Вечный кот. Часть вторая

                ВЕЧНЫЙ КОТ,
                ИЛИ
                ДНЕВНИК МИЗАНТРОПА

                ЧАСТЬ ВТОРАЯ


                ГЛАВА ПЕРВАЯ

                I

Я, признаться, теряюсь, дорогой мой читатель. Дело в том, что доселе…

ВЫНУЖДЕННОЕ ЗАМЕЧАНИЕ КОТА-ЛЕТОПИСЦА
«Доселе»! Нет, всё-таки нужно дать моему литературному негру щелбан или совсем заменить на ИИ – толку явно будет больше.

                .                II
Итак, друг-читатель, «доселе» я писал в этой повести только о том, что видел лично, или – в самом-самом крайнем случае – слышал от непосредственных и надёжных свидетелей. Но всё, что изложено ниже, – это классическая городская легенда, за точность которой ручаться некому. Лично я её слышал раз десять и каждый новый рассказчик излагал свою версию, кардинально отличающуюся от всех предыдущих. Мы доподлинно знаем одно: трёхлетний срок Званцева был действительно заменён на высшую меру и приговор привели в исполнение немедленно.

Ну и, конечно, любой из жителей Северной Евразии, будь он кем угодно: бессмертным котом, негром преклонных годов или членом ВКП (б) с дореволюционным стажем – абсолютно точно знает, что такие решения на бескрайних просторах СЕ мог принять лишь один человек – президент, шах-ин-шах, император, генсек, сын неба, короче, Самый-Самый Главный – а как его звали в первой четверти шестидесятых, вы можете посмотреть в Википедии.

Так что изложенная чуть ниже версия имеет, в принципе, право на существование, но что в ней чистая правда, а что – плод фантазии – мы уже никогда не узнаем. 


                III
Итак, Василий Макарович Званцев стоял посередине своей одиночной камеры и внимательно наблюдал за бегущим куда-то по бетонной стене паучком. В наивном тюремном фольклоре паук считается своего рода сакральным животным (предвестником весточки с воли) и, как верят дремучие зеки, любое причинённое ему зло возвращается к причинившему бумерангом. Но Василий Макарович, будучи человеком цивилизованным, в подобные сказки, понятное дело, не верил и, поймав паука, сперва оторвал ему все восемь лапок, а потом размозжил его тельце по ногтю своего большого пальца.

За что сразу и расплатился, так как минут через восемь (хотя «после» ведь далеко не всегда означает «из-за», не так ли, мои мудрые читатели?), итак, господа, минут через несколько засов на дверях его камеры лязгнул, сама эта толстая дверь широко распахнулась и в одиночку вошли трое явно чем-то очень взволнованных  цириков, сперва очень тщательно обшмонавших саму шестиметровую камеру, а потом и её единственного сидельца.  А минут через двадцать засов вновь грохотнул и всё повторилось: т. е. в хату проникли четверо в штатском и ещё разок обыскали и самого Василия Макаровича и его апартаменты.

Ну, а потом засов заскрипел в третий раз и на пороге (в сплошном кольце личной охраны) нарисовался небольшой пожилой лысоватый мужчина с далеко выпирающим глобусообразным пузиком.

– Узнаёте меня? – спросил он Званцева.

– Да, конечно, Ни…
 
– Без имён! Без имён! – крикнул лысый. – Вы, Базиль Маркович, не хотели б со мной пообщаться, так сказать, с глазу на глаз?

– Да, конечно, товарищ Главный! – ответил Званцев.

– Тогда одного человечка оставьте у входа, – приказал лысый охранникам, – а все прочие – кыш!

– Но, товарищ генеральный секретарь Коммунистической партии, – попытался не согласиться один из охранников,  – в нашей инструкции…

– Насрать на инструкцию! – отрубил маленький и, развернувшись к Званцеву огромным своим животом, совсем другим тоном продолжил. – А вы, Базиль Маркович, сейчас лучше присядьте… как это будет по-вашему? …на шконку. Разговор будет долгим и в ногах правды нет.

– Но, Ники… – попробовал, в свою очередь, не согласиться Званцев.

– Без имён! Без имён! – вспылил лысый. – Я здесь сейчас, как Гарун аль-Рашид: в одежонке поплоше, инкогнито.

 – Понимаете, товарищ Главный, –  продолжил Василий Макарович, – садиться в течение дня на кровать строжайше запрещено правилами внутреннего распорядка.

– Да плевать нам на распорядок! Если я разрешу, кто вас накажет? Как там сказано в вашей главной еврейской книге? «Не человек для субботы, а суббота для человека». Ведь так?

– Да, конечно, товарищ Главный. Только я… не еврей, – набрался духа поправить вошедшего Званцев.

– Не еврей? – захихикал маленький. – Базиль Маркович Званкин – русский?

– Меня зовут Василий Макарович Званцев, товарищ Главный. И я действительно русский. Точнее, чалдон. Я родился в деревне Званцево на Ангаре в семье староверов.

– Ладно-ладно, поверим, – отмахнулся пузатый. – Русский так русский. Званцев так Званцев. Нам сиё всё равно, так как мы интер… унтер… мы – интырныцилисты, – наконец-то справился с трудным словом вошедший. – Русский так русский. Но государство ты, Василий Макарович, облапошил почище, чем сотня евреев. Ведь какой-нибудь, я извиняюсь, Израиль Абрамович – заместитель заведующего Задрищенского райпищеторга украдёт из казны десять тысяч новыми и будет за это поставлен к стенке, а ты, Василий Макарыч, украл миллионы и отделался детским трёхлетним сроком. Справедливо ли это? А?!

– Извините, Никита Сер… товарищ Главный, – ощетинился Званцев, – но я из казны не украл ни рубля, и на суде это было доказано.

– Ни рубля, говоришь? – в свою очередь тоже оскалился лысый. – Формально – да. Ни рубля. А вот на деле…

И здесь вошедший вдруг начал нервно расхаживать из угла в угол, то и дело почёсывая то переносицу, то подбородок.

– Понимаешь, Макарыч, – продолжил он, – здесь ведь дело не дЕньгах. Не в дЕньгах. Ты что думаешь, что мы этому Срулю Израилевичу намазали лоб зелёнкой из-за паршивых десяти тысяч новыми? Как бы не так! Ну, украл он эти сто тысяч, ну, купил жене шубу, так неужто ты думаешь, что великий Советский Союз из-за шубы его обеднел? Да мы по грёбаной своей бесхозяйственности миллион таких шуб ежедневно теряем и ничего – живём! И человека первыми в космос послали, и Америку по молоку и мясу скоро догоним, и коммунизЬм к восьмидесятому году построим, и на Луну через годик-другой полетим. Так что здесь дело не в шубе. Мы Сруля Залмановича пускаем в расход потому, что он нарушает главное правило социализЬма. И знаешь, Вася, какое?

– От каждого по способностям, каждому – по труду? – отчеканил Званцев.   

– Да это конечно, – смутился пузатенький. – Но еще одно правило социализЬма (не на словах, а на деле), заключается в том, что никакие блага в СССР не должны распределяться помимо Центрального Комитета. Понимаешь, меня? Служишь Партии верой и правдой – живёшь хорошо.  Служишь хреново – живёшь соответственно. Не служишь вообще или – тем паче – вставляешь ей палки в колёса – теряешь право на жизнь. А ты, Василий Макарович, все эти годы жил лучше меня, хотя я ради Центрального Комитета всю жизнь свою положил и в таком, ****ь, говне перемазался, что теперь мне вовек не отмыться (воняет!), а ты, Вася, остался чистеньким. В незапятнанных белых одеждах. А?!

Лысый выдержал длинную-длинную паузу, а потом, глядя Званцеву прямо в глаза, тихо-тихо продолжил:

– Ведь я, Макарыч, крови пролил почти как Усатый. И бухарчики кровавые у меня каждый вечер перед глазами стоят. А ты спишь, как младенец. Справедливо ли это?

Здесь пузатый приблизил своё старческое лицо вплотную к лицу Василия Макаровича и, обдавая его сладким запахом плохо вычищенные утром зубов, спросил:

– А вот какой, Вася, лагерный срок ты счёл бы достойным своих преступлений?

– Лет… семь-восемь? – прошептал в ответ Званцев, тратя все свои силы на то, чтоб не скривиться от запаха.

– Не угадал! – захихикал пузатенький. – Верный ответ – никакой.

– То есть?!

– Потому что тюрьмы за все твои подвиги мало, и мы тебя, Вась, расстреляем. Извини, но так надо. Для острастки всех прочих срулей абрамовичей. Ведь они сейчас, как прусаки в деревенской избе, сидят по щелям и, высунув усики, наблюдают: а что коммуняки сделают с Васенькой Званцевым? Получит Васенька октябрятских три года – тараканы приободрятся и растащат весь СССР по своим норкам. Намажем тебе лоб зелёнкой – великий Советский Союз ещё поживёт. Недолго, но поживёт. Так что ты, Васенька, аки Христос, пострадаешь за други своя. Помиловку выпрашивать будешь?

– Нет, Никита Сергеевич, не буду, – остатками голоса выдохнул Званцев.

– Ну, и правильно! – улыбнулся маленький. – Это ещё никогда никого не спасало. Вон враг народа Зиновьев сапоги перед смертью чекистам лизал, а подельник его, враг народа Каменев, хотя тоже еврей, пулю принял достойно. Ну и какой результат? Пристрелили обоих, а место в истории у них теперь разное. Так ты, значит, не будешь, как Гришка?

– Нет, Никита Сергеевич, не буду, – всё тем же чуть слышным шёпотом повторил Званцев.

– Вот и молодчага! И в награду за мужество я исполню любую твою предсмертную просьбу (кроме, естественно, просьбы о помиловании). Давай, Вась, проси.

– Жену, если можно, не трогайте, – прошептал после паузы Василий Макарович.

– Жена молодая?

– Да, молодая.

– Красивая?

– Очень красивая.

– Из-за неё ты, небось, во весь этот блудняк и вписался?

– Да, отчасти, наверное, из-за неё.

– Не ты первый, Вась, не ты и последний. Как там писал о таких, как ты, твой тёзка Лебедев-Кумач? (Между прочим, очень хороший поЕт, хотя вы, молодые, его и в копейку не ставите). Знаешь, что писал про таких вот, как ты, Владимир Иванович?

– Нет, товарищ Главный, не знаю.

– Тогда послушай-послушай. Хорошо сказано.

И здесь пузатый привстал на цыпочки и с большим чувством продекламировал:

             Он готов и к суду, и к растрате,
             Он встаёт в предрассветную рань,
              Чтобы видеть ночами в кровати
               Молодую красивую дрянь.

– Небось всё наворованное, – продолжил он, – молодухе и сбагрил? А развёлся для галочки? Не юли, отвечай всё как есть!

– Да, всё так и было, товарищ Главный, – кивнул Василий Макарович.

– Молодец, что не врёшь! Ну и ладно. Пусть пользуется. Ещё просьбы есть?

– Да, есть. Целых две.

– Излагай.

– Ну, во-первых,  – насупился Званцев, – я бы очень хотел бы знать, когда мой приговор приведут… в исполнение?

– Через два дня, – ответил лысый.

– Понятно. И ещё одна просьба: с женой перед смертью можно увидеться?

– Нет, Вась, это лишнее.

– Тогда просьб больше нету.

– Совсем?

– Да, совсем.

– Ну, тогда я пошёл.

При этих словах одетый в пиджачный костюм колобок подкатился к дверям, а потом вдруг развернулся и, пронзив Званцева настороженным взглядом своих крошечных сереньких глаз, прошептал:

– Ты мне очень, Василий Макарович, понравился. Настоящего, ****ь, мужика воспитали твои староверы. Поклон им до земли.

Завершив эту фразу, Хрущёв и действительно поклонился родителям Званцева в пояс, едва не достав, несмотря на живот, лбом до пола, а потом резко вышел.

Ну, а Василий Макарович ещё долго стоял посередине своей одиночки, удивлённо рассматривая размазанного по ногтю паучка.



                ГЛАВА ВТОРАЯ


                I
– Инна-Инна, что с вами? – прошептал высоченный красавец-брюнет, низко-низко склоняясь над рухнувшей на пол Инной.

– Извините, сомлела, – еле слышно ответила Инна Михайловна и попыталась привстать. – Принесите мне, если не трудно, воды.

Двухметровый брюнет торопливо сорвал с алюминиевой полки для сушки посуды железную кружку, подставил её под тугую струю воды, вырывавшуюся из водопроводного крана, и подал с поклоном моей всё так же полусидевшей на красном дощатом полу хозяйке.

– Спасибо, Серёжа, – прошептала Инна, отпив пару глотков. – Мне уже, вроде, получше, – она напряглась и сперва села на пол, а потом – с небольшой помощью гостя – и на стоявший рядом с кухонным столиком стул. – Да, явно получше, – продолжила Инна Михайловна.  – Лиловые полосы больше перед глазами не прыгают. Так что давайте поговорим о деле. А что вам, Серёжа, собственно, от меня нужно? Материалов для фельетона?

– Да, – закивал двухметровый Сергей, – если можно, конечно.

– Боюсь, что нельзя, – усмехнулась Инна. – Да, я согласна, – продолжила она после паузы, – что я была Васе плохою женой, да и вообще, если всё оценить объективно, все эти годы была не очень-то хорошим человеком. Но – плевать на могилу? Тем более, – Инна украдкой смахнул а слезу, – могилу безымянную, на которую эти уроды мне даже прийти не дадут? Нет, это даже и для меня чересчур. Так что тема закрыта, Сергей Донатович. Дайте мне, если не жалко, конечно, сигарету.

Сергей тут вытряхнул из картонной пачки одинокую сигаретку без фильтра и с поклоном подал её Инне Михайловне, после чего, хрустнув спичкой, галантно поднёс к концу этой белой бумажной палочки голубовато-желтоватый огонёчек.

– О, господи! Что за мерзость вы курите? – саркастически хмыкнула Инна, закашлявшись. – Что это? «Астра»? Как можно травиться подобной гадостью? И как же надо себя не любить, чтоб терзать свои лёгкие чем-то подобным? Знаете что, Сергей Донатович, в ваши годы я была свято уверена, что умру ровно в сорок, вот и вы, судя по «Астре», тоже не планируете жить сильно дольше. Нет, извините, но это курить невозможно.

И моя дорогая хозяйка с отвращением раздавила выкуренную едва на четверть сигарету о краешек хрустальной пепельницы. После чего, глядя в стену, пробормотала:

– Но за что же они его расстреляли? За что? Убийцам дают лет по восемь, а Ваську зачем-то поставили к стеночке. Хотя он у вашего грёбаного государства и рубля не украл.

– Это не моё государство, – тоже глядя куда-то в сторону, прошептал Довлатов.

– Что вы сказали?

– Это не моё государство, Инна Михайловна. И я ненавижу советскую власть не меньше, чем вы.

– Но зачем же тогда, – прошипела Инна, – вы согласились на эту работу? Что, есть было нечего? Но вы такой молодой и здоровый, могли бы пойти с кистенём на большую дорогу и не опускаться до фельетонов.

– Ну… если честно, – пунцово зарделся Сергей, – если честно, то очень не хочется в армию. А бронь может дать лишь работа в газете.

– Что ж, – пожала плечами Инна, – сочтём за отмазку. Не мне вас судить – сама не ангел. Да уж… не ангел. Может выпьем немножечко?


                II

Короче, как уже, естественно, понял мой не вчера появившийся на белый свет читатель, двухметровый Серёжа покинул нашу трёхкомнатную только в понедельник утром и потом появлялся в ней более чем регулярно. Любви большой (да и маленькой) между ним и хозяйкой моей не случилось. Красивый Серёжа был тогда безответно влюблён в ещё более красивую Асю, а хозяйка моя – к великому нашему счастью – ещё не достигла того опасного возраста, когда зрелые дамы безоглядно влюбляются в юных альфонсов, и просто плыла по течению: остался красивый Серёженька на ночь – окей, неизвестно где шляется – ничего страшного.

Короткий этот роман моей – я не буду лукавить – весьма и весьма… гм-гм-гм… э-ман-си-пи-ро-ван-ной хозяйки с безработным студентом вообще не заслуживал бы упоминания, не стань лет через тридцать красивый Серёжа всемирно известным писателем и – что, между прочим, куда как важнее для нашей повести – не сдай он Инну Михайловну в день своего ухода на службу буквально с рук на руки своему лучшему другу Лёве.

И прежде чем рассказать вам, как это случилось, мы с моим литпомогайлой хотели бы здесь набросать максимально подробный словесный портрет Льва Абрамовича Альтмана на фоне его лучшего друга Сергея.


                III

Итак, Лев и Сергей – как оно и положено закадычным друзьям – были полными и законченными антиподами.

Сергей был высоким армянским красавцем, а Лев – унизительно маленьким кривоногим аидом.

Сергей был коренным ленинградцам, а Лёва – понаехом из Гомеля.

Сергею был чуть-чуть за двадцать, а Лёве – немного за тридцать, но выглядел он (уже лет с двадцати пяти) на честный полтинник.

Сергей был человеком (в быту, а не в книгах) достаточно злым и, как все гении и некоторые не гении, самовлюблённым, а Лев Абрамович Альтман был законченным альтруистом, на чьей по-мальчишески тоненькой шее не ездил только ленивый.

Сергей был (правда, в те времена – скорей, потихонечку становился) хроническим алкоголиком, а Лев всю свою жизнь относился к спиртосодержащим напиткам с непоколебимым спокойствием.

И, наверное, самое-самое главное: Сергей – даже тогда, когда он ещё не написал ни строчки – был буквально переполнен талантливостью, постоянно выплёскивавшейся из него, словно шампанское из неплотно закрытой бутылки, а Лев был обычным литературным халтурщиком и не претендовал ни на что, кроме двадцать первой «Волги».

Кстати, именно это отсутствие литературных амбиций выгодно отличало Льва Абрамовича от десятков непризнанных и полупризнанных гениев, заполонивших в то странное время нашу квартиру. И особенно густо (я бы даже сказал: устрашающе густо) непризнанный гений попёр к нам на Типанова в день отвальной Сергея.

Итак, самыми первыми (сразу же после Льва и Серёжи, считавшихся уже как бы и не гостями, а полухозяевами) пришли Саша Лурье с Осей Бродским. Потом подтянулись Вольф и Нежданов, потом – Кушнер, Драгунский и Гордин, потом – Найман с Ефимовым, потом – пара-тройка поэтов-прозаиков, знакомых мне только внешне, ну, а в самом конце наше неподготовленное к осаде жилище легко взяла штурмом примерно дюжина молодых дарований, не известных вообще никому – ни мне, ни хозяйке, ни даже Серёже. Причём наблюдалась железная закономерность: чем более никому не ведомой была та или иная литературная знаменитость, тем развязней она держалась и тем громогласней ораторствовала.


                IV
Впрочем, мы, господа, забежали вперёд. Ибо в самом начале того исторического вечера Серёжа, Лёва и Инна сидели на кухне и – под моим неусыпным присмотром – пили портвейн «Три семёрки». А в перерыве между возлияниями протекала примерно такая беседа:

СЕРГЕЙ
Скажи честно, Инуся, ты ждать меня будешь?

ИННА
Если честно, то нет.

СЕРГЕЙ
Почему?

ИННА
Потому что я тебя не люблю, мой сладкий. Да и ты меня тоже не любишь, что немаловажно. И ещё – через три года, когда ты возвратишься из армии, я окончательно стану старушкой, а ты только нальёшься молодым мужским соком и женщины будут к тебе выстраиваться в очередь. Ну и зачем мне, Серёжа, такое счастье? Ведь я ещё помню время, когда мужчины КО МНЕ на приём записывались (в хорошем смысле) за полгода. Так что на роль «тихой гавани» и «безотказного места швартовки» я, увы, не гожусь. Придётся тебе поискать другую дуру.

СЕРГЕЙ
(улыбаясь)
Oh, my little wise woman!

(«Моя мудрая маленькая женщина!» (англ).

ИННА
Сергей Донатович, умоляю! Не оскорбляйте мой слух своим произношением. Что же до сути сейчас вами сказанного, то я, естественно, «woman», но, к сожалению, не «wise» и уж точно – не «yours».

ЛЕВ
(примиряюще)
Господа-господа, давайте не будем тратить время на пикировки, а лучше давайте-ка выпьем!

ИННА
Погоди, Лев Абрамович, дай мне сперва сформулировать мысль.
Поворачивается к Сергею.
И да, дорогой мой Серёжа, по поводу этих морей разливанных…
Тычет пальцем в бутылки.
…дешёвой сивухи. Такая жизнь мне НЕ НРАВИТСЯ. И я, если честно, искренне рада, что проблема нашей полной несовместимости (и возрастной, и социальной, и культурной) разрешилась сама собою. Every cloud has its silver lining, и твой уход в армию естественным образом разрубил этот маленький гордиев узел. За это давайте и выпьем. Лехаим, как говорил мой первый муж после девятой рюмки!

(«У каждого несчастья есть свои преимущества» (англ.)

ЛЕВ
Лехаим! Лехаим!

Стаканы, оглушительно звякнув, сдвигаются, после чего практически сразу раздаётся дверной звонок и Лев Абрамович (несмотря на солидный – по меркам этой компании – возраст, он давно исполняет в ней роль  «самого молодого»), итак, Лев петушком выбегает в прихожую и возвращается вместе с Лурье и Бродским.

ЛУРЬЕ
(после обмена приветствиями ставя на стол авоську с тремя бутылками водки)
Вот наша с Иосифом лепта вдовицы. Ой, извините, Инна Михайловна, я… не хотел…

ИННА
Ничего-ничего, вам с Иосифом можно. С вечно витающих во облацех спрос не строгий.

ЛУРЬЕ
Большое спасибо, Инна Михайловна. А вот это…
Достаёт из спортивной сумки трёхлитровую банку с винегретом.
…ещё один дар уважаемому обществу от моей матушки, баронессы Гедройц.

ИННА
(с обидой)
Зачем же вы так, Александр? Елене Антоновне от меня, безусловно, большое спасибо, но этот презент, право, лишний и чуть-чуть оскорбляет меня как хозяйку. Ибо есть ещё порох в пороховницах и есть ещё чем накормить хоть всю ленинградскую литературу. Вот напоить – это вряд ли. А накормить – не бином Ньютона. Задача не из сложных. 
После маленькой паузы, Бродскому.
А вы почему так молчаливы сегодня, Иосиф? Как-то это для вас необычно. Not in your line, как бы выразился Алексей Вронский.

(«Не в вашем стиле» (англ).

БРОДСКИЙ
(демонстративно наморщив лоб)
Вронский? А кто это?

ИННА
(всплеснув руками)
Стыдно-стыдно, Иосиф! Это ведь роковой соблазнитель из «Анны Карениной».

БРОДСКИЙ
Ах да, что-то припоминаю. А «Анна Каренина» –  это один из романов графа Толстого?

ИННА
Совершенно верно!

БРОДСКИЙ
Извините, madame, не читал. Ибо ставлю упомянутого чуть выше графа примерно на одну доску с Петром Константиновичем Боборыкиным – занятно, но устарело.
После маленькой паузы.
А молчание моё объясняется тем, что уже пару дней не могу отвязаться от этих двух строчек:

                Осенним вечером в гостинице, вдвоём,
                На грубых простынях привычно засыпая…

ИННА
Это ваше? Начало очередного шедевра?

БРОДСКИЙ
К сожалению, нет. Это строки Георгия Адамовича. Адамович – поэт никакой, и к тому же – заклятый враг моей высокой литературной покровительницы, но… эти строчки вцепились в мои извилины, словно репейник в собачью шкуру.
Продолжает шептать.

                …О том, что мы умрём. О том, что  мы живём.
                О том, как страшно всё. И как непоправимо.

ЛЕВ
(немного теряясь от чересчур высоко воспарившей беседы)
Вот за это давайте и выпьем!

ИННА
(с усмешкой)
За что, Лев Абрамович? За фатальную непоправимость?

ЛЕВ
Нет-нет, я имел в виду: давайте-ка выпьем за великую русскую поэзию и две её главных несущих опоры –  Георгия Викторовича Адамовича и Иосифа Александровича Бродского! Лехаим!

ВСЕ
(кроме Бродского)
Лехаим! Лехаим!

БРОДСКИЙ
(обиженно поджав губы)
Я буду пить только в том случае, если вы замените Адамовича на Рейна.

ЛЕВ
Да за ради бога! Господа, давайте мы выпьем за великую русскую поэзию и две её главных несущих опоры: Иосифа Александровича Бродского и Евгения… как отчество Рейна?

ЛУРЬЕ
Борисович.

ЛЕВ
…Евгения Борисовича Рейна. Лехаим!

Открывает одну из принесённых Лурье бутылок и торжественно разливает её по стаканам. Все чокаются и выпивают.

БРОДСКИЙ
(себе под нос)
                Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом?
                Не поздно ли искать искусственного рая?

ДОВЛАТОВ
(Инне)
Я позвоню?

ИННА
(пожимая плечами)
Звони, мне-то что? Плата за телефон в великом Советском Союзе, слава Богу, фиксированная: хоть болтай целый день, хоть вообще не притрагивайся к аппарату, но два целковых с полтиной ежемесячно вынь да положь. Так что, Серёжа, звони на здоровье. Заставь их чуть-чуть поработать за мои денежки.

Довлатов выходит в прихожую и практически сразу возвращается.

ИННА
(с фальшивым сочувствием)
Что? Нету дома?

ДОВЛАТОВ
(нахмурясь)
Ага.

ИННА
Но ты не думай дурного! Она пишет сейчас курсовую в гостях у подруги, а не сидит в «Европейской» с каким-нибудь хорошо упакованным папиком. Она не такая. Клянусь! Поверь женщине с опытом.

Довлатов корчит от ревности рожи, но подходящих слов не находит.

ЛУРЬЕ
(пытаясь переменить тему)
А меня, представляете, упомянули на днях в «Литературной энциклопедии». В разделе на букву «ша».

ИННА
А почему «ша»?

ЛУРЬЕ
В библиографии к Шефнеру. Ну, хоть не к Бабаевскому, и то хлеб.

ИННА
Ничего, Александр Семёнович…

ЛУРЬЕ
(напрягаясь)
Самуил Аронович.

ИННА
Ничего, Самуил Аронович, будет и о вас статья на букву «эл».

ЛУРЬЕ
(отмахиваясь)
Не в этой жизни, Инна Михайловна, не в этой жизни!

ИННА
Нет, Самуил Аронович, в этой. Вам разве не говорили, что я – потомственная ведунья и мою прапрабабку односельчане едва не сожгли за связи с нечистой силой? Так что всё ваше будущее передо мною, как на ладони. Могу рассказать.

ВСЕ
Просим! Просим! Просим!

ИННА
Ну, хорошо-хорошо. Только потом, ради Бога, не обижайтесь. Так мне говорить?

ВСЕ
Конечно! Конечно!

ИННА
Что ж, начнём, как положено, с младших по званию. Самуил Аронович Лурье (писавший так же и под псевдонимом «Гедройц») не добьётся громкой писательской славы, но авторитет заработает безоговорочный. Так что статья в Википедии…

ВСЕ
Где? Где?

ИННА
…в Большой Советской Энциклопедии посвящена ему будет и довольно пространная. А вот Иосиф Александрович Бродский взлетит много выше и получит, как Бунин, Нобелевскую премию, а некоторые его стихотворения в XXI веке будут проходить в средней школе. Мне продолжить?

ВСЕ
Конечно! Конечно!

ИННА
Наш оболтус Серёженька, опираясь на свой уникальный армейский опыт, напишет несколько сотен блестящих рассказов и станет самым читаемым русскоязычным прозаиком. Один Женя Рейн так и не встретится с птицей-удачей и пребудет до старости «другом Бродского».

БРОДСКИЙ
(возмущённо)
Пол-на-я чушь! Уж, скорее, меня будут помнить как «друга Рейна».

ИННА
(пожимая плечами)
Благородно, но – мимо кассы. Это ему вечно быть вашим другом. Как Кюхельбекеру при АСП.

ЛЕВ
(чуть не плача)
А я?

Все вокруг улыбаются и прячут взгляды.

ИННА
(тоже пряча улыбку)
А вы, Лев Абрамович, таки купите «Волгу» с хромированным оленёнком на капоте. Ведь именно это – ваша главная цель в великой русской литературе?

Бродский, Лурье и Довлатов хихикают, а Лев Абрамович отворачивается к окну, пытаясь скрыть слёзы обиды. Полминуты спустя эту паузу прорезает пронзительный телефонный звонок. Довлатов делает стойку.

ИННА
(ехидно)
Успокойся, Серёжа, это межгород. И, стало быть, про мою душу.

Выходит в прихожую.

БРОДСКИЙ
(себе под нос)
                Но так скучать, как я теперь скучаю,
                Бог милосердный людям не велел.



                ГЛАВА ТРЕТЬЯ


                I
Как только хозяйка моя переговорила по межгороду (звонила её сестра Нина из Ташкента), раздался ещё один звонок – дверной и уже свыкшийся с ролью привратника Альтман впустил к нам в трёхкомнатную целую свору уже перечисленных выше гостей, после чего всё, как говорится, заверте…

Но вот при попытке более или менее достоверно описать сиё «заверте…», мы с моим помогайлой неожиданно впали в глубокий ступор. Ведь, с одной стороны, пьянку трудно описывать не сатирически. Тем паче – богемную пьянку эпохи так называемого «развитого алкоголизма». Пили все эти люди безудержно и – почти что всегда – до поросячьего визга. А, с другой стороны, ощутимая часть всех этих вино и водкопивцев считается нынче «гордостью Отечества» и увековечена в памятниках и мемориальных досках. Так как совместить описание их, мягко говоря, неблаговидного бытового поведения с их же решающим вкладом в отечественную культуру?

Задачка не из простых.

И мы с моим литературным негром, посовещавшись, решили сделать вот что:  не лакировать ту действительность, но и не очернять. Ни дерьма, ни елея. Что видим, то и поём.

Не судите нас строго.


                II
Итак, часов где-то через семь-восемь после начала банкета бушевавшее в нашей квартире веселье подошло к своей кульминации: т. е. те из гостей, кто всё-таки собирался спать дома, начали потихоньку рассасываться, а остальные девять десятых, напротив, активно зашуршали купюрами на предмет срочного приобретения дополнительной водочки у таксистов.

И да, господа, это важно: кроме Инны  Михайловны среди пары дюжин задержавшихся на ночь гостей была одна-единственная женщина – начинающая поэтесса Анна Бунина, над которой литературные гении сперва вовсю потешались («Встаёт на Западе румяный царь природы» и т. д.), а ближе к полуночи стали безудержно льстить, пытаясь добиться любви и дружбы.

(«Встаёт на Западе румяный царь природы»  – прославившаяся своей алогичностью строчка, приписываемая Анне Петровне Буниной (1774 – 1829), полной тёзке начинающей поэтессы).

Итак, в поименованное нами мгновение (без пятнадцати час) Анне Петровне безудержно льстили: Гордин, Альтман, Ефимов, Лурье и ещё один – никому не известный и по этой причине особенно шумный – Великий Писатель Земли Русской. И когда упомянутый выше ВПЗР обрушил на Анну очередную порцию стихов Гумилёва, выдавая их за свои, до моей находившейся в смежной комнате дорогой хозяйки донёсся не только его тенорок, декламировавший:

                Но нет, я не герой трагический,
                Я ироничнее и суше,
                Я злюсь, как идол металлический
                Среди фарфоровых игрушек.

– но и отменно поставленный баритон Сергея, разговаривавшего с кем-то по телефону. Впрочем, «с кем-то» – это фигура речи. Кому мог звонить влюблённый прозаик во втором часу ночи, догадаться было нетрудно.

И вот… гм-гм-гм…

Из уважения к одному из лучших русских стилистов тот полночный его монолог я воспроизводить здесь не буду. Скажу лишь, что дневник семиклассницы – это образчик ледяного цинизма в сравнении с той безудержно-романтической ахинеей, что нёс в ту далёкую ночь безответно влюблённый Сережа. И хозяйка моя, услыхав что-то вроде: «Будь хоть памятью, будь хоть облаком, будь хоть отзвуком, только – будь!», – сперва позеленела от ревности, а потом отреагировала – как бы выразился последний кремлёвский генсек – ассиметрично. А именно – вышла на кухню и страстно впилась своими губами в сухие уста ничего не понимающего Лёвы Альтмана.

Тот, естественно, впал в спасительное оцепенение, а закончивший свой разговор и уже тоже вошедший на кухню Довлатов пронзил их обоих недоумённым взором.

– Ой, извини, дорогой, не сдержалась, – прошептала Инна Михайловна, развернувшись к Сергею, – ведь страсть – это страсть, и ты, как писатель, должен это получше других понимать. И я чего бы ещё бы хотела тебя попросить, как не чужого, всё-таки, нам человека: мы сейчас с Львом Абрамовичем пойдём в нашу спаленку и останемся там, надо так полагать, до утра, так ты уж, будь добр, проследи, чтобы пьяные гости весь дом не спалили. Договорились, Серёженька?

– До… говорились, – пискнул Довлатов.

– Ну, вот и умничка! Ну, а ты, казанова, – обратилась она к по-прежнему пребывавшему в полном ступоре Льву, – я надеюсь, докажешь сейчас справедливость присловья, что корявое дерево в сук растёт? Пошли, дорогой, пошли!

И она почти что силком поволокла слегка упирающегося Льва Абрамовича в спальню.

Ну, а брошенный ими Довлатов, немного подумав, присоединился к стихийному конкурсу миннезингеров, боровшихся за руку и сердце Анны Петровны.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

                I

У графа Л. Н. Толстого (пожалуй, единственного писателя, чья высокая репутация среди обезьяноподбных совпадает и с моей личной оценкой), так вот, у графа Льва Николаевича в его раннем и во многом ещё несовершенном романе «Война и мир» есть такой герой третьего плана – Ипполит Васильевич Курагин, замечательный тем, что будучи страшно похож на сестру-красавицу, был очень при этом уродлив.  Вот и родная сестра моей любимой хозяйки Нина, обладая, казалось бы, тем же самым очаровательным вздёрнутым носиком, теми же самыми антрацитовыми глазищами в пол-лица, точно такой же осиной талией и по-голливудски высокой грудью, умудрялась слыть некрасивой, и, если Инне лет чуть ли не до пятидесяти мужчины буквально не давали прохода, то Нина Михайловна – даже в самые лучшие годы – была, если честно, из тех, кто на танцах вечно стоит у стенки.

Хотя в то воскресное утро (ровно через неделю после отвальной Сергея Донатовича), когда Нина в сопровождении Лёвы и Инны впервые переступила порог нашей трёхкомнатной, ни о какой «осиной талии» не могло быть и речи. Увидев её, я даже чуть-чуть испугался: вошедшая в нашу прихожую женщина состояла из одного живота. Всё остальное: ноги, руки, груди и даже одутловатое личико – на фоне огромного пуза были практически незаметны.

                II

 – Короче, сестричка, колись: кто виновник всего этого безобразия? – минут десять спустя спросила Инна Михайловна, усаживаясь за кухонный стол и тыча пальцем в гигантский живот своей гостьи.

– Неважно, – ответила гостья.

– Ты чего, – захихикала Инна, – даже мне признаться стесняешься? Небось это какой-нибудь там узбек – глаза в разбег?

– Почему вдруг «узбек»? – обиделась Нина. – Он русский.

 – Тогда что с ним не так? Он что, хронь не просыхающая?

 – Сама ты «хронь»! Он – между прочим –  доктор наук. Филологических.

– Каких-каких наук?

– Филологических, – прошептала Нина.

– Опа! – крикнула Инка и стукнула кулачком по столу. – А я его вычислила. Можешь больше ничего не говорить. «Серёжей» зовут?

 – Ну да, – потупилась Нина, – Сергеем Николаевичем.

– А от ребёнка он почему отказывается? 

– Говорит, не его. Говорит, что, мол, видел меня на Чорсу под ручку с каким-то молодым человеком, и что теперь все вопросы – к нему.

– Вот ведь с-скотина! – скривилась Инна Михайловна. – Впрочем, он и всегда был таким. Я надеюсь, ты с ним порвала?

– Да, конечно. Раз и навсегда.

– Ну и правильно сделала. Ничего, Нин, не трусь, мы и без этого доктора обойдёмся: квартира большая, поживешь пока здесь, а потом мы чего-нибудь придумаем.

– Спасибо, Инуська, – смахнула слезинку Нина.

– Да брось ты, сестричка, не за что! И не плачь, тебе вредно. Если вдруг разродишься мальчиком, то как назовёшь?

– Борисом, в честь деда.

– А если будет девчонка?

– То Инной.

– Ой-ой-ой, я сейчас прям заплачу, – потупилась старшая сестричка. – Ну давайте, друзья, за Бориса Сергеевича!

И здесь Инна с Лёвой подняли пару бокалов с шампанским, а глубоко беременная Нина – бокал с «Ессенуками-17» для язвенников (другой минералки у нас, на Типанова, не нашлось). 

                III

Схватки у Нины начались три недели спустя – двенадцатого, длились долго и завершились четырнадцатого. Родила она мальчика, три восемьсот, назвали его, как и хотели, Борисом, а из роддома забрали двадцатого.

День вселения маленького Бори Белолипецкого в нашу квартиру (траурный день для меня, но кто меня спрашивал?), итак день вселения этого человеческого детёныша в нашу трёхкомнатную я вижу так, как будто всё это было вчера: я явственно вижу и двухметрового Марка Давидовича, намертво вцепившегося в конвертик с новорожденным, и стоящего рядом и едва доходящего ему до плеча Лёву Альтмана, и улыбающуюся от уха до уха Инну, и настороженную Нину Михайловну, наконец-то избавившуюся от своего великанского пуза, но выглядящую неожиданно не празднично.  Все пятеро (если считать и младенца), разоблачившись, прошли из прихожей в гостиную, где маленький Боренька тотчас же оказался в кроватке, а четверо взрослых – за очень богатым столом, в самом центре которого стоял фантастический пережиток из безвозвратно ушедших Званцевских времён – двухсполовинойлитровая бутылка «Black label».

Улыбающийся от уха до уха Фрадкин (вместо прежних иссиня-чёрных провалов в профессорском рту сверкали новенькие коронки из нержавейки), итак , буквально светящийся от счастья Марк Давидович произнёс какой-то велеречивый тост, потом свои пару слов вставил Лёвочка Альтман, потом что-то сказала и Инна, но из приподнятой атмосферы застолья слегка выпадала счастливая мать – она была явно чем-то встревожена и погружена в свои мысли. А когда в середине банкета вдруг звякнул межгород, она пулей вылетела в прихожую и говорила по телефону настолько вкрадчиво, что до гостиной не донеслось ни слова.

– Кто звонил-то? – спросила её сестра.

– Да Нонка, подруга, – ответила Нина. – Поздравила с разрешением от бремени.

– Из Ташкента звонила?

– Ага, из Ташкента.

– Кстати, за город хлебный мы ещё не пили, – прогрохотал Марк Давидович. – Ну что, господа, у всех нОлито? Только Нине надо добавить «Боржоми»? Айн момент, айн момент! – бывший профессор ловко подцепил высокую боржомную бутылку и вылил почти половину её содержимого в Нинин бокал. – Ну, давайте же выпьем порцайку заморского зелья и родной закавказской водички за Звезду Востока! Мы, правда, с покойницей Белкой до него не доехали, ограничились банальным Свердловском, а вот  очаровательные сестрички Белолипецкие  эвакуировались именно туда. Ну, стало быть, за гостеприимный Ташкент – Стамбул Для Бедных!

– За Жемчужину Азии! – поддержал его Альтман.

Бокалы со звяканьем сдвинулись, а сморщенный Боренька Белолипецкий, навзничь лёжа в кроватке, тоже, как мама, думал о чём-то своём и пускал пузыри.

                IV

А часа через два, отдыхая на кухне на своей любимой кушетке из красного дерева, я подслушал вот такой разговор.

ИННА
(входя вместе с Марком на кухню и приближаясь к окну)
И сколько же мы с тобой, Марк Давидыч, не виделись?

МАРК
Ровно пять лет. С пятьдесят седьмого года. С того самого дня, как ты вернулась… к Званцеву.

ИННА
Ты что, до сих пор обижаешься?

МАРК
Да нет, уже не обижаюсь. За целых пять лет… переплавилось.

ИННА
Ну, и как там твои дела?

МАРК
Лучше всех! И я теперь снова профессор.

ИННА
Вот как? Ну, поздравляю, Марк, поздравляю.

МАРК
Не хочешь стать снова профессоршей?

ИННА
А Льва куда денем?

МАРК
А зачем ему ты? Не по сеньке шапка. Или, как теперь шутят студенты, не по Хуану сомбреро.

ИННА
(пожимая плечами)
Да, Маркуша, поднабрался ты от своих студентов пошлятины.
Маленькая пауза.
Ладно давай сменим тему. Ты, я надеюсь, в курсе кто соавтор нашего маленького Бореньки?

МАРК
Ну и кто?

ИННА
Ты что, вправду не знаешь или, как говорила Агриппина Филипповна, надсмешку строишь?

МАРК
Инн, честно не знаю. Святой истинный крест! Или, как клялась моя бабушка, аф майнэ элтернс вэгн!

ИННА
А что это значит?

МАРК
А чёрт его знает! Но, если считать, что это немецкий, то… что-то вроде: пусть зарастут все стёжки-дорожки на моё родовое кладбище. Самая страшная клятва была у бабуси (светлая ей память: погибла во время Гомельского погрома).
После паузы.
Так кто же всё-таки подарил нам Бориса?

ИННА
Так-так-так… так-так-так… Маркуш, ты мне дашь закурить?

МАРК
Извини, я три года, как бросил.

ИННА
(с сомнением)
Напрочь?

МАРК
(пожимая плечами)
Напрочь. На силу воли не жалуюсь.

ИННА
А я вот, дура безвольная, уже полжизни бросаю и всё никак бросить не могу. Значит, нет закурить?

МАРК
Извини, Инусь, нету.

ИННА
Ну, что же, придется пожертвовать ещё одной заначкой из моей прежней миллионерской жизни.
Долго шурует по полкам буфета и, наконец, вынимает бирюзовую пачку «Ньюпорта».
По пятьдесят рублей старыми Васенька брал у мореманов (Царство ему Небесное: погиб во время хрущевского погрома).
Закуривает.
А автор Нинкиного пузика..   Маркуш, лучше сядь… Сергей Николаевич Иванов – творец диссертации «Франкоязычные стихи лицеиста Пушкина как вершина…», ну, дальше ты знаешь.
Марк Давидович замирает в ступоре.
Маркуша, ау! Ты – с нами?

МАРК
Да, Инна, с вами. Дай мне, пожалуйста, закурить.

Берёт американскую сигарету и выкуривает её в три затяжки.


                (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

НАБРОСКИ К ПРОДОЛЖЕНИЮ


Через год, бросив сына, Нина сбегает обратно в Ташкент к негодяю- любовнику. Марк же Фрадкин, узнавши об этом, принимает окончательное решение по ликвидации бывшего «любимого ученика».
****

На излёте семидесятых Лев принимает решение об эмиграции. Инна, в принципе, тоже не против и даже ради этого соглашается подать заявление в ЗАГС (несбыточная мечта Льва Абрамовича), но всё упирается в Борю и из Ташкента привозят его номинальную мать для соответствующих переговоров.

*****

Отношения Лёвы и Инны в то время:

« Хозяйка моя неумолимо приближалась к пятидесяти, а Лёва едва перевалил за сорок. Однако на их отношениях это не сказывалось: Инна всё так же считала себя молодою красоткой, снизошедшей за самого невзрачного из своих поклонников, а Лев всё так же не мог до конца поверить в своё счастье.



ПЕРЕГОВОРЫ

НИНА
Нет, не продам я вам, нехристи, своего Бореньку за восемьсот рублей. А вот за тыщу – продам.

Инна со Львом многозначительно переглядываются.

ЛЕВ
Хорошо, мы согласны. Но деньги – после.

НИНА
После моего согласия на усыновление?

ЛЕВ
Нет, Нина Михайловна, только после того, как вы подпишите разрешение на выезд для вашего сына Бори.


НИНА
То есть?

ЛЕВ
А хули ты думала? Хотела и деньги взять, и попку не ободрать? Что мне толку от усыновлений, если ты не позволишь выезд? Что, кинуть хотела?  Только с Лёвой такое не прокатывает. Лёва сам кого хочешь кинет.

НИНА
Вот ведь жидёнок пархатый! Мало вас Гитлер душил!!!

ЛЕВ
Нина Михайловна, при личной встрече в аду я обязательно передам все ваши претензии Гитлеру, а сейчас давайте не отвлекаться. Итак, вы даёте свое разрешение на усыновление и подписываете аналогичную бумажку с разрешением на выезд и сразу после этого мы с Инной передаём вам тысячу новыми. Хорошо?

НИНА
Ага, нашёл дурочку! Если так, десять тысяч.

ЛЕВ
Ты что? Охуела?

НИНА
А за то, что материшься, – одиннадцать. Ничего, у вас, у жидов, денег много.


ЛЕВ
(разводя руками)
Ну ты же видишь, Инусенька, что иметь дело с этим человеком просто таки невозможно. У неё четырнадцать пятниц на неделе.


НИНА
У меня-то, может быть, и десять пятниц на неделе, а ты… ты в церковь не ходишь! И ты, Инка-безбожница, тоже!

ИННА
(удивлённо)
А при чём здесь это?

НИНА
Притом, Инка-сучка, притом! Ты ведь не просто в Бога не веруешь и лоб свой не крестишь, ты ведь ещё и убийствами промышляешь!

ИННА
Что, скорую вызвать?

НИНА
Вызывай кого хочешь, а правду не спрячешь! Это ведь ты в шестьдесят четвёртом другого, большого жида к нам в Ташкент подослала и он моего Серёженьку-лапочку но-о-ожиком за-а-арезал!

Начинает биться в истерике.

Да неужто ты думаешь, что с тобой и взаправду своего Бореньку отпущу? Я просто хотела с вас деньжонок срубить по-лёгкому, а потом, ничего не отдав, отпустить вас ни с чем, а коли сейчас вот такой вот пошёл разговор, то уезжайте в свои Израили-Америки без моего сыночка!  А я его здесь воспитаю настоящим русским патриотом!


После чего сестра, завизжав и хлопнув дверью, скатывается вниз по лестнице и исчезает неизвестно где.



ИННА
Ну что, Лев, придётся тебе уезжать в Юэсэй без меня. А я останусь здесь с Боренькой.

ЛЕВ
Она ж всё равно его у тебя отнимет и увезёт в Ташкент.

ИННА
Не смеши мои тапочки! Нужен он ей, как… как собаке пятая нога. Ей лишь бы нагадить. Такой человек. Может, и ты… передумаешь? Будем стариться вместе. В Союзе.

ЛЕВ
(после паузы)
Инка, прости, но у меня обратного хода нет. Его и физически – нету: ведь машину я продал, из писателей выгнан и даже в мою двушку в Купчино  уже въехал Кацман, и – что, наверное, более важно – морально: не могу я теперь жить в совке и слышать «жидовскую морду» от каждой ташкентской хабалки. Раньше мог, а теперь уже нет. Терпелка кончилась. Может, лучше ты со мной в Штаты поедешь? Кто тебе этот Боря в конце-то концов?

ИННА
Не пори ерунды. Я очень к тебе привязалась, но между тобой и ребёнком выберу сына (ведь он мне как сын) и даже на секунду не задумаюсь. Ну что ж, Лёва, ехай. В Америке ты развернешься, ведь это страна именно для таких, как ты: хитрых, честных и приземлённых. Меня другое волнует. Весь этот бред, что здесь Нинка орала, он имеет под собою хоть какие-то основания?

ЛЕВ
(пожимая плечами)
А хрен его знает! Мы – честные, хитрые и приземлённые – никакого мнения по этому поводу не имеем.

*****

Совместная отвальная Сергея и Лёвы опять в доме Инны (19 августа 1978 – суббота, за пять дней до настоящего отъезда). Разговор Инны и Лёвы.




РЕМАРКА ПЕРЕД РАЗГОВОРОМ


За эти несколько месяцев перед отъездом домашний и тихий Лёва неожиданно стал совершенно другим человеком. Во-первых, у нас на Типанова он практически не появлялся, пропадая всё время по каким-то тёмным еврейским делам неизвестно где. А когда всё-таки рок заносил его к нам на Московскую, Альтман был каким-то необычно неразговорчивым и, глядя в окно, размышлял о своём. Но накануне отъезда у Лёвы и Инны всё-таки состоялся их самый последний и самый важный для них разговор.


ИННА
Лёва, я всё понимаю: расстаться с Союзом – вообще не проблема, уехать из Питера – намного сложнее, но всё-таки можно, но как ты расстался со своей «Волгой» и её никелированным оленем? Вся жизнь псу под хвост?

ЛЕВ
«Волга» – это товар и я его продаю и никакой трагедии в этом не вижу.

ИННА
(с усмешкой)
За рубли? И кому же они нужны в стране жёлтого дьявола?

ЛЕВ
За доллары.

ИННА
То есть? А как ты их провезёшь через таможню?

ЛЕВ
Легко и просто. Неделю назад я оформил дарственную на Кацмана, а уже через месяц получу от Кацмана-старшего (его дяди) в Новом Йорке четыре тысячи долларов. И это очень и очень хорошие деньги за ржавый советский хлам. Даже за новую 23-ю редко кому удаётся выручить больше трёхи.

Гордо выпячивает цыплячью грудь.

 Лёва Альтман умеет делать дела и с этим трудно поспорить!

ИННА
А если дядя обманет?

ЛЕВ
Нет, он не осмелиться. Ведь гарантом этой сделки века (за долю в тридцать процентов) выступает Алик Гутман, он же Мистер Малой – главный брайтонский мафиози и гроза всех советских евреев. И ссорится с Аликом Кацман-старший не станет. Он же не враг самому себе.

ИННА
Да, чётко у вас всё налажено.

ЛЕВ
А как же иначе, Инуся? Ведь сейчас из совка эмигрируют тысячи не самых последних людей и это очень и очень серьёзный бизнес. А тебе больше скажу…

Оглядывается по сторонам и переходит на шёпот.

Заслав дольку Алику, я обеспечиваю свою безопасность уже в Союзе и никакие подонки, вроде банды Усвятцева или Монгола, меня здесь не тронут. Сориться с Аликом даже им не с руки. И знаешь, Инюсенька: даже за сраную Библиотеку Поэта я таки выручил свою пригоршню долларов. Я отдаю все свои пятьсот с лишним томов Саше Кушнеру, а его троюродная сестрица Белла отдаст по приезде мне и Малому четыреста долларов. Не бог весть какие, а деньги.

– И, стало быть, снова мафия в доле?

– А как же иначе?

– Да, хорошо быть Мистером Малым!

– До тех самых пор, пока тебя не пристрелят.

– Ты, я смотрю, уже мыслями полностью там – в Америке.

– А то! Надо вписаться, покуда пускают. Не в Израиль же ехать?

– Ну, это понятно, что не в Израиль. А по России душа не болит?

– Но, Инна, опять двадцать пять и за палтуса деньги!  Сама же минуту назад говорила: уехать из СССР – фигня. Бросить Россию – чуть-чуть посложнее, но, в принципе, тоже возможно. Порвать с Ленинградом – это как по живому резать, но люди же и без почки живут. Так буду жить-поживать с одной почкой, но на свободе.

****

Вторая отвальная Сергея Донатовича почти до мелочей напоминала первую. Даже набор гостей (включая и громогласного ВПЗРа, и Анну Петровну Бунину) был примерно таким же. Правда, не было Бродского, но зато появился Даниил Гранин, не побоявшийся прийти на это сомнительное сборище и тем подтвердить свою репутацию либерала.

Даниил Александрович не стал раздеваться и замер в прихожей, где его ошарашенно встретили Сергей, Лев Абрамович и, естественно, Инна. Все прочие гости толпились на отдалении, пожирая  глазами живого секретаря СП.

– Мне искренне жаль, Серёжа, – начал он разговор с главным виновником этого грустного праздника, – что вы всё-таки уезжаете.

– Можно подумать, – усмехнулся Довлатов, – что я это дело добровольно.

– Да, я всё понимаю, Сергей Донатович, – вздохнул живой почти классик, – и я буду последним, кто станет вас осуждать, но…

Живой классик вздохнул.  Безработный (и уже два года как бывший) член Союза журналистов какое-то время терпеливо дожидался ответа, а так и не дождавшись, неожиданно повысил голос.

– Что «но», Даниил Александрович? Я одиннадцать лет колочусь мордой о ваши заборы, о-дин-над-цать лет! И какой результат? Нулевой! Сколько мне ещё биться? Ещё десять лет? Двадцать? Тридцать? А сколько мне Господом веку отмеряно? Боюсь, что немного. Так что, так и сдохнуть в полнейшей безвестности?

– Спокойней, Серёжа, спокойней! – чуть жёстче ответил ему Даниил Александрович и огладил несуществующие усы. – Ведь я говорю, что я всё понимаю и буду последним, кто бросит в вас камень. Но мне, если честно, жаль, что у вас не хватило терпения. Понимаете, я воевал, вы, наверное, знаете, и хочу поделиться с вами такой вот окопной мудростью: самая непроглядная тьма – перед рассветом, самые страшные заморозки – перед оттепелью, а самое беспросветное отчаяние – за минуту до победы. Вы меня понимаете? Нынешнее положение дел не вечно. На самом верху назревают подспудные перемены, которые определённо пойдут на пользу и вам, и мне, и всем прочим мыслящим людям. Вы меня поняли, о чём я?

– Нет, Даниил Александрович, не понял, – скривился Сергей. – Не верю я в перемены. Он лет тридцать ещё будет шаркать и шамкать, а Россия – безостановочно гнить, хоть нос затыкай. Лично мне затыкать надоело и я решил перебраться на теневую сторону глобуса.

– Зря вы так, зря вы так, – с болью выдохнул Гранин. – Ну да ладно, ведь я к вам, собственно, на минутку. Ну что же, Сергей Донатович, ничуть не лукавя, желаю удачи и вам, и другу вашему Льву Абрамовичу. Последнему, как мне кажется, «на теневой стороне глобуса» будет легче, чем вам, человеку (я сейчас не о генах) чересчур русскому. Кто знает, Серёжа, кто знает, может ещё и свидимся. ТАМ, потому что дорога СЮДА вам отныне – к великому моему сожалению – заказана. А сейчас, извините, дела.

И здесь живой почти классик, пожав руку Сергею и сухо кивнув Льву Абрамовичу, покинул нашу трёхкомнатную, на которой я – не шутя – собираюсь установить такую вот мемориальную доску:

ЗДЕСЬ 19 АВГУСТА 1978 ГОДА ЦЕЛЫХ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ НАХОДИЛСЯ ВЫДАЮЩИЙСЯ РУССКО-СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ДАНИИЛ АЛЕКСАДРОВИЧ ГРАНИН (1919 – 2017).

****




Стихи ВПЗР, читаемые им на отвальной:



                Уезжает мой друг из Отечества,

                Уезжает из молодечество,

                Из желания всем доказать,

                Что не так уж привязан к земле,

                Что вспоила его и вскормила,

                Что не держат его ни отец и ни мать,

                Что не в этом, товарищи, сила…

****

Оригинал (бледноват! Разукрасить!)

Уезжает мой друг из Отечества,

Уезжает из молодечества,

Уезжает в иные миры,

Выходя из привычной игры.

Там за морем, за синим, за дальним,

Будет он не смешным, а печальным,

Будет он не своим, а чужим,

Уходящим под западный дым.

Будут там города и столицы,

Будут там незнакомые лица,

Будут там и покой, и уют,

Только песен его не споют.

Уезжает мой друг из Отечества,

Словно выбыл из человечества,

Словно канул в густую траву —

Я его никогда не зову.      



(Сделать и третью отвальную – в 2014 с кем-нибудь из друзей повзрослевшего Бори? Та же трёхкомнатная, тот же еле ходящий ВПЗР и неизбежная Анна Петровна Бунина и всё те же читаемые Великим Писателем Земли Русской стихи?)..



Сразу же после отвальной появляется Фрадкин и зовёт Инну замуж.


ПОСЛЕДУЮЩИЙ ДИАЛОГ

– Нет, Маркуша, не надо. Во-первых, Я слишком стара для тебя: тебе нужна молодуха лет сорока, а у меня со дня на день – климакс. Но даже не это самое страшное. Ты сам-то подумай, какая теперь между нами может быть любовь и морковь? Мы слишком близки для этого: то ли мама с сыном, то ли папа с дочкой, то ли брат с сестрой – и любой кекс между нами будет выглядеть чем-то противоестественным. А без кекса какая любовь и морковь? Духовная близость – это для народовольцев.

– Oh, my little wise woman!

– Да что чересчур часто – вздыхает Инна – меня стали величать wise и слишком редко – pretty. Издержки возраста! Ладно, хватит об этом. Ты мне лучше ответь: ты хоть понимаешь, что этот твой Франсуа Вийон, этот твой четырежды гениальный Ванечка, проживи он чуть-чуть подольше, тебя бы наверняка зарезал? Вы ты был единственным, кто знал этот страшный секрет.

– Понимаю, – кивнул профессор, – и именно из-за этого я выстрелил первым. Как там поют эти свехпопулярные у молодёжи «Жуки»?

                But Deniel was hot,  he drew first and shot
                And Rocky collapsed in the corner. 

В таком вот, Инуська, аксепте. Деталей не будет.

– О, Боже! – вздохнула Инна. – И ты это сделал, спасая себя?

– Отчасти себя, и отчасти – тебя. Ведь я очень хотел тебя обессмертить, хотя в результате  потратил волшебное средство на Кактуса.

– О, Боже! Ты так меня сильно любил? Даже в лагере?

– В лагере, кстати, особенно сильно. Одною тобою и выжил.

– А сейчас?

– Ну… время всё лечит.

– Молодец, что не врёшь. И – последняя порция правды: якобы зарезанный хулиганами бывший твой аспирант Иванов – это тоже… твоя работа?

– Без комментариев.

– О, Господи! Т. Е. ты хочешь сказать…

– Без комментариев. Ни подтверждений, ни опровержений не будет.

– О, Господи! Во что же ты превратился? И какое великое счастье, что я только не согласилась стать повторно твоею женой. Надеюсь, меня ты за это не грохнешь?

– Не говори ерунды! Я, скорее, себя замочу, чем тебя. Но сейчас лет на десять-пятнадцать исчезну: нужно сменить круг общения и раздобыть себе новые документы. Ведь мне по паспорту 77, а выгляжу я на полтинник. Не порядок. Нужно где-то надыбать другую ксиву, с тридцать пятым, желательно, годом рождения. Чем я сейчас и займусь.


(На этой встрече у Марка стальные коронки, на следующей – идеально-белые).


ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Этот труд под диктовку кота-долгожителя был мною закончен лет пять назад и благополучно забыт. Но на прошлой неделе я получил по почте более чем странную посылку: в ней был экземпляр набранной мною некогда рукописи, а в самом конце запинающимся почерком девяносто-с-чем-то-летней Инны была сделана вот такая приписка:



«В самом конце февраля скончался наш Кактус. Мы с Борей и Марком Давидовичем договорились скинуться и выкупили для него место на кладбище домашних животных. В середине июня, когда почва просохла, мы ещё раз все вместе скинулись и установили на его могилке небольшое мраморное надгробие с такой вот надписью:


                «КАКТУС
.                кот-долгожитель
                Январь 1947 – 23 февраля 2022»

Р. S. За несуразно огромную длительность жизни пришлось сунуть директору кладбища десять тысяч».