Не его дочь. Глава 6

Имя

Мне было девятнадцать, когда моё имя стало звучать громче, чем имя моего отца.
Я не искала славы. Я делала то, что делала: защищала, помогала, говорила правду. Но люди нуждались в символе, и я стала им — не потому, что хотела, а потому что не отказала. Как можно отказаться, когда деревня просит защитить от налётчиков? Как отказать, когда ребёнок потерялся в лесу, и все боятся идти? Как отказать, когда женщина приходит с синяком на лице и просит помощи — и ты видишь в ней маму?
Я видела в ней маму. Каждый раз.
Слава росла, как огонь, который ты не разжигал, но который перекинулся на твой дом. Люди говорили обо мне в тавернах, писали в городских листках, слагали — нет, не песни, истории. Простые, без гипербол: «Вот девушка, которая спасла караван». «Вот воительница, которая защитила деревню». «Вот та, которая сказала правду купцу и не побоялась последствий».
Я читала это и не узнавала себя. Я не была той, кого описывали — смелой, сильной, непоколебимой. Я была девочкой, которая боится темноты, потому что в темноте ей снится мама. Я была человеком, который просыпается ночью от крика, который слышит только она. Я была кем-то, кто каждый день выбирает — встать или не встать, и каждый день встаёт, не потому что хочет, а потому что нельзя не встать. Потому что если не ты — то кто?
И вот что странно: я ненавидела славу. Не потому, что она была тяжёлой — хотя и это тоже. А потому, что она напоминала мне о нём. О Рэймонде. О том, как горожане боготворили его, не зная, что он сделал. О том, как слава — это маска, за которой можно спрятать что угодно: жестокость, трусость, жадность. Я не хотела маски. Я хотела, чтобы люди видели меня — настоящую, со шрамами, с страхами, с темнотой, которая никуда не делась. Но людям не нужна настоящая. Им нужна героиня.
И я стала ею. Не потому, что притворялась — а потому что выбирала. Каждый день выбирала быть лучше, чем он. Быть той, кто остаётся. Быть той, кто не ударит. Быть той, кто скажет правду, даже когда правда горит в горле.
Четвёртым, кто пришёл, был Клаус — мальчишка, который прибился ко мне, когда мне было двадцать. Ему было четырнадцать, он был беспризорником — таким, каким была я. Он смотрел на меня с тем же выражением, с каким я когда-то смотрела на Гидеона: не восхищение, а голод. Голод по человеку, который видит тебя, а не проходит мимо.
Я взяла его. Не как ученика — как... не знаю. Как того, кого нельзя бросить. Он был дерзкий, шумный, нарушал всё, что я устанавливала, и я злилась, и кричала на него, и он убегал, и возвращался, и мы ругались снова, и однажды — я не помню, когда именно — я поняла, что он остался. Что он не ушёл. Что он вернулся не потому, что ему некуда идти, а потому что ему нужно было сюда, ко мне, в этот дом, где его ждали.
Это было самое непонятное чувство в моей жизни: осознание того, что кто-то вернулся.
Клаус был со мной три года. Потом ушёл — не сбежал, не исчез, а ушёл, как уходят взрослые: обнял, сказал «спасибо» и «я вернусь», и я стояла на пороге и смотрела ему вслед, и думала о маме, которая стояла так же и смотрела на уходящего отца. Но Клаус вернулся. Через полгода, с другой стороны света, с новыми шрамами и новой улыбкой, и сказал: «Я был везде. Нигде не лучше, чем здесь».
Я пустила его обратно. И не пожалела.