Прятки

«П» - Прятки
   Не знаю, как сейчас, а раньше Кузьминка была самой настоящей деревней. До ближайшего села было километров пять, до райцентра - двадцать, до Орла - шестьдесят. По сибирским меркам это рядом. Но мне - жертве урбанизма, казалось - край географии! Двадцать срубленных из брёвен изб с русскими печами, коровник, пруд с карасями, оставшийся на память от разрушенной после революции помещичьей усадьбы и всё! Ни клуба, ни магазина, ни интернета. Хотя какой интернет в восьмидесятых годах? Слава Богу телевизор хрипел иногда чёрно-белым экраном, показывая Московскую Олимпиаду и то, если погода была хорошая. Послушав пол часа про рекорды советского спорта и народного хозяйства, его выключали, бережно накрыв вязанной из разноцветных лоскутов салфеткой.
    Дорога в деревню была одна и называлась «большАк». Присыпанная щебнем, она заканчивалась на въезде. Всё остальное было просёлками из укатанной рыжей глины. После малейшего дождя проехать по ним мог только трактор с прицепом, который каждый день приезжал в коровник с пустыми бидонами и, залившись свежим молоком, уезжал обратно в райцентр. Половину деревни оккупировали Малеевы, вторая была занята Разуваевыми. Малеевы были вероятно потомками хана Малея, а Разуваевы из стихотворенья Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Помните: «В каком году - рассчитывай, в какой земле - угадывай, на столбовой дороженьке сошлись семь мужиков: семь временнообязанных, подтянутой губернии, уезда Терпигорева, Пустопорожней волости, из смежных деревень: Заплатова, Дырявина, Разутова, Знобишина, Горелова, Неелова - Неурожайка тож…». Со временем потомки хана Малея перемешались с Разуваевыми и зажили своей неторопливой деревенской жизнью. Вот в эту Хургаду и отправили меня однажды родители на целых два месяца.
   Мама моей мамы - бабушка Шура (Александра Малеева) решила навестить свою младшую сестру Нюру (Анну Разуваеву). Родители попросили бабушку взять меня с собой, а та и рада - приехать в деревню без городских гостинцев - верх неуважения! Вот и отправили меня в ссылку, как помощника, носильщика, да и просто, чтобы свежим воздухом на год вперёд надышался и молочка парнОго попил. Почти сутки добирались. Поездом из Донецка в Орёл, затем автобусом до Болхова, далее на тракторе с прицепом в Локню и немного ещё пешком.
   Весть о том, что к бабе Нюре приехали городские, мгновенно проникла в каждую избу. По жизни очень стеснительный я долго не мог привыкнуть, что нужно обязательно здороваться при встрече с каждым прохожим. Да ещё и близорукость превращала все лица в одинаковые расплывчатые блины. А память моя до сих пор прекрасно помнит цифры и тексты, но предательски отказывается запоминать имена при знакомстве.
   Каждый двор имел солидное хозяйство: корова для молока, бычок на убой, овцы-козы, свиньи, гуси-куры-утки и несколько соток землицы для картошки. Поэтому никто никогда не отдыхал. Мне об этом ничего не сказали, предоставив неделю для адаптации. Всё это время я бездарно потратил - сначала часами наблюдал, как дед Лёня, махнув украдкой от бабы Нюры стакан водки, ладно работал топором, пристраивая к хлеву новый свинарник.
   - Академиком будешь или прохвессором, - прищурившись дымил он папиросой, прицеливаясь к очередному бревну. - Этож скока терпения нужно иметь, наблюдая, как другие работают!
    Гроза надвигалась, но я не мог этого понять в силу городской и врождённой наивности.
   Затем я нашёл в сенях корявую палку с леской, крючком и гусиным пером вместо поплавка. Обрадовавшись, накопал в огороде толстых красных червей и рано утром оправился на пруд.
   - Унучек мой! - радостно всплеснули руками бабушки, когда я поставил в сенях ведро, заполненное жирными золотистыми карасями. Я тогда почувствовал себя нужным, но продлилось это не долго. Следующим утром я вернулся без удочки, ведра и карасей, зато лицом был похож на японца. Рядом с прудом была пасека, которой заведовал дед Колдун. Думаю, в каждой деревне есть дед Колдун. Ну лечит там травками, в глаз плюнет, если «ячмень». А у этого пасека была, сука. И пока я близоруко щурился на гусиное перо, ожидая поклёвки, Колдун воровал у своих пчёл мёд, травя их дымарём. Пчёлам это совсем не понравилось - они считали, что мёд принадлежит исключительно им, но так как кроме меня и хозяина пасеки рядом никого не было, за наглый поступок Колдуна они решили наказать невинного ребёнка. Видимо потому что тот без дымаря на берегу сидел. Первая запуталась в моей давно не стриженной шевелюре. Вторая ужалила в щёку. Третью, четвёртую и десятую не помню. Размахивая руками, как ветряная мельница - побежал домой.
   С опухшим лицом в деревне на улицу лучше не выходить. Там у всех с чувством юмора прекрасно. Поэтому бабушки решили, что пару дней карантина мне не повредит. Лежать на койке, смотреть в потолок и слушать тиканье ходиков быстро надоело. Меня манили сени. Хлев, пристроенный к ним, давал неповторимый запах трав и навоза. На ржавом гвозде висел старый тулуп, кисло пахнущий овчиной. На лавке всегда стояло ведро с молоком и эмалированная кружка. Возле входа - деревянная кадка с ароматными помоями для свиней. В неё мне разрешали сходить перед сном по-маленькому, чтобы не бежать на двор в уличный туалет. Лестница, сколоченная из жердей, вела к маленькой дверце на чердак.
   Разогнав облако жужжащих мух, я зачерпнул кружкой молока, выпил и, немного подумав, полез по скрипящей лестнице. Чердак пах сеном и паутиной. Солнце ярко светило через маленькое окошко. Осмотревшись, понял, что попал в рай - чердак был заполнен связками журналов «Огонёк», «Техника молодёжи», «Крестьянка», «Работница», «Наука и жизнь» и «Роман - газета». Я часами лежал на душистом сене, читая журналы, пока солнце не садилось за горизонт.
   - Ну точно прохвессором будет! - говорил за ужином дед Лёня, постукивая деревянной ложкой по краю чугунка с дымящимися щами. - Этож скока терпения нужно иметь, чтобы макулатуру читать! - занюхивал рукавом законный вечерний стакан.
   Но и этот рай закончился довольно быстро. Лицо, опухшее от пчелиных укусов стало приходить в норму, а потом опять расплылось. Румяные от домашнего молока щёки выросли, подпирая глаза, и я опять стал похож на японца. Русская печь работала без остановки. Бабушки соревновались друг с другом - кто быстрее сможет откормить городского доходягу. Вы когда ни будь ели шамшуку, круассаны или пиццу пеппернони, приготовленные в русской печи? Я тоже нет. Курник, яичница с помидорами, пирожки с маком и творогом, щи с уткой, картошка в чугунке по-деревенски. Какая там фуга-гра и том ям! Рядом не стояли!
   Однажды вечером я лежал на горячей печи и, сквозь дрёму слушал, как бабушка Нюра перешёптывается с соседями. Они говорили что-то про картошку, лошадь, яйца и я спокойно заснул, не подозревая, что меня продают в рабство.
   - Хочешь лошадку погладить? - ласково спросила меня баба Нюра утром.
   - Угу, - промычал я, запивая молоком третий блин.
   - Ну так одевайся скорее - ждут тебя!
   Как настоящий ботаник, я заправил рубашечку в брючки, брючки заправил в носочки, а на носочки обул модные дерматиновые сандалики. За двором меня ждал соседский дед и старый мерин из колхозной конюшни.
   - Берёшь его под уздцы и ведёшь до конца грядки, - без лишних сантиментов начал инструктаж соседский дед.
   Мы стояли на огромном поле, засаженном картошкой. Грядок было много и все они заканчивались за горизонтом.
   - Когда до конца дойдём - тяни его влево, чтобы развернулся, и обратно! Готов? Поехали с Богом! - сказал дед, взявшись за плуг.
   После первой грядки мы с мерином поняли, что нас нагло обманули. Савраска упёрся, не желая разворачиваться. Мне тоже не очень хотелось, но я тянул его за узду, проваливаясь в пахоту модными сандаликами.
   - Да ёбни ты уже его по морде! - кряхтел соседский дед, переставляя плуг на очередную грядку.
   И я ёбнул, хотя обещали только погладить.
   - Ноо! Пошёл змеюка бля! - сказал он местное заклинание то ли мне, то ли мерину и пытка продолжилась. Ближе к вечеру мы закончили опахивать картошку. Забравшись на уставшую конягу, я попросил её подбросить меня по адресу, но мерин молча побрёл в колхозную конюшню, игнорируя мои желания.
   Вечером соседка принесла бабе Нюре три десятка яиц - цену моего рабства. В этот день я понял, что бесплатно здесь никого не кормят.
   Слух о том, что в деревне появился водитель мерина быстро распространился, сделав меня довольно популярной личностью. Эх если бы тогда все знали, что через пятнадцать лет фраза «водитель мерина» заиграет яркими красками малинового пиджака и толстой золотой цепью на шее! Но в то время я просто водил мерина между грядками, помогая соседям опахивать картофельную ботву. Иногда собирал красных личинок колорадского жука в стеклянную банку. А однажды мне доверили пасти целую отару овец. Деревенских коров доверяли только местному пастуху. У него была своя лошадь и каждый двор, по очереди, собирал ему еду на день и бутылку водки - чтобы не умер от обезвоживания.
   - Пошли змеюки бля! - кричал он, когда хозяйки выгоняли со дворов своих Зорек, Ласточек и Звёздочек, после утренней дойки. А вечером ничего уже не кричал - коровы сами расходились по дворам.
   Колхозное стадо - отдельная тема. Его охранял местный бык-бугай Мишка. Яйца Мишки своими размерами могли соперничать с выменем самой удойной коровы, а взгляд был такой суровый что, однажды встретившись с ним глазами, я решил никогда больше не приближаться к коровнику. Ходили слухи, что он пригвоздил рогами местного мужика к забору. Тот выжил, потому, что между рог оказался и в глаза бугаю не смотрел. Мишку все боялись, но и любили - он исправно делал свою работу увеличивая поголовье колхозного стада. Коровник был хоть и захудалый, но с определёнными новшествами. Между стойлами находилась транспортерная лента. Доярки скидывали на неё навоз и включали. Тогда она оживала и выбрасывала накиданное в маленькое окошко под потолком. Тонны навоза, стекая по наружной стене, со временем образовали Эверест из говна. Летом он никому был не нужен - огороды удобряли осенью и весной. Поэтому Джомолунгма из навоза спокойно грелась на солнышке, подсыхая сверху корочкой.
    Не подумайте, что я попал в рабство, совершенно нет! Я сам хотел быть полезным. Иногда ходил на местную речушку Цкань ловить пескарей и голавлей. На обратном пути бродил по лесу, собирая грибы и ароматную землянику. Бабушки были конечно довольны, но переживали, что не дружу с местными.
   - Хватит на чердаке сидеть! - сказали они однажды. - Иди с местными погуляй!
   Местные мальчишки в количестве трёх человек давно хотели со мной познакомиться, но я избегал их общества. Во-первых, они были старше, во-вторых - я был ужасно стеснительный, а в-третьих (даже скорее в первых) - у меня был чердак с журналами. Но однажды я решился…
   - В войну будем играть! - сказал рыжий Вовка. - Оружие есть?
   - Нет, - застеснялся я.
   - Тогда партизаном будешь, а мы фашистами, - довольно улыбнулся рыжий, поглаживая деревянный автомат. - Прячься, считаю до десяти! - вынес приговор под одобрительные ухмылки друзей.
   Они повернулись ко мне спиной и начали обратный отсчёт.
   - Десять! - считал Вовка, пока я оглядывался.
   - Девять!
   Я перемахнул через чей-то забор, попав в заросли крапивы.
   - Восемь!
   Пополз как змея к огородному пугалу, стараясь не шуметь.
   - Семь!
   - «Лучше бы в индейцев играли, я бы тогда из удочки с леской лук смог бы согнуть!» - думал, подползая к пугалу в ватнике.
   - Шесть!
   - «Или топорик у деда Лёни с****ил - вот это томагавк бы получился!»
   - Пять!
   Окружающую местность я ещё не успел изучить до конца, фантазии мои закончились и, свернувшись клубком, я замер под пугалом, стараясь не дышать.
   - Четыре, три, два, один, - устал считать Вовка. - Мы идём искать!
   «Голодные игры» закончились, не успев начаться. Через пару секунд партизан был пойман. «Фашисты» сняли с пугала рваный ватник, одели на меня и просунули через рукава деревянную палку.
   - Пытать будем! - довольно сказал рыжий. - В заброшенный сад его!
   Двое друзей Вовки взвалили жердь на плечи и понесли меня на пытку.
   - Хрен вам, а не военная тайна! - болтал я в воздухе сандаликами. - Гитлер капут! Партизаны не сдаются! - орал на всю деревню.
   От страшных пыток спасла бабушка Шура.
   - Что ж вы делаете ироды! - выбежала она, услышав мой крик. От щупленькой сестры Нюры, баба Шура отличалась суровым нравом и внушительными размерами, поэтому «фашисты» бросили меня и скрылись в заброшенном яблоневом саду.
   - Ба, да хорошо всё! Играли просто, - крутился я посреди дороги, пытаясь избавиться от ватника и распятия, жалея, что не дошло до пыток. - Не виноваты они, я сам пришёл!
   Местная братва оценила мою стойкость и приняла в свои ряды.
   В знойный полдень мы купались в пруду, прыгая с деревянных мостков. Катались на велосипедах по деревенским просёлкам, ели зелёные яблоки из заброшенного сада. А ещё рыжий Вовка Разуваев дал мне пару раз проехаться на своём мотоцикле.
   - Давайте сегодня в прятки на коровнике! - сказал он однажды.
   Летним днём Кузьминка замирала. Мужики-комбайнёры ночевали в поле, зарабатывая деньги в битве за урожай. Их жёны утром и вечером доили своих и колхозных коров, а в перерыве готовили еду и вели хозяйство. В деревне царствовали деды. Колдун колдовал на пасеке, дед Лёня, махнув украдкой стакан, пристраивал свинарник к хлеву. А самый везучий -  дед Коля, подрабатывал в коровнике и колхозной конюшне сторожем.
   Бугай Мишка днём гулял со своим гаремом на колхозном пастбище, поэтому я согласился.
   - Считаю до десяти! - традиционно сказал Вовка. - Кто не спрятался, я не виноват!
   Увидев маленькое окошко над вершиной навозного Эвереста, я усмехнулся. - «Там меня точно не найдут!» - и, без всяких сомнений, взяв небольшой разгон, побежал вверх по засохшему на летней жаре говёному насту.
   Я успел пробежать шагов пять-шесть, будь полегче на пару килограммов, успел бы сделать ещё один шаг, но корка треснула, и я по горло провалился в зловонную жижу. Я не испугался, просто начал орать.
   Рыжий, услышав вопль, прекратил обратный отсчёт и побежал на звук.
   - Руки вверх вытащи! - крикнул он. - Держись крепко! - протянул жердину.
    Я вцепился в палку и Вовка, с подоспевшими друзьями, вытянули меня из драгоценного удобрения.
   - В коровник его! - сказа рыжий. - В таком виде по деревне нельзя!
   - Ххех! - сказал дед Коля, окинув взглядом голема из говна.
   Мы стояли в комнате с белым кафелем, - доярская вроде - там заполняли молоком алюминиевые бидоны. В деревне брезгливых нет, но сторож старался не дышать в сторону вскрытой банки сюрстрёминга.
   - ****ец тебе сынок! - сказал он, вспомнив мощную фигуру бабушки Шуры.
   - Отойдите нах! - сказал ребятам, одев брезентовый фартук и стал поливать меня холодной струёй из шланга. Гораздо позже я рыдал над фильмом «Рембо - первая кровь», когда Сталлоне мыли в полицейском участке. Я тоже прошёл через это.
   - Сандалик потерял! - сказал, когда увидел свои ноги. - Соскользнул, когда вытаскивали!
   - Ххех! Нырять пойдёшь? - спросил дед Коля. - Тогда и второй туда кинь, он тебе уже ни к чему - до дома и босиком можно, - посмотрел он на меня с сожалением. - Тебе ещё бабкам про шалости свои рассказывать.
   Бабушки меня совсем не ругали. Они поставили меня в тазик и домыли тёплой водой.
   - «Лучше вернуть родителям ребёнка без сандаликов, чем наоборот», - вероятно думали они.

П.С. «Это маленький шаг для человека, но огромный прыжок для всего человечества!» - сказал Нил Армстронг, ступив на поверхность Луны.
П.П.С.  «Лишний шаг иногда лучше не делать. Спасибо вам мои любимые бабушки Шура и Нюра, что раскормили меня, не дав сделать последний в моей жизни шаг!» - скажу я.


Телеграм - https://t.me/RomskySerg
   МАХ -