Течение

ТЕЧЕНИЕ


Тяжёлый, прожаренный за день солнцем Нуакшот встретил нас липким, неподвижным зноем. Наш контейнеровоз подходил к мавританскому берегу медленно, словно нехотя разрезая густую, маслянистую воду. К вечеру, когда багровое солнце лениво утонуло в океанской дымке, буксиры наконец подвели судно к причалу, а экипаж зафиксировал его швартовами.
Воздух ощущался настолько густым и липким, что казалось, его можно осязать кожей.
Порт дышал запахами раскалённого железа, дегтя, солёной ржавчины и какого-то особого, приторно-пряного африканского берега. Спасение от этой духоты можно было найти только в прохладе надстройки, в которой на полную мощность работал кондиционер.
Когда окончательно стемнело, и на небе высыпали крупные, неестественно яркие южные звёзды, мы со старпомом Александром Иванычем решили выбраться на корму.
— Ну что, Михалыч, — старпом тяжело отдувался, вытирал шею серым от пота полотенцем, — давай-ка лучше, чем в каюте сидеть, да в видик пялиться, на корму подадимся. Валера обещал там люстру организовать для ночной рыбалки.
Электромеханик Валера своё слово сдержал. Когда мы вышли на палубу, над самой водой уже покачивалась люстра. Мощная галогеновая лампа, подвешенная на длинном кабеле. Её резкий, желтоватый свет пробивал ночную океанскую толщу на несколько метров вглубь, создавая в воде дрожащий, иллюзорный полукруг.
Вода под люстрой казалась живым, шевелящимся супом. На глубине двух-трех метров, привлеченные ярким светом, плавали каракатицы. Они двигались странными, импульсивными рывками, похожие на полупрозрачные призрачные дирижабли с бахромой щупалец.
Александр Иваныч, хитро прищурившись, вытащил из прихваченной с собой сумочки охапку хитрых снастей.
— Гляди, что у меня есть. Кальмарницы! Настоящие, японские, с фосфорным покрытием, — показал он мне свои сокровища. — На них эти гады, как миленькие пойдут.
— И как с ними управляться? — поинтересовался я, разглядывая пластиковый цилиндр, усаженный по кругу венцом из мелких, острых безбородых крючков.
— Проще пареной репы, — хохотнул старпом, разматывая толстую леску. — Закидываешь её в самую гущу, прямо под люстру. Особо и дёргать не надо. Они сами на неё бросаются, думают, что это рыбешка светится. Главное, Михалыч, слабину не давать, когда тащить будешь. У них же костей нет, сорвутся в момент.
На корме уже вовсю хозяйничали матросы. Они подошли к делу более традиционно. Закинули донки с тяжелыми грузилами на самое дно, насадив на крючки куски сырого мяса.
— Клюёт, Василич! — негромко прикрикнул молодой матрос Колька, резко вздергивая руку.
Леска со свистом пошла вверх, и через секунду на палубу с глухим шлепком вывалилась серебристая, широкая рыбина, бешено заколотившая хвостом по настилу палубы.
— О, карась морской! — одобрительно отозвался боцман, прижимая рыбу тяжелым сапогом. — Хорош, грамм на семьсот вытянет. Нажарим сегодня, мужики!
Мы с чифом устроились чуть в стороне. Я размотал свою леску и опустил кальмарницу в воду. Снасть плавно пошла ко дну, мерцая бледным зеленоватым светом. Почти сразу я увидел, как от стаи каракатиц отделилась одна, самая крупная, и стремительно, словно маленькая торпеда, рванулась к наживке.
Рука почувствовала глухой, мягкий толчок, а затем леска натянулась, став упругой и тяжелой.
— Есть! — азартно крикнул я.
— Тащи, тащи, не останавливайся! — скомандовал Александр Иваныч, который уже вовсю вытягивал свою добычу.
Я стал быстро, перебирая пальцами, поднимать леску. Каракатица, почуяв неладное, отчаянно сопротивлялась. В воде вокруг неё внезапно расплылось густое чёрное облако. В свете люстры это выглядело жутковато, будто в глубине вод взорвалась чернильная бомба, скрыв от глаз хищника саму жертву.
Но снасть я держала крепко. Через мгновение перекинул скользкое существо через фальшборт. Каракатица напоследок глухо фыркнула и выпустила остатки чернил прямо на палубу.
— Но-но, аккуратнее, чернильная душа! — засмеялся старпом, сбрасывая свою добычу в пластиковое ведро. — Михалыч, ты ей в глаза не смотри, они гипнотизируют! – пошутил он.
На что боцман, увидев чернильное пятно на свежевыкрашенной палубе, только тихо сокрушался:
— Да как же я, Иваныч эту пакость завтра смою? Она же впитается так, что её только закрашивать придётся.
— Ерунда всё это, Кузьмич, — весело рассмеялся в ответ Александр Иванович. – Рейс у нас длинный и краски навалом. Зато как хорошо будет вечерком посидеть, да с пивком эту живность посмаковать.
— Да что её смаковать, — возразил боцман. – Это тебе не наш приморский кальмар. Тут мясо у этих тварей намного твёрже будет.
Рыбалка захватила нас полностью. В этом тёплом, липком полумраке, под монотонный гул судовых вспомогательных двигателей и лёгкие всплески волн о борт, было что-то первобытное.
Мы работали слаженно. Заброс, секундное ожидание, мягкий удар, натяжение лески. И очередное, веером распускающееся чернильное облако в воде.
Часа за два мы с чифом наполнили два больших строительных ведра до самых краев. Каракатицы копошились, шурша панцирями и тихонько пощёлкивая. Матросы со дна наловили примерно полведра отличных крупных карасей.
— Ну что, рыбачки, норму выполнили, пора и честь знать, — Александр Иваныч смотал леску и удовлетворенно оглядел наш улов. — Парни, вы как?
— Мы на камбуз, Иваныч! — отозвался боцман, поднимая ведро с рыбой. — Повариха уже спит, но мы сами управимся. Запах жареной рыбы мертвого поднимет, так что приходите через полчасика.
— Придём, обязательно придём, — пообещал я. — Только вот после того, как с этими головоногими разберемся.
Чтобы не злить судовую повариху Валентину Георгиевну, славившуюся своим крутым нравом и патологической любовью к чистоте на камбузе, мы с Александром Иванычем решили разделать каракатиц немедленно. Тащить эту скользкую, брызгающую чернилами массу на чистый камбуз утром было бы чистым самоубийством.
Разделка каракатиц оказалась делом тонким и грязным. Мы устроились за разделочным столом на камбузе, вооружившись острыми ножами.
— Учись, Михалыч, пока я жив, — старпом ловко перехватил скользкую тушку. — Сперва отсекаешь щупальца вместе с головой. Вот так, — продемонстрировал он, отсекая ловким ударом ножа щупальцы. — Глаза выкидываем, в них лопаться нечему, кроме гадости. Теперь поддеваешь ножом шкуру на мантии.
Серая, пятнистая кожа каракатицы снималась чулком, обнажая плотное, белоснежное мясо. Но самым сложным было вытащить так называемую «кость» — известковую подкожную пластину, служившую животному внутренним скелетом. Нужно было сделать аккуратный продольный надрез вдоль спины, не повредив внутренности, и пальцами вылущить эту твердую, похожую на плоскую лодочку пластину.
Через час работы наши руки были по локоть в черной жиже, но разделку мы завершили. Два ведра неопрятных монстров превратились в аккуратную горку чистейшего, матово-белого филе. Мы тщательно вымыли за собой столы, отдраили раковины и выкинули внутренности каракатиц за борт. Пусть ими их сородичи полакомятся. Зато камбуз сиял первозданной чистотой.
В столовой команды нас уже ждали. Матросы сдержали слово. На огромной чугунной сковороде шкворчали, источая умопомрачительный аромат, надрезанные по бокам морские караси, покрытые золотистой, хрустящей корочкой. Рядом запотело несколько банок холодного пива, которое в условиях этой африканской бани казалось божественным нектаром.
— Ну, за улов! — негромко мы звякнули банками.
Рыба оказалась великолепной. Нежное, сладковатое мясо таяло во рту. Мы ели, переговариваясь вполголоса, делясь впечатлениями от ночного лова. Усталость после вахты и рыбалки навалилась внезапно, тяжелая и сладкая. Допив пиво, мы с чифом поблагодарили парней и разошлись по каютам. Спал я без сновидений, оглушенный зноем и пережитыми эмоциями.


Утро ворвалось в иллюминатор ослепительным, раскалённым взрывом. Никакого намёка на рассветную прохладу. Африканское солнце сразу пошло в атаку, выжигая остатки ночной влаги.
Я поднялся пораньше, забрал из артелки упругие, вымытые до скрипа пласты белого мяса и принялся за работу. Острый шеф-нож пластовал филе каракатиц на тонкие, почти прозрачные дольки. Нарезанные полоски пересыпал крупной солью. Покончив с разделкой, промыл от соли слайды мяса, прихватил старую чистую простыню и поднялся на самую верхнюю, пеленгаторную палубу судна.
Здесь, на высоте, жара ощущалась ещё острее. На небе ни единого облачка, только бездонная, выцветшая от зноя синева неба. Металл палубы под подошвами шлёпанцев уже начинал припекать.
«К вечеру всё просохнет, — подумал я, аккуратно расправляя ткань простыни на палубе и раскладывая на неё ровными рядами влажные ломтики. — Под таким солнцем они моментально подсохнут и схватятся корочкой».
Закончив с раскладкой, я выпрямился, вытер пот со лба и подошёл к фальшборту.
Отсюда, сверху, Мавритания открывалась во всём своём диком, первозданном величии.
Перед глазами раскинулась невероятная картина. Океанская зыбь, зародившаяся где-то в середине Атлантики, катилась к суше исполинскими, плавными холмами. Эти огромные изумрудные валы воды двигались с величавой неторопливостью. Подползая к мелководью, они вздымались ещё выше, их закручивающиеся гребни вспыхивали на солнце жидким стеклом, а затем с грохотом обрушивались на побережье, рассыпаясь кипящей, ослепительно белой пеной.
Берег казался бесконечным. Ярко-жёлтый, почти золотой песок слепил глаза, контрастируя с глубокой бирюзой океана. В этом пейзаже было что-то гипнотическое. Вечный спор тяжёлой, мощной воды и неподвижной пустыни под безжалостным солнцем.
Вдруг моё внимание привлёк силуэт на пляже. По ярко-жёлтому песку, прямо у кромки прибоя, шёл абсолютно голый чёрный человек. Его кожа, отливающая на солнце антрацитовым блеском, резко выделялась на фоне золотых дюн. В руке он держал длинную палку. Человек шёл не торопясь, внимательно глядя себе под ноги. Время от времени он останавливался, ловким, точным движением что-то выковыривал палкой из песка, нагибался, поднимал добычу и бережно складывал её в холщовую сумку, висевшую через плечо. Что именно он там находил на безжизненном с виду пляже, рассмотреть с высоты палубы я не мог.
Любопытство разгорелось мгновенно. Что можно искать в раскалённом песке под прикрытием океанских валов?
По наружным трапам я спустился на главную палубу, а затем прошёл в грузовой офис, где второй механик с вахтенным помощником пили кофе.
— Мужики, я на берег ненадолго, — предупредил я их. — Гляну, что там местный абориген промышляет, да разомнусь немного.
— Давай, Михалыч, только кепочку не забудь надеть, а то смотри, как солнышко с утра припекает, — предупредил меня вахтенный помощник. — Да к обеду не опоздай, а то Валентина Георгиевна опять разоряться будет, что она сильно перерабатывает.
— Постараюсь, — заверил я вахтенного помощника и вышел на главную палубу.

Сойдя по трапу на бетонный причал и миновав портовую проходную, я наконец ступил на мягкий, податливый песок пляжа.
Сразу за бетонным забором порта мир, как будто, изменился.
Песок под ногами буквально ожил. Повсюду, куда ни кинь взгляд, копошились тысячи крошечных песчаных крабиков, размером чуть больше пятирублёвой монеты. При каждом моём шаге они устраивали забавную панику. Смешно перебирая лапками, веером разбегались в разные стороны и за доли секунды с ювелирной точностью ввинчивались задом в сухой песок, исчезая без следа.
Океанская волна зазывно, с мягким шуршанием накатывала на берег. Шелест прибоя манил, обещая избавление от липкой портовой духоты. Вода у берега смотрелась прозрачной, как хрусталь, и сквозь неё виднелось идеально чистое, ребристое песчаное дно. Воздух дрожал от зноя, и мне страшно, просто до безумия, захотелось искупаться.
Я быстро сбросил шлёпанцы, шорты и футболку, оставшись в одних плавках. Сделал несколько шагов по раскалённому золоту пляжа и с разбегу кинулся в тёплые, ласковые морские волны.


Вода оказалась потрясающей. Жидкое, парное золото, мгновенно смыло с тела соль, пот и усталость. Я заскользил вперёд, уверенными гребками разрезая водную гладь. Когда навстречу поднимался очередной огромный океанский вал, я задерживал дыхание и с наслаждением подныривал под его тяжёлое, зелёное брюхо, чувствуя над собой колоссальную, но послушную массу воды. С обратной стороны волны выныривал, отфыркиваясь от солёных брызг и грёб дальше.
Отплыв на довольно приличное расстояние от берега, прекратил грести и огляделся. Контейнеровоз у причала теперь казался уменьшенной копией самого себя, и я решил, что на сегодня хорошего понемножку. Пора возвращаться.
Я развернулся лицом к берегу, выбрал ориентиром приметную дюну и мощно заработал руками и ногами в стиле кроля. Проплыл минуту, другую. Запыхавшись, поднял голову, чтобы оценить расстояние, и замер от непонимания.
Берег не приблизился ни на метр. Более того, силуэт голого человека с палкой и здания порта стали как будто ещё меньше.
«Странно, — подумал я, списывая всё это на оптический обман из-за зыби. — Наверное, я расслабился».
Я собрался, задышал глубже и поплыл изо всех сил, вкладывая в каждый гребок всю свою силу. Вода бурлила под моими руками. Я грёб так, как не грёб, наверное, со времён юношеских соревнований. Сердце заколотилось в груди, лёгкие требовали воздуха, мышцы начали гореть от напряжения. Я пропахал воду минуты три без остановки и снова вскинул голову…
Неожиданно осознав, что меня уносило всё дальше и дальше от берега, я остановился и перестал грести.
Берег стремительно отдалялся, уходя назад, словно перрон от ускоряющегося поезда.
В этот момент внутри меня что-то с треском оборвалось. Животный, первобытный ужас ледяной иглой прошил сознание. Паника овладела мною мгновенно, парализуя разум и волю. Вода, которая ещё пять минут назад казалась ласковой и тёплой, вдруг превратилась в жидкого, безжалостного монстра, стремящегося утащить меня в бездну.
— Помогите! — попытался крикнуть я, но из горла вырвался лишь жалкий, сиплый хрип, мгновенно заглушённый шумом прибоя. Да и кто здесь меня мог услышать?
Я начал бешено, хаотично молотить руками по воде, теряя технику, глотая горькую, обжигающую солёную воду. Рассудок отключился, остался только слепой инстинкт выживания, заставляющий меня бессмысленно бороться с невидимой стеной. Силы таяли с катастрофической скоростью. Дыхание сбилось, в глазах замелькали тёмные мушки. Я понял, что ещё минута такой борьбы и я просто пойду ко дну от банального истощения сил.
«Стоп! Хватит! Замри!» — вдруг пробился сквозь панический хаос упрямый внутренний голос. Это прозвучал голос опыта, судовых инструктажей и рассказов старых моряков.
Тягуны. Отбойные течения. Рипы.
Вспышка понимания подействовала на меня, как ушат ледяной воды. Тут я понял, что попал в классическое отбойное течение. Узкий коридор, по которому масса пришедшей с валами воды на бешеной скорости возвращается обратно в океан. Бороться с ним в лоб, плывя к берегу — это чистейшее самоубийство. Его не выгребет даже олимпийский чемпион.
Я заставил себя расслабиться. Перестал молотить руками, перевернулся на спину и раскинул руки в стороны, глубоко вдыхая раскалённый воздух. Океан тут же подхватил моё обмякшее тело и понёс вдаль от берега.
Сейчас я уже сам позволил течению нести меня туда, куда оно стремилось — прочь от берега, в открытую Атлантику. Паника отступила, сменившись странным, звенящим фатализмом. Лёжа на воде, я смотрел в ярко-синее, безразличное небо, на котором по-прежнему не просматривалось ни единого облачка. Моё судно превратилось в игрушечную серую лодочку у причала. Меня несло со скоростью хорошего катера, но теперь я не тратил ни единого грамма энергии, восстанавливая сорванное дыхание и силы.
Минут через десять скорость движения заметно упала. Потоки воды вокруг меня перестали бурлить и пениться. Я почувствовал, что меня больше не тащит в океан. Отбойное течение потеряло свою силу, рассеявшись в глубокой воде. Ловушка открылась.
Перевернувшись на грудь, я не стал сразу плыть к берегу. Помня правила, я повернул направо и спокойно, экономя силы, проплыл метров сто вдоль береговой линии, полностью выходя из зоны действия невидимой подводной реки.
И только тогда повернул к суше.
Теперь океан будто помогал мне. Огромные пологие валы, под которые раньше приходилось подныривать, теперь подхватывали меня сзади и бережно несли на своих широких зелёных спинах прямо к золотому песку пляжа. Мне почти не приходилось прикладывать усилий. Я только слегка подрабатывал руками, удерживая направление.
Последняя большая волна подхватила меня, подняла над бурлящей пеной и с мягким грохотом выкинула на мелководье, буквально выкатив моё тело на влажный, тёплый песок.
Я лежал в полосе прибоя, уткнувшись лицом в мокрый берег. Вода лениво лизала мои ноги, но сил подняться уже не оставалось. Силы меня полностью покинули, мышцы дрожали от пережитого стресса и бешеного выброса адреналина.
Кое-как, помогая себе руками, я отполз повыше, туда, куда не доходил прибой.
Не знаю, сколько я так пролежал. Может, десять минут, а может, полчаса. Солнце безжалостно пекло спину, высушивая морскую соль, стягивающую кожу белым налётом.
Наконец я поднялся на ноги. С трудом удерживая равновесие на ватных ногах, медленно побрёл по песчаному пляжу обратно в сторону порта. Крошечные крабики, как и утром, с удивлением разбегались из-под моих ног, но теперь их суета вызывала у меня лишь слабую, усталую улыбку. Живой, обитаемый берег снова казался самым прекрасным местом на земле.
Недалеко от проходной я отыскал свою брошенную одежду, сиротливо лежавшую на песке. Кое-как натянул футболку и шорты, сунул ноги в шлёпанцы и двинулся к судну.
Когда я поднялся по трапу на родной, надёжный железный борт контейнеровоза, то оказалось, что в мире ничего не изменилось.
Из камбуза доносился аппетитный запах обеда, на пеленгаторной палубе под жарким солнцем мирно досыхали ломтики каракатиц. Никто на судне даже не догадывался, что ещё полчаса назад я балансировал на тонкой грани между жизнью и вечным покоем в синих водах Атлантики. Океан преподнёс мне суровый урок, который я запомнил на всю оставшуюся жизнь.

20.09.2026г.