Ряба

Видеозапись. Сорок три секунды, которые Таня знала наизусть: покадрово, по звуку, по вкусу металла во рту.

Щелчок. Серое зерно экрана дрожит, разрастается, и из динамика рвётся злой, захлёбывающийся лай. Три собаки наступают на маленького мальчика медленно, как будто знают, что никуда он не денется. Он прижимается спиной к стволу дерева. Всё. Дальше некуда. Маленькая фигурка в жёлтой куртке, капюшон сполз. Слёзы текут по щекам. Губы белые.

Таня видела это сто раз. И сто раз успевала умереть до того, как собаки делали свой первый шаг.

А потом из-за угла вылетела фигура...

Грузная женщина в старом пальто — развевающиеся полы, невозможная для такой комплекции скорость. В обеих руках — сетки. Тяжёлые, с оттянутыми ручками, с торчащими горлышками банок. Стекло поблёскивает, сквозь мутный рассол угадываются огурцы.

Женщина вклинилась между собаками и ребёнком — грудью, плечами, всей своей нелепой, крупной фигурой. Дышала тяжело, с хрипом.

Собаки замерли. Прижали морды к земле. Одна прыгнула и вцепилась ей в голень. Женщина даже не вскрикнула.

— А ну пошли отсюда! — гаркнула она низким, утробным басом, от которого, казалось, задрожали стёкла. — Пошли, я сказала! — кричала она, пытаясь стряхнуть собаку с ноги.

Замолчала, выдохнула коротко — и замахнулась сеткой. Размах получился широкий, неловкий, банка пошла по дуге — и вместо собачьей морды обрушилась на ствол старого тополя.

Стекло взорвалось.

Рассол, огурцы, осколки — всё враз, в стороны, на пальто, на лицо, на руки, на асфальт. Женщина охнула, отшатнулась — но не отступила. Мокрая, в огуречных семечках, она обрушила на собаку вторую сетку с банкой, собака заскулила, дёрнула головой. Сильно. Так, что послышался сухой, отвратительный щелчок, от которого у Тани до сих пор подкатывала тошнота.

Женщина завыла — от боли, — замахнулась ещё раз. Банка выскользнула из сетки, упала на асфальт. Разбилась. Вдребезги.
Собака испугалась, отскочила в сторону. Вторая метнулась следом — получила по морде кулаком, заскулила. Третья прыгнуть не решилась. Зашлась лаем.

Женщина стояла посреди лужи рассола — и не двигалась с места. Только тяжело дышала. Мальчик осторожно выглянул из-за её спины. Под ногами хрустело стекло, в рассоле — раздавленные огурцы.

Собаки лаяли.

Женщина пришла в себя, схватила мальчика за руку, затолкала в подъезд. Спиной вперёд. Прикрывая собой. Дверь захлопнулась. Всё стихло.

Таня нажала на паузу.

Лицо на записи — размытое пятно. Но голос. Хриплый. Грубый. Тот самый, над которым они смеялись в школе. Он не смолкал. Гремел у неё в ушах, как колокол.

Лида Рябова. Ряба.

Двоечница. Второгодница. Некрасивая, неловкая, со сбитыми коленками и нелепыми рыжими косичками, которые торчали в разные стороны. Мать работала санитаркой, отца не было. Лида почему-то всегда пахла йодом и валерьянкой. Таня — первая красавица школы — помнила, как сама смеялась над тем, как подруги передразнивали походку Рябы, как не брали её в игры на переменах, как отодвигались за столом в столовой, будто она была заразной.

Лида молчала. Всегда молчала. Только смотрела исподлобья. Таня тогда думала: злая. Теперь не была уверена. Может, просто смотрела, как умела.

Стыд поднимался из живота — горячий, колкий. Подступал к горлу. Лицо стало красным, уши заложило, во рту снова появился металлический привкус. Ей захотелось снять кожу, как мокрое пальто. Выбросить. Руки стали ледяными, а щёки горели, будто их отхлестали. Знала: виновата. Не где-то там, в прошлом. Здесь. Сейчас.

Таня открыла «Одноклассники». Написала девчонкам. Теперь это были солидные женщины. С дорогими сумками, с фото из Турции. Она ничего не объясняла. Просто написала: «Лида Рябова спасла моего сына от собак. Она в больнице. Едем».

Ответила одна. «Ты уверена? Мы же не врачи. И вообще, она всегда была... странная».

Таня смотрела на экран. На аватарке — женщина, ухоженная, с белозубой улыбкой, с бокалом в руке, в шёлковом платье.

Таня захлопнула ноутбук. Поняла, что не хочет писать больше никому.

Встала, вошла в комнату сына и села на край кровати. На подушке — мокрое пятно от слёз. Она долго смотрела на сына, на его руки, на ссадину на руке.

— Поедем.

Он не спросил, куда. Только потёр глаза и кивнул.
...

В палате пахло хлоркой и мандаринами. Мандарины в сетке на тумбочке. Лида лежала на койке. Нога забинтована. Лицо бледное, у носа красная ссадина. На щеке — след от подушки, розовый, вдавленный. На пальцах — жёлтые пятна от йода.

Увидев Таню, она смутилась. Приподнялась на локтях — резко, будто хотела встать, будто ей было неудобно лежать при гостях. И улыбнулась застенчиво — одной стороной рта, будто извиняясь за что-то.

— Танюш? — прохрипела она. — Ты чего? Ты как нашла-то меня?

— Это несложно.

— А-а, — сказала Лида. И махнула рукой. — Ну да. Щас несложно.

Танин сын стоял в дверях, держась за косяк. Смотрел на Лиду.

— Это вы? — спросил он тихо. — Это вы собак прогнали?

Лида посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Да, пожалуй, что я, — сказала она, словно виновато. — А ты их больше не бойся. Они не вернутся.

— Я и не боюсь, — сказал он.

Соврал. Сам боялся. Один теперь из дома не выходил.

Лида посмотрела на него — и вдруг лицо у неё стало другим. Глаза — как у ребёнка, который увидел что-то очень хорошее. Она смотрела на мальчика, и в этом взгляде было столько тёплой, ничем не заслуженной нежности, что Таня почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Красивый ты, — сказала Лида. — В мамку пошёл.

Лида смутилась так искренне, так растерянно, что Таня не выдержала — улыбнулась. Впервые за эти дни.

— Танюш, ты садись, садись. Вон, на стул садись. Или на койку. Я подвинусь.

Она стала сдвигаться к краю, освобождая место, хотя койка и так была узкая, а нога — забинтованная — мешала. Лицо у неё стало озабоченным, деловым.

Таня села на край койки, на сложенное одеяло. Взяла Лиду за руку. Грубую, шершавую, с коротко остриженными ногтями, с заусенцами, со шрамом на большом пальце.

— Лида... — начала она. — Прости меня, пожалуйста. За всё прости.

Лида нахмурилась. Искренне. Недоумённо.

— Ты чего, Танюш? За что?

— За то, что я смеялась. За то, что не брала тебя в игры. За то, что молчала, когда другие издевались.

Лида вздохнула.

— Да я уж и не помню ничего, — сказала она.

Таня задохнулась.

— А вот я помню.

Лида отвернулась к окну. За окном шёл снег, мокрый, липкий. Она смотрела на него долго, так долго, что Таня успела испугаться, что она больше не ответит. Потом сказала:

— Да что же я сижу! У меня же чай вкусный. Вон, на тумбочке, в термосе.

Таня посмотрела на тумбочку. Термос. Рядом — пластиковые стаканчики. Один уже надтреснутый. И мандарины в сетке. И ещё — бутылка воды, начатая, с открученной крышкой. И таблетки в бумажке. И почему-то — вязаный носок. Один. Без пары.

Лида засуетилась. Завозилась на койке, пытаясь встать.

— Ты, это, не смотри, что тут бардак, — сказала она быстро. — Я щас. Я приберу. Мандарин хочешь? — спросила она. — Хорошие вроде.

Она взяла сетку, стала перебирать мандарины. Нашла самый крупный, протянула — и тут же отдёрнула руку.

— Ой, нет. Этот тоже мягкий какой-то. Погоди. Вот. Этот хороший.

— Не надо, что ты! — испугалась Таня.

— Бери, а то обижусь, — погрозила пальцем Лида. — И сыночка давай твоего угостим.

Таня покраснела и только сейчас поняла, что не принесла гостинцев.

— Да чего там, — махнула рукой Лида. — Я вообще-то мандарины не очень. Я больше яблоки. Но яблок нет. Мама вчера не пришла. Устала, наверное. Она у меня старенькая. Я не в обиде.

Она говорила это легко, по-детски. Будто объясняла не Тане, а себе: всё хорошо, всё нормально, никто никого не бросил. Мама придёт, вот только отдохнёт и придёт.

Таня смотрела на неё — и чувствовала щемящую боль в груди. Вот Ряба, которую они травили, над которой смеялась вся школа, сейчас в больнице, потому что спасла её сына от разъярённых дворовых собак. На тумбочке — несколько мандаринов, и почему-то один носок. И суетилась, чтобы гостье было удобно. Извинялась за беспорядок. Объясняла, почему мама не пришла. А Таня не могла даже сказать нормально «прости». Давилась словами.

— Лида, — сказала она. — Спасибо. Спасибо тебе.

Лида махнула рукой.

— Да чего там. Собаки — они глупые. Я на них крикнула, они и убежали. Я вообще-то собак не боюсь. Я к ним привычная. Одна меня укусила, так это она от страха. Меня как увидела с трёхлитровыми банками... Я знаешь, как ими размахивала.

Ряба улыбнулась. Она говорила это так, будто рассказывала про погоду. Будто не она бросилась между тремя псами и ребёнком. Будто те её не искусали. Будто это не она спасла сына своей школьной обидчицы.

— Как ты вообще? — спросила Таня. — Больно?

Лида посмотрела на ногу. Пожала плечами.

— Терпимо. Врач сказал, сухожилие порвали. Собака, видать, сильно дёрнула. Но заживёт. Я живучая.

Она засмеялась, тихо, хрипло, сама над собой. И в этом смехе было столько доброты, что Таня почувствовала, как глаза защипало.

— Ты не думай, я не сумасшедшая. Я просто говорю, что думаю. Раньше стеснялась, а теперь — чего стесняться. Мне сорок два.

Таня смотрела на неё — и не знала, что сказать. Слова «мне жаль» казались ей пошлыми. Слова «я виновата» — эгоистичными. Всё, что она могла сказать, было про себя, а надо было — про Лиду. А про Лиду она не знала ничего.

Таня дрожащей рукой разлила чай в три пластиковых стаканчика. Один — надтреснутый — она оставила себе. Сын взял свой, сел на стул у стены и стал пить, глядя в пол. Лида отпила глоток и с удовольствием причмокнула.

— Сладкий, — сказала она. — Я люблю сладкий. А ты помнишь, да? Я всегда сладкий любила. В школе ещё. У нас в столовой чай сладкий был, а я всё равно сахар ещё просила. Мне говорили — и так сладко, а я — нет, ещё слаще хочу.

Таня не помнила. Не помнила ничего. Ни чая, ни сахара. Только свои смешки.

Она опустила голову.

В палату вошла медсестра. Молодая, в мятом халате, с уставшим лицом. Посмотрела на часы.

— Пора укол делать.

Таня встала. Обернулась уже в дверях:

— Я себя не простила. Никогда не прощу. Я не знаю, что мне с этим делать.

Лида посмотрела на неё. Долго. Не отводя глаз. И взгляд у неё был другой — не как в школе. Не исподлобья. А как будто она видела Таню насквозь. И не осуждала. Потом перевела взгляд на мальчика — и улыбнулась ему. Тепло, по-настоящему. Как своему.

— Ничего не делай, — сказала она. — Пацана своего береги. А собак не бойтесь. Они чувствуют, когда их боятся. Тогда и нападают.

Сын кивнул. Серьёзно, как взрослый.

— Спасибо, — сказал он.

— Лида, — сказала Таня. — Можно, мы придём ещё?

— Приходите, — сказала Лида. — Я тут до пятницы. Но ты не думай, я не скучаю. Я тут с людьми. Тут женщина в соседней палате, у неё давление. Я ей чай ношу. Она мне — печенье. Хорошо.

Таня вышла. За спиной закрылась дверь — тихо, с щелчком. Сын шёл рядом, держал её за руку. Его ладонь была тёплой. Таня обернулась. Посмотрела на закрытую дверь. На табличку с номером палаты. На кнопку вызова медсестры, которая мигала красным.

— Мам, а почему ты плачешь?

— Потому что я была плохой девочкой. И теперь мне очень стыдно.
Голос сорвался.

— Почему?

Она не ответила. Только сжала его руку крепче.

(с) Ольга И. Райс
- - - - - - - - - - - - - - -

#рассказ #рассказыольгирайс #ольгарайс #рассказы #короткиерассказы