Д. Часть пятая. Глава пятая. 4

     Прошла неделя после памятного эфира, и город, ещё недавно задыхавшийся от страха и слухов, понемногу начал возвращаться к обычной жизни. Конечно, трещины, оставленные недавними событиями, не исчезли и вряд ли могли исчезнуть так скоро, но впереди забрезжила если не новая заря, то некое её предвестие. Анастас был помещён под стражу, и хотя его адвокаты уже вовсю твердили о «недостоверных доказательствах» и «давлении на психику», всем было ясно: он больше не вернётся к власти. А для некоторых участников этой драмы последствия только начинались, и одним из них был судья Добрякин.
     После того вечера у Драгуновых, когда всё, что казалось незыблемым, пошатнулось и пошло наперекосяк, судья жил как в тумане, не вполне понимая, спит он или бодрствует. Он плохо ел, осунулся и как-то быстро постарел, у него развилась беспокойная привычка оборачиваться на дверь, словно за ней уже стояли люди в форме и готовились предъявить обвинение по старому делу дочери Долежаева. Страх стал его постоянным спутником, а чувство вины – фоном, делавшим неразличимыми проходившие дни.
     Однажды вечером, после очередной бессонной ночи, он сидел в своём кабинете, тупо уставившись на телефон. Рука потянулась к трубке, пальцы набрали нужный номер машинально, по старой памяти. Он не планировал этого звонка, не готовился к нему, но что-то внутри – то ли малодушие, то ли, наоборот, последняя вспышка совести – толкнуло его на этот шаг.
     Гудки шли долго. Наконец на другом конце раздался знакомый, чуть сипловатый голос:
     – Да?
     – Олег Иванович, – сказал Добрякин, и сам удивился, как жалко прозвучал его голос. – Это я, Павел Афанасьевич.
     Повисла пауза. Он слышал в трубке тяжёлое, с присвистом, дыхание Долежаева, и оно пугало его больше любых слов.
     – Я слушаю, – коротко бросил Долежаев.
     – Олег Иванович, я... я хотел поговорить. Насчёт того дела. Ну, вы понимаете, какого.
     – Какого дела, Павел Афанасьевич? – Голос помощника мэра был ровным, почти бесцветным. – У меня много дел, они, к сожалению, имеют обыкновение накапливаться.
     Добрякин попытался сглотнуть – и не смог. Во рту пересохло.
     – Ну как же... – пробормотал он. – То самое, с Варей, с аварией. Я подумал, что вам следует знать, что Селезнёв приходил, спрашивал, и этот, молодой, лейтенант Смехов, тоже – они копают, Олег Иванович, и они могут докопаться.
     – До чего? – всё тем же ровным тоном спросил Долежаев.
     – До того, что вы приходили ко мне. Что мы... что я... – Добрякин запутался и замолчал, чувствуя, как по спине потянуло холодком.
     Долежаев тяжело молчал.
     – Павел Афанасьевич, – произнёс он наконец, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалось что-то живое – глухое, затаённое раздражение. – Вы сейчас звоните мне, чтобы предупредить, покаяться или узнать, буду ли я вас прикрывать?
     – Нет, я... я не то хотел сказать, – смутился судья. – Я просто... я не знаю, что мне делать, я не могу так больше, я не сплю, я...
     – Вы не спите, – перебил его Долежаев. – Вы не спите… Я, Павел Афанасьевич, тоже не сплю, и знаете почему? Потому что моя дочь мертва, её убили, и хуже всего – если бы я тогда не стал решать вопрос, если бы дал всему идти своим чередом, она была бы сейчас жива, возможно, не на свободе, возможно, смертельно обиделась бы на меня, но она была бы жива.
     Горло судьи пульсировало мелкими спазмами, слова отказывались выходить наружу.
     – Вы понимаете, о чём я говорю? – продолжал Долежаев, и теперь в его голосе слышалась не злость, а какая-то тупая усталость. – Вы понимаете, что всё это – и авария, и суд, и то, что мы с вами сделали, – всё это привело к её смерти? Может быть, убийца нашёл её именно потому, что она была сломлена, потому что она уже не могла защищаться, потому что мы с вами сломали её – вы, я, неважно… – мы.
     – Олег Иванович, я...
     – Не надо, – оборвал его Долежаев. – Я не хочу слышать ваши оправдания, я вообще ничего больше не хочу слышать. Вы спрашиваете, что вам делать? Отвечу: ничего, просто живите с этим, как живу я, как живут все вовлечённые в нашу историю.
     Он замолчал. Добрякин слышал, как в трубке что-то звякнуло – видимо, стакан о стол. Потом снова раздался голос, прозвучавший на этот раз тише и глуше:
     – Знаете, Павел Афанасьевич, мне не стоит вас ни в чём обвинять, у меня больше нет сил ни ненавидеть, ни мстить, ни даже презирать… Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, понимаете, всё – и вы, и я, и вся та грязь, которой мы обляпывались столько лет.
     – Что вы имеете в виду? – не понял Добрякин.
     – Я ухожу, – сказал Долежаев. – Уже ушёл, написал заявление по собственному. Мэр, конечно, сделал вид, что расстроен, но я видел, как он обрадовался – освободилось место, а он давно хотел посадить туда одного человека, так что всё сложилось как нельзя лучше. Я больше не помощник мэра, я теперь никто.
     Судья молчал, переваривая услышанное.
     – А вы? – спросил Долежаев. – Вы останетесь, продолжите судить, продолжите делать вид, что всё в порядке?
     – Я... я не знаю, – честно ответил Добрякин. – Я думал... может быть, тоже уйти.
     – Уходите, – коротко сказал Олег Иванович. – Вам станет легче, да и всем остальным тоже. По крайней мере, не будет соблазна снова прийти к вам с просьбой и не будет возможности снова всё испортить.
     Судья хотел что-то возразить, но не нашёлся с ответом. Долежаев был прав.
     – Олег Иванович, – сказал он тихо, – я... я не хотел, чтобы так вышло с Варей. Я правда не хотел.
     – Никто не хотел, – ответил Долежаев. – Только результат от этого не меняется: она мертва, а мы живы, вот и весь ребус.
     Он помолчал, потом добавил уже совсем другим тоном – деловитым, почти официальным:
     – Если у вас больше нет ко мне вопросов, Павел Афанасьевич, закончим, пожалуй, разговор, мне ещё надо собрать вещи, оформить бумаги, в общем, сами понимаете...
     – Да, конечно, – быстро сказал судья. – Конечно. Простите, что побеспокоил.
     – Ничего, – ответил Долежаев, и это короткое слово заставило Добрякина поёжиться. – Прощайте, Павел Афанасьевич. Не поминайте лихом.
     – Прощайте, Олег Иванович.
     Гудки. Короткие, равнодушные, окончательные.
     Добрякин медленно положил трубку. Руки у него дрожали. Он сидел в своём кресле, в своём кабинете, среди своих книг и бумаг, и чувствовал себя абсолютно, беспросветно пустым. Всё, что он делал, всё, чем жил, – всё это оказалось пылью, которую не было ни сил, ни желания разгребать.
     Через неделю, так и не найдя в себе сил ни на новую ложь, ни на открытое признание, он подал в отставку. Сослался на здоровье. Никто особо не удивился – возраст, давление, сердце. Проводили его вежливо, но без сожалений. Он собрал вещи, закрыл кабинет и уехал к двоюродной сестре в деревню. Там он часами сидел на берегу реки, смотрел на воду и думал. Иногда ему казалось, что течение уносит его прошлое. Иногда – что оно только приносит его обратно, ещё более мутным и тяжёлым.
     Олег Иванович уехал ещё раньше. Он продал квартиру, оформил документы и исчез из города так же незаметно, как и жил в нём последние годы. Никто не знал, куда он отправился. Говорили разное – кто-то слышал про север, кто-то про Дальний Восток, кто-то вообще не верил отъезду, и утверждал, что видел его на кладбище у могилы дочери. Но то были лишь слухи.