Брат

     Когда погибли родители, Мише было восемнадцать, а Нине шесть.

     Он не помнил, как выходил из кабинета нотариуса. Помнил только, что сестрёнка держала его за палец, потому что рука была слишком маленькой, чтобы взяться за ладонь целиком, и спрашивала:
     — Миш, а мы теперь куда?
     — Домой, — сказал он. — Мы теперь всегда будем дома.

     Он не знал, как это сделать. Но слово было сказано.

     Опеку над сестрой оформили на него, потому что других родственников не нашлось. Миша бросил училище, устроился грузчиком в ночную смену, днём водил Нину в садик, потом в школу, варил кашу, которая то подгорала, то выходила жидкой, и учился заплетать косички по видеоурокам. Первые получились такими кривыми, но Нина ходила с ними неделю и ни разу не пожаловалась.

     — Красиво, — говорила она, глядя на него серьёзными глазами. — Мне нравится.

     Он знал, что это неправда. Но запомнил навсегда.

     Было время, когда денег не хватало на зимние сапоги. Были вечера, когда он сидел на кухне, смотрел на спящую в соседней комнате сестру и думал: «Я не справляюсь. Я просто мальчишка. Я всё порчу». А утром вставал, жарил яичницу и говорил: «Нин, подъём, в школу опоздаем».

     Она росла, и он старался, чтобы у неё было всё, как у других. Купил пенал с единорогом, когда ей было десять, как у соседки по парте. Просидел три ночи за её проектом по биологии в девятом классе. На выпускном стоял в последнем ряду в своём единственном костюме, который с трудом застёгивался, и хлопал громче всех.

     Нина поступила в университет. Потом стала врачом. Потом встретила Андрея, и Миша долго не отпускал её руку в тот день, когда они впервые пришли знакомиться.

     — Береги её, — сказал он жениху очень тихо. — Она самое лучшее, что у меня есть.

     Свадьбу сыграли в мае. Миша сидел за общим столом, смотрел на сестру в белом платье и всё не мог поверить, что это та самая девочка с кривыми косичками.

     Когда дошла очередь до тостов, он не собирался говорить. Он вообще не умел. Но Нина подошла сама, взяла его за руку, как тогда, у нотариуса, и сказала в микрофон:
     — Я хочу, чтобы мой брат сказал пару слов.

     Он поднялся. Ладони вспотели. Он видел только её лицо.

     — Я не умею красиво, — начал он. — Я тебе, Нин, никогда этого не говорил. Когда мы остались одни, я ужасно боялся. Каждый день думал, что не справлюсь. Что ты вырастешь и будешь на меня обижаться за всё, что я не смог дать.

     Он замолчал, потому что горло перехватило.

     — А ты… Ты ни разу не сказала мне, что у тебя что-то не так. Ни разу. Ты носила эти кривые косы. Ты ела мою невкусную кашу. Ты говорила «нравится», когда я знал, что нет. Ты была маленькой, а заботилась обо мне. Я только сейчас понял.
     — Миш, — прошептала Нина.
     — Спасибо тебе, — сказал он. — Что выросла такой. Что простила всё, чего я не умел. Я думал, что спасаю тебя. А это ты меня всё время спасала.

     В зале стояла тишина. Андрей незаметно утирал глаза. Какая-то тётя в нарядном платье плакала в салфетку.

     Нина подошла и обняла его так крепко, как обнимала только в детстве, уткнувшись носом в плечо.

     — Ты не понимаешь, — прошептала она сквозь слёзы, чтобы слышал только он. — Ты не спасал меня, Мишка. Ты был моим домом. Ты сказал: «Мы теперь всегда будем дома». И я всегда была дома. Всю жизнь. Потому что ты был рядом.

     Он обнимал её, и ему казалось, что вся тяжесть этих лет, вся усталость, все ночные смены и бессонные тревоги стекают с него, как дождь с крыши.

     А потом она отстранилась, вытерла лицо и достала из сумочки маленькую коробочку.

     — Это тебе. Открой.

     Внутри лежала детская резинка для волос с глупым пластмассовым цветком, потёртая, выцветшая.

     — Это та, которой ты заплёл мне первую косичку, — улыбнулась она. — Я хранила её всё это время. Она была самая красивая на свете.

     Миша смотрел на резинку и не мог вымолвить ни слова. Он смеялся и плакал одновременно, как смеются и плачут только люди, которым наконец сказали то, что они очень долго не решались услышать...