мать, крестишься-то… — не унимался Кулагин. — Сделай что-нибудь! Крестится она! Отче наш еще почитай… Михалыч! Михалыч!
— Александр Евгеньевич, не тряси ты его… помер он… ничего тут уже не поделаешь.
Кулагин замер. В кабинете повисла тишина, которую нарушал лишь гул станков из цехов за стеной и тихий плач Екатерины.
В тоже самое время Герман закончил писать отчёт о командировке, направил его секретарю Дубенского и помчался к Полине. Лихорадочные мысли терзали его. Он приглушил музыку в автомобиле, пытаясь сосредоточиться и просчитать возможные пути развития ситуации и действия Дубенского, не зная самого главного — той самой шахматной партии, в которую дьявольски искусно играл Дубенский до появления Гончарова.
«Сука, не отступит, — думал Герман, сжимая руль. — Не в его правилах. Но и я не отступлю. Больничный – это время. Время, чтобы найти решение. Если он действительно позвонит Тишлеру... Если попытается убрать её отца...» Герман стиснул зубы. «Тогда я уволю её сам. Но не сегодня. Не сейчас. Сейчас мне нужно увидеть её. Мне нужно быть с ней.»
Стоило ему вспомнить слова Дубенского о Лизе, как ярость снова обожгла изнутри. «Тварь бл…ть, как он посмел так говорить мне о Лизе?»
Герман чувствовал, что после этого разговора пошла игра на выживание и отступать было некуда.
Ему не терпелось увидеть Полину, рассказать ей о разговоре, обсудить, что делать дальше. Он быстро поднялся на её этаж и позвонил в дверь несколько раз, но дверь никто не открывал. Тогда Герман дёрнул за ручку и понял, что дверь открыта.
Он немного удивился и прошел внутрь темной, зашторенной квартиры, слыша тихий плач Полины.
— Полина. Полина? Это я Герман. Я приехал. Можно войти?
— Войди, — чуть слышно ответила Полина.
— Полина, — Герман открыл дверь в комнату возлюбленной и увидел ее сидящую на кровати с опухшим от слез лицом. Так же, как и вчера она была в длинной белой футболке и теплых носках. На футболке виднелись мокрые пятна от слез. – Что случилось? Что с тобой?
— Герман, позвонил сейчас Кулагин... — Полина тряслась и всхлипывала.
— И что?
— У отца инфаркт… он умер, — она бросилась к нему на шею и горько зарыдала. — Папочка мой любимый… папа…
— Полина, — Герман хотел сказать что-то утешительное, но она так крепко сдавила ему шею, что он едва мог говорить. – Успокойся, любимая моя. Тихо, тихо…
Герман гладил ее по спине уже совершенно не находясь, что сказать.
— Может это какая-то ошибка? — она ослабила объятия и Герман помог ей лечь в кровать. Отвернувшись к стене, она всхлипывала, вздрагивая плечами при каждом вздохе.
— Это не ошибка. Кулагин, сказал, что не ошибка, — ответила Полина и уткнулась в подушку.
— Ты же вчера только говорила, что он звонил и радовался. И что кредит фабрика получит и развитие там начнется. А потом, я же сам там несколько дней назад был. Кулагин же на него очень рассчитывал. Как такое могло случиться в одночасье? — Как только Герман задал этот вопрос, он ошеломленно замолчал, вспомнив слова Дубенского. «...Или ты ее уберешь, или я его…» — повторил про себя Герман и отвернулся от Полины.
— Это не ошибка, — в бреду повторила Полина. — Там что-то случилось. Он мне не говорит, что… он не говорит мне правду…
Сидя на краю кровати он отвернулся от Полины и обняв голову руками и тихо выругался.
— Сука!
Полина не отреагировала. Герман в полутьме тусклого ночного светильника едва видел её, слыша лишь какое-то покашливание. Протянув руку к её лбу, он почувствовал, как она вся горела.
— Полина, у тебя страшный жар. Давай-ка измерим температуру, держи градусник. Полина!
Ответа не было. Он попытался осторожно повернуть её к себе, но тело казалось безвольным, а глаза были плотно закрыты. Приподняв её голову, он с ужасом понял: нервный срыв и лихорадка полностью истощили её. Осторожно опустив безжизненно упавшую голову на подушку, он похолодел от страха и схватился за телефон, чтобы вызвать скорую.
Бригада скорой помощи приехала в течение пятнадцати минут, которые показались Герману вечностью. Сидя возле нее он никак не мог избавиться от мысли, что его бравада перед Дубенским привела к такому чудовищному исходу. Сквозь пелену он смотрел на застывшую, беспомощную девушку.
В дверь позвонили и Герман тяжело поднялся, чтобы встретить врачей.
— Здравствуйте, ну и где больной? – со сдержанной улыбкой спросил врач средних лет крепкого, атлетичного телосложения и лысый как шар.
— Там, вон, на кровати. Проходите, — нервничал Герман.
— Та-ак, — протянул врач, присаживаясь рядом с бездыханной Полиной и смотря на Германа. – Как я могу к вам обращаться?
— Герман.
— Герман, вы кем приходитесь больной? — спокойно спросил врач.
— Я… я муж… сожитель, — соврал Герман, не желая объясняться с врачом.
— Ну рассказывайте, — врач взял руку и начал прощупывать пульс. — Что она принимала?
— Я не знаю, я только с работы пришёл, а она вот лежит и молчит. Вся горит. Я испугался и вызвал скорую.
— Ладно, разберёмся, — врач склонился над Полиной и как куклу перевернул её на спину. — Нам нужны паспортные данные и СНИЛС.
— Да. Я сейчас попробую поискать, — Герман пошатнулся от нервного напряжения.
— Тих, тих, тихо, — скороговоркой сказал врач и, подхватив Германа под руку, посадил в кресло.
— Спасибо, — Герман почувствовал головокружение, подобное тому, что он испытал на отпевании Лизы в церкви. — Паспорт у неё на оформлении в одной компании. Вот у меня её анкета есть в телефоне. Тут её данные все указаны, — Герман протянул телефон медсестре.
— Игорь Андреевич, у неё повторный вызов. Бригада была у неё вчера, — сообщила медсестра. — Поставили ОРВИ. В общем-то никаких осложнений не было. Должна была пойти к участковому.
— Не нравится мне всё это, посмотри! — Игорь Андреевич поменялся в лице и пригласил медсестру к кровати. — Дай мне тонометр быстро! Посмотри сахар! Ирина, включи нормальный свет, я нихрена не вижу!
Медсестра щелкнула выключателем, и в резком свете люстры Герман увидел лицо Полины — застывшее, искаженное неестественной гримасой. Левый уголок рта безвольно опал, неподвижный глаз не моргал. Германа окатило ледяной волной ужаса. Следующие несколько минут пронеслись как в тумане: едва соображая, что происходит, он смотрел, как над неподвижным телом склонились Игорь Андреевич и медсестра. Они о чем-то спорили, а Ирина то и дело металась к чемоданчику с лекарствами, подчиняясь резким, отрывистым приказам врача.
— Герман… Герман, — врач безуспешно встряхнул Зимина, но тот всё ещё находился в полной прострации. — Так, и с этим сожителем не лучше! Ира, дай мне нашатырь! Быстро! И не тяни с больницей! Посмотри, может Первая Градская примет. Запрашивай реанимацию. Давай, не спи!
Ирина передала ватку с нашатырным спиртом и вновь склонилась над планшетом, что-то быстро заполняя.
— Реанимацию? — едва соображая, спросил Герман.
— Да, у неё инсульт. Давление под двести тридцать и сахар двенадцать. У неё что, диабет?
— Вроде, — ошеломленно ответил Герман.
— Вроде… муж, блин, сожитель! — выругался Игорь Андреевич и быстро достал телефон. — Витя, давай носилки сюда, в четырнадцатую квартиру. Третий этаж. Шевелись!
— Я с вами поеду, — тихо сказал Герман. — Я не могу её оставить.
— Не надо. Ты сам еле на ногах стоишь, — доктор залез в чемоданчик и протянул Герману таблетку. — На, выпей. Сиди дома. Сейчас сопли не время разводить! Завтра приедешь и в приемном отделении всё разузнаешь. По фамилии найдут. На встречу с ней не рассчитывай. Она в реанимации минимум три дня будет, порядок такой.
— А там одежда может нужна или что-то еще, я ведь не знаю…
— Ничего там не нужно, — ответил врач и рявкнул на Ирину: — Да пойди ты, встреть его на лестнице. Где он есть-то?
Ирина убежала и скоро вернулась с водителем и носилками.
— Витя, давай, за ноги бери, а я тут подхвачу. — С трудом переложив Полину на носилки, Игорь Андреевич и Виктор вышли из квартиры. — Ирина, догоняй!
Герман, немного придя в себя, залез в кошелек и протянул Ирине несколько тысяч рублей, не различая купюр. Ирина машинально схватила деньги и, сунув в карман, побежала вниз по лестнице. Герман собрался с силами и спустился вслед за бригадой. Выйдя на улицу, он слышал, как захлопнулась дверь автомобиля скорой помощи, и водитель резко тронулся, включив сирену и синий маячок.
Опустошенный и обессиленный, он стоял один возле подъезда, рассматривая ключи с брелоком в виде сердечка, еще не предполагая, что видел Полину в последний раз…