Не его дочь. Глава 7

Призрак

Мне было двадцать три, когда он вернулся. Хотя «вернулся» — не то слово. Вернулся — это когда ты скучал, когда тебя ждали. А он просто пришёл. Как дождь посреди ярмарки: все бегают, кричат, а он льёт себе и льёт.
Я услышала его имя ещё до того, как увидела лицо. Город опять гудел. Сначала я подумала, что это как шесть лет назад… нет, ошиблась. Это было как одиннадцать лет назад, когда он ушёл и будто стёр себя из наших жизней. Рэймонд Великолепный. Рэймонд Щит Северных Врат. Герой. Толпа несла его по улицам, песни гремели, а я стояла у окна и слушала. И внутри поднималось что-то знакомое, но я никак не могла поймать, что именно. Не ненависть. Не ярость. Что-то тихое, липкое, как сырость в старом подвале. Готовность.
К чему я готовилась? К встрече? К разговору? К тому, чтобы наконец вывалить на него всё, что копила эти одиннадцать лет? Или к тому, чтобы просто посмотреть и понять: он никто. Обычный стареющий человек, который держится за громкое имя, потому что без него он — пустой мешок.
Он пришёл ко мне.
Я открыла дверь — и увидела его. Седина в висках. Шрам на щеке — новый, я такого не помнила. Он улыбнулся, и меня накрыло запахом: дорожный плащ, пот, железо. И на секунду, на одну проклятую секунду, мне снова было шесть лет. Я стояла в дверях и ждала, что он останется.
— Дочь, — сказал он.
Слово упало между нами, как монета на камень. Просто «дочь». Ни теплоты, ни раскаяния. Просто заявление. Будто он достал бумагу с печатью: «Это моё, и я пришёл забрать».
— Чего тебе нужно? — спросила я. Голос даже не дрогнул, а вот руки предательски похолодели.
Он объяснил. Быстро, деловито, будто торговался на рынке: слышал про мои дела, видел, как растёт моё имя, и решил, что мы должны быть вместе. «Отец и дочь — два героя. Представляешь, что это будет?» Представляла. Ещё как представляла. Представляла, как он будет стоять рядом, как люди начнут шептать: «Ну конечно, яблоко от яблони». Как всё, что я сделала — каждую бессонную ночь, каждую рану — припишут его крови, его воспитанию, его величию.
— Нет, — сказала я.
Он будто не услышал. Или не захотел слышать.
— Подумай, — сказал. — Я приду завтра.
И ушёл.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Руки тряслись. Не от страха, а от чего-то другого, чему я не знала названия. От злости, смешанной с усталостью. От понимания, что этот человек — тот, кто убил маму, кто бросил нас, кто не вспоминал обо мне одиннадцать лет, — теперь стоит передо мной и говорит «дочь», как будто имеет на это право. И хуже всего было то, что город, который аплодировал ему, который слагал о нём песни, тоже считал, что имеет.