На пустой веранде возле пляжа

      Пятеро мужчин на пустой веранде
 или как пять экономических регионов дотанцевались до санитаров.


Сатирическое прочтение песни «На пустой веранде (Пятеро мужчин)» группы «Манго-Манго» (1987  ): причерноморская Новороссия, пять экономических регионов и санитары, приехавшие к пациентам, которые вообразили себе прекрасную даму.

На пустой веранде возле пляжа
Пять мужчин солидных танцевали.
Напевая хрипло и нестройно
Песню про несчастную любовь.

А напротив них сидела дама,
У неё в швейцарском банке деньги.
Чайки, удивлённые кричали,
Надрываясь пенился прибой.

Тихо подъезжали санитары,
Расставляли хитрые ловушки.
Ловко маскируясь меж фонтанов
Кипятили острые шприцы,
Кипятили острые шприцы...

Но не замечали санитара
Пять мужчин, танцующих свободно.
Прыгали, вертелись, кувыркались
Затая в душе мечту свою.

Дама оказалась вероломна,
Встала и тихонько удалилась
Пальмы одинокие торчали
И роняли палую листву.

Долго возмущались санитары,
Нарезая мелко лейкопластырь,
Друг на друга глядя с укоризной.
Вот что с нами делают девчонки,
Вот что с нами делают девчонки,
Вот что с нами делают девчонки...
Вот!
Нет!!!


Есть песни, которые слушают ради музыки, есть песни, которые слушают ради слов. А есть песни, которые спустя десятилетия внезапно обнаруживают в себе карту распада государства, геоэкономическую схему, международные отношения, военную операцию и инструкцию по применению лейкопластыря к трупу исторической целостности.

«На пустой веранде» группы «Манго-Манго» — как раз такой случай. В ней есть пять мужчин, дама с деньгами в швейцарском банке, санитары с хитрыми ловушками, кипячёные шприцы, пальмы, чайки и лейкопластырь. На первый взгляд — абсурдистская пляжная зарисовка, а на второй — готовый сценарий исторической катастрофы.

Разумеется, никто не утверждает, что авторы в 1987 году сидели над картой Юга Украины и Причерноморья, изучали экономическую географию и тайно шифровали будущие политические катастрофы. Это было бы слишком смелое предположение даже для человека, который обнаруживает мировую историю в форме ракушки.

Но в этом и прелесть символического анализа: можно не знать, что именно предвидел автор, зато с некоторым изумлением и восхищением обнаружить, что история умеет разыгрывать старые абсурдистские сюжеты — уже с бюджетом, вооружением и вполне реальными человеческими последствиями.


 


                Пустая веранда у пляжа

В предлагаемом прочтении пустая веранда возле пляжа — не просто декорация абсурдистской песни. Это причерноморская территория исторической Новороссии: побережье, порты, курорты, судостроительные центры, зерновые районы, торговые пути и выход к морю. Место, где сходились земля, море, транспорт, торговля и разные хозяйственные миры.

Веранда пустая не потому, что исчезла сама земля: песок, море, пальмы, чайки и прибой никуда не делись. Пустой она становится потому, что исчезает общее действие: люди больше не способны находиться рядом, разговаривать, танцевать, спорить и представлять общее будущее.
Территория осталась, география осталась, порты (пока ещё) остались. Но пространство совместности исчезло.

Карта не страдает от того, что люди перестали понимать друг друга: она вообще удивительно равнодушна к нашим идеологиям.





                Пять мужчин: пять регионов

На веранде танцуют пять мужчин. В нашей аллегории это не просто пять персонажей, а пять крупных экономических регионов, которые долго существовали в рамках единой производственной системы под названием бывшей УССР.

Первый мужчина — Донбасс. Уголь, металлургия, коксохимия, тяжёлое машиностроение. Регион, где промышленность была не декорацией к жизни, а одним из её главных организующих принципов. Здесь добывали уголь, плавили металл, производили оборудование и поддерживали производственные цепочки, уходившие далеко за пределы области.

Второй мужчина — Приднепровье. Железная руда, марганец, металлургия, энергетика, машиностроение. Кривбасс, Днепрогэс, заводы, инфраструктура, рассчитанная на взаимозависимость отраслей и территорий. Если Донбасс поставлял уголь и металл, Приднепровье было ещё одним мощнейшим узлом промышленной системы.

Третий мужчина — Северо-Восток. Харьков, Полтава, Сумы: машиностроение, наука, электроника, газ, химия, сельское хозяйство. Этот мужчина не только работал руками, но и умел читать техническую документацию. Иногда даже понимал, что станок, газопровод, электростанция и завод не существуют в отдельных вселенных.

Четвёртый мужчина — Центрально-Западный регион. Киев, административные функции, приборостроение, лёгкая промышленность, агропромышленный комплекс, пищевая переработка. Это мужчина, который мог объяснить остальным, что именно они делают, как это называется и почему всё происходящее требует срочного заседания.

Пятый мужчина — Юг и Причерноморье. Одесса, Николаев, Херсон, Крым: порты, морской транспорт, судостроение, курорты, орошаемое земледелие, виноградарство, зерно. Этот мужчина смотрел на море и знал, что география — это не только территория под ногами. Это ещё и торговые маршруты, порты, коридоры и возможность соединять разные экономические пространства.

Пять мужчин, пять специализаций, пять частей единого хозяйственного организма. В реальности экономических районов можно выделять больше или меньше, а состав территорий зависит от классификации. Но для аллегории важна сама идея: разные регионы были связаны общей системой производства, обмена, транспорта и управления — хотя их интересы и функции не совпадали полностью.

И вот эти пятеро танцуют. Что может пойти не так? Собственно, всё.



 

    Дама с деньгами: любовь, геополитика и банковская тайна

Тут появляется дама. Она прекрасна, загадочна, располагает финансовыми средствами и, судя по всему, не собирается объяснять мужчинам условия отношений.
В нашей интерпретации дама — Европейский союз как внешний центр экономического и политического притяжения. Швейцарский банк — символ денег, финансовой устойчивости и той разновидности независимости, при которой человек, предлагающий другим светлое будущее, предпочитает держать собственные средства в надёжном месте.

Образ, конечно, сатирический: Швейцарский банк не является доказательством тайных намерений ЕС, а Европейский союз — не одна загадочная женщина с единым характером. Но в аллегории всё устроено проще: дама олицетворяет привлекательность внешнего центра, способного предложить мужчинам иной вариант будущего.
   Каждый из пятерых смотрит на неё и видит что-то своё.

Донбасс может воображать рынки и гарантии сохранения промышленной жизни. Приднепровье — капитал, технологии и новые производственные связи. Северо-Восток — возможности для науки и модернизации. Центрально-Западный регион — институциональное и политическое сближение с Европой. Причерноморье — новые торговые маршруты и укрепление портовой роли.

Это не утверждение, что жители каждого региона действительно думали одинаково. Внутри каждой области существовали разные политические взгляды, экономические интересы и представления о будущем. Но символическая сцена позволяет увидеть общий механизм: внешний объект желания оказывается для разных участников совершенно разными обещаниями.

Дама одна, а фантазий пять, и... это уже первая комедия. Каждый думает, что выбирает собственное будущее, хотя никто не гарантировал, что эти пять будущих совместимы между собой. Дама, между тем, не обязана любить пятерых. Она может просто предлагать им разные условия сотрудничества, исходя из собственных интересов.

Международные отношения, как выясняется, не обязаны соответствовать правилам романтической мелодрамы. Какое разочарование для тех, кто рассчитывал на любовь до гроба!




        Психи на веранде: мечта о прекрасной даме

Здесь аллегория становится особенно жёсткой. Пятеро мужчин на пустой веранде — не просто пять регионов. Это пациенты сумасшедшего дома, которые вообразили себе возможность взаимности некоей прекрасной дамы, которой до них нет никакого дела.

Они танцуют, поют хрипло и нестройно песню о несчастной любви, прыгают, вертятся и кувыркаются. Им кажется, что дама смотрит на них, ждёт их, готова разделить с ними будущее. Они принимают собственную фантазию за взаимное чувство.

Но дама сидит напротив — с деньгами в швейцарском банке, она не танцует с ними, не обещает им ничего... Она просто наблюдает. И когда санитары подъезжают, она спокойно встаёт и тихонько удаляется.

В этом и заключается главная сатира песни: мужчины принимают собственную мечту за реальность, а чужое равнодушие — за знак особого расположения. Они готовы танцевать ради дамы, спорить из-за неё, разрушать отношения друг с другом и ждать от неё спасения.

Но дама не обязана любить пятерых и не обязана спасать их систему и разделять их представления о будущем. Она вообще может уйти, не объясняя причин.
И тогда остаётся пустая веранда, пальмы, чайки, прибой — и пять мужчин "на вязках" апод аминазином, которые ещё не поняли, что прекрасная дама существовала главным образом в их собственной голове.


 

             Взаимозависимость — не вечная гарантия

Пять регионов могли существовать в рамках общей системы, потому что были связаны производственными цепочками, энергетикой, транспортом, сырьём, рынками сбыта и административным управлением. Но взаимозависимость не равна политическому согласию.

Можно производить металл в одном регионе, перерабатывать его в другом, перевозить через третий и продавать через порт в четвёртом. Всё это создаёт мощные материальные связи. Однако из наличия железной дороги не следует, что пассажиры никогда не поссорятся. Из существования общего рынка не следует, что все участники одинаково понимают свои интересы. Из общей истории не следует, что у всех одинаковое представление о будущем.

Люди часто совершают одну и ту же ошибку: принимают привычное устройство мира за естественный закон мироздания.

Завод работает — значит, будет работать всегда. Поезд ходит — значит, будет ходить всегда. Порт принимает грузы — значит, никакие политические обстоятельства не способны изменить его роль. Регионы десятилетиями связаны между собой — значит, эти связи переживут любые конфликты.

Примерно так человек принимает собственный пульс за личную конституцию и начинает подозревать предательство (ЗРАДА!), когда сердце вдруг отказывается подчиняться его политическим убеждениям.

Но инфраструктура не обладает политической волей: оа не подписывает договоров о вечной дружбе, железнодорожная сеть не даёт клятвы верности, завод не голосует за сохранение единства а порт не гарантирует мир. Всё это создано людьми и существует лишь до тех пор, пока поддерживается определёнными условиями.

И вот пять мужчин продолжают танцевать, полагая, что музыка — это и есть гарантия их совместного будущего. А потом музыка меняется...





             Санитары: лечение как геополитическая доктрина

В песне появляются санитары. В нашем прочтении они приезжают не просто к пациентам, а к больным на голову психам — к тем, кто вообразил себе прекрасную даму, её любовь, её покровительство и её готовность разделить с ними будущее.
Санитары расставляют хитрые ловушки, маскируются между фонтанами (они вежливые люди, санитары-то...)  и кипятят острые шприцы.

В политической метафоре санитар — образ силы, которая вмешивается в происходящее под определённым обоснованием. В контексте нынешней войны это позволяет провести ассоциацию с российской так называемой специальной военной операцией.
   И здесь возникает мрачная игра слов.

Санитар — тот, кто должен заботиться о санитарном состоянии, помогать больным, предотвращать распространение болезни. Но в политической метафоре он легко превращается в человека, который сам определяет, кто болен, в чём состоит болезнь и какое лечение допустимо.

Достаточно объявить общество больным, государство — заражённым, политический выбор — симптомом, а собственное вмешательство — терапией. После этого насилие можно описывать языком медицинской необходимости.

Больной ведь не всегда понимает, что для него полезно. Но ведь если псих не понимает (по болезни), его приходится заставить. А если псих сопротивляется, сопротивление само становится дополнительным доказательством диагноза.

Данная советская лечебно-психиатрическая конструкция - идеальная. Она позволяет лечащему субъекту не проверять собственную правоту: любое возражение пациента можно истолковать как проявление болезни.
Но с другой стороны, есди человек реально психически болен и может оказаться социально опасным для рядом живущего - а что делать? В таком случае временное насилие - в интересах самого пациента, не правда ли? Иначе он ведь может и с жизнью попрощаться, когда приедут уже не санитары а совсем другие специалисты с более радикальными методами. Например, с ядерными инъекциями. И им хрен кто возразит: себе-то никто такого не желает.

Разумеется, это характеристика логики принудительного «лечения» в нашей аллегории, а не доказательство того, что песня была написана о войне или что её персонажи однозначно соответствуют конкретным участникам событий.
Но как сатирический образ санитар чрезвычайно выразителен, особенно если вспомнить, что санитар, в отличие от хирурга, не обязан оперировать. Иногда он всего лишь сопровождает пациента туда, куда тот не собирался идти.

  А если пациент возмущается, санитар может искренне удивиться: почему это больной не ценит заботу?
Но он же - психически болен и не способен адекватно оценивать реальность.


    Лейкопластырь на живом теле: как большевики клеили украинизацию

Лейкопластырь - образ не просто хозяйственных связей между регионами, которые не выдерживают политических разрывов, у него есть и другая, куда более зловещая роль. Это не повязка на рану и не попытка соединить то, что ещё живо. Это пластырь, которым пытались заклеить рот, переклеить память и сшить заново то, что никогда не было разорвано.

Пятеро мужчин на пустой веранде танцуют. Но в этой версии их танец начинается не в 1987-м, когда «Манго-Манго» сочинили песню. Он начинается в 1923-м, когда XII съезд РКП(б) объявил политику «коренизации», а украинские большевики тут же переименовали её в «украинизацию». И вот тут появляется лейкопластырь.

Первый мужчина — Донбасс — танцует и не понимает, почему его заставляют петь на языке, которого он не знает. В 1923 году на пленуме ЦК КП(б)У прямо признавали: «в школьном деле Украина успела в смысле украинизации — отстают Харьков и Донбасс». Отстают. Как будто украинизация — это не политика, а график сдачи норм. Донбасс и Харьков — русскоязычные, промышленные, пролетарские — не хотели «возвращаться к корням», потому что корни у них были свои. И тогда большевики достали лейкопластырь.

Второй мужчина — Приднепровье — танцует и чувствует, что пластырь наклеен поверх его языка. В 1925 году пленум ЦК КП(б)У принял резолюцию «О украинизации», которая должна была стать «инструментом завоевания большевиками украинского загала, ослабления национально-демократических сил». Завоевания. Ослабления. Лейкопластырь не лечит — он фиксирует. Он приклеивает человека к новой идентичности, как приклеивают этикетку к банке, чтобы никто не перепутал содержимое.

Третий мужчина — Северо-Восток — Харьков. Русский город. Город, который в 1919 году большевики сделали столицей УССР не потому, что он был украинским, а потому, что он был русским. Киев — колыбель украинской государственности, город Центральной Рады, город, где 22 января 1919 года был провозглашён Акт Злуки. Большевики панически боялись «национального духа Киева» и сознательно перенесли все органы власти на восток. Харьков стал столицей как временная наклейка на пробоину в судне. Лейкопластырь на месте, где должно было быть сердце. И этот город — русский по языку, по населению, по культуре — обязали стать витриной украинизации. В Харькове, по документам, 55 % школ подлежали украинизации, а число русских школ сокращалось. Лейкопластырь клеили на русский город, чтобы он выглядел украинским. Не потому, что он стал украинским. А потому, что так было надо.

Четвёртый мужчина — Центрально-Западный регион — танцует и не понимает, зачем его сшивают с теми, с кем он никогда не был разорван. Украинизация 1920-х была направлена не только внутрь УССР. Она должна была «нейтрализовать национально-освободительные стремления украинского народа и укрепить большевистскую власть». Западная Украина в то время находилась в составе Польши, Чехословакии и Румынии, но советская украинизация должна была создать магнит, центр притяжения, который перетянет западноукраинское население под советское влияние. Лейкопластырь наклеивали не на рану, а на границу. Он должен был показать: смотрите, у нас есть украинская культура, украинский язык, украинские школы — идите к нам. Пластырь как рекламный баннер.

Пятый мужчина — Юг и Причерноморье — Одесса, Николаев, Херсон. В Одессе, где большинство населения составляли русские, украинцы, евреи, греки, болгары, украинизация проводилась «особенно stark» — как «насильственное действие, типичное для буржуазной колониальной политики». Это не моя оценка. Это оценка исследователей, которые изучали, как большевики заставляли не-украинское население говорить, учиться и делопроизводить на украинском. Лейкопластырь на многонациональном городе. Он не прилипает к чужой коже. Он отдирается вместе с ней.

 И тогда санитары пришли за теми, кто его клеил. Украинская интеллигенция, которая помогала проводить украинизацию, будет практически уничтожена, а руководившие процессом — арестованы, расстреляны или сосланы. Пластырь отдерут вместе с кожей.

Это уже было. Харьков как "столица" — это самый яркий пример того, чем была украинизация. Русский город, назначенный столицей украинской республики, обязанный стать центром украинской культуры. В 1934 году столицу вернули в Киев. После Голодомора Сталин фактически поставил на колени всех "западенцев". Харьков остался «первой столицей» — городом, который был столицей не потому, что был "украинским", а потому, что большевикам нужно было место, где "украинскость" можно было контролировать. Лейкопластырь тогда вроде как сняли, а след остался.

Вот что такое украинизация 1920-х. Это не культурное возрождение, а административно-добровольный метод модификации этнокультурного облика населения. «Административно-добровольный» — замечательное словосочетание. Как добровольный призыв в армию, как добровольная явка с повинной. Лейкопластырь, который наклеивают добровольно, но почему-то под угрозой увольнения с работы, исключения из партии, лишения пайка.

Пятеро мужчин танцуют на пустой веранде. Музыка играет. Пластырь наклеен. Дама ушла. Санитары кипятят шприцы. А лейкопластырь, если отклеить или нарезать, оставляет след. И этот след — Харьков, который был русским городом и стал столицей украинской республики. След — Одесса, где украинизация была «насильственным действием». След — Донбасс, который «отставал» от украинизации, потому что не хотел. След — миллионы людей, которых пытались заклеить пластырем, чтобы они забыли, кто они.

Большевики с 1920-х годов проводили украинизацию как насильственную политику. Лейкопластырь не лечит: он скрывает. А когда его снимают, оказывается, что рана не только не зажила — она стала глубже. И тогда приходят санитары. И режут лейкопластырь на мелкие полоски, и смотрят друг на друга с укоризной: "Вот что с нами делают девчонки. Вот что с нами делают девчонки..."


 

                Вместо эпилога

Автор не утверждает, что группа «Манго-Манго» зашифровала в песне пять экономических районов, Европейский союз, войну и судьбу Причерноморья. Подобное утверждение потребовало бы доказательств, а при всей любви к абсурду не стоит конкурировать с ним на его собственной территории.

Он предлагает читателю эксперимент: посмотреть на песню так, словно она является зеркалом, в котором отражается не столько будущее, сколько человеческая способность раз за разом воспроизводить одни и те же ошибки.


Всё это можно прочитать как сатиру на историческую самоуверенность: сначала люди считают свои связи вечными, затем начинают принимать их за обузу, после чего обнаруживают, что разрушить систему гораздо легче, чем создать новую. А крыша-то уже улетела...
   А потом неизбежно приезжают санитары... Дама уходит, пять мужчин остаются "на вязках"...

Потому что человечество, похоже, не столько забывает историю, сколько каждый раз надеется, что в этот раз санитар окажется философом, а дама — благотворительницей.

https://www.youtube.com/watch?v=20iu25nAZtk