Кровавая молодость

Первую морщину Елизавета обнаружила в тридцать восемь лет. Тонкая, едва различимая, похожая на трещину в дорогом фарфоре. Графиня заметила её утром, когда служанка расчёсывала ей волосы. Солнце проникало в спальню сквозь высокие окна, освещая тяжёлые бархатные занавеси, серебряные подсвечники и большое зеркало, доставленное в замок по приказу покойного мужа.

Елизавета велела служанке остановиться. Несколько минут она рассматривала своё отражение, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Потом приблизилась к зеркалу.
Морщина никуда не исчезла.
— Сколько тебе лет, Анна? — спросила графиня.
— Семнадцать, госпожа.
— Подойди.
Девушка послушно приблизилась. Елизавета взяла её за подбородок, повернула лицом к свету и долго разглядывала гладкую кожу. Ни одной складки. Ни одного пятна. Щёки упругие, шея белая, тонкая, словно выточенная из кости. Под кожей пульсировала молодая кровь, и от этого зрелища графиня почувствовала внезапную ненависть.
— Убирайся.
Анна поспешно поклонилась.
— И закрой ставни.

Когда дверь захлопнулась, Елизавета снова подошла к зеркалу. В полумраке морщина стала почти незаметной. Графиня провела по ней пальцем, пытаясь разгладить кожу, но та упрямо возвращалась на прежнее место.

Впервые в жизни она почувствовала себя смертной.
***
Старость прежде казалась Елизавете чем-то неприличным, чем-то, что случается с другими людьми. Она видела её в лицах крестьянок, в дрожащих руках прислуги, в согнутых спинах старых священников. Старость была уделом бедных, измученных тяжёлым трудом, тех, кому нечем было защититься от времени.
Графиня считала себя защищённой.
Её окружали дорогие ткани, благовония, вина, лучшие лекари и бесконечные уверения придворных в том, что годы лишь прибавляют ей красоты. Она верила им. Каждое утро начиналось с долгого туалета, каждое вечернее омовение сопровождалось настоями редких трав и маслами, привезёнными из далёких земель.
Теперь она знала, что всё это бесполезно.

Вскоре Елизавета обнаружила седой волос.
Она вырвала его с корнем и бросила в камин. На следующий день нашла ещё два. Через неделю — пять. По ночам графиня просыпалась и ощупывала лицо, шею, грудь, живот, проверяя, не появилась ли новая складка, не обвисла ли кожа, не изменились ли очертания тела.

Особенно страшными стали руки.
Когда-то она любовалась ими часами. Длинные пальцы, тонкие запястья, полупрозрачная кожа, под которой голубели жилки. Теперь ей чудилось, что эти жилки выступают всё сильнее. Суставы делаются крупнее. Ногти теряют блеск.

Однажды она заметила на тыльной стороне ладони маленькое коричневое пятно. Графиня велела привести лекаря. Старик осмотрел её руку, осторожно коснулся пятна и улыбнулся.
— Это естественно, ваша светлость.
Елизавета медленно подняла глаза.
— Что именно естественно?
— С возрастом кожа меняется.
Она долго смотрела на него.
— С возрастом?
Лекарь поклонился.
— Все мы подвластны времени.
Елизавета велела вывести его из комнаты, а через три дня старика нашли мёртвым в лесу.
***
Зимой в замке стало холоднее. Дрова горели круглые сутки. По утрам на внутренней стороне окон появлялся иней, а вода в серебряных кувшинах покрывалась тонкой ледяной коркой.
Елизавета почти перестала выходить из спальни.Она окружила себя зеркалами.
Большими и маленькими, серебряными, бронзовыми, венецианскими. Одни показывали её лицо при свете свечей, другие в утренней серости. Графиня переходила от одного к другому, пытаясь найти отражение, которое сохранило бы прежнюю красоту.
Иногда ей удавалось.
В полумраке, при удачном повороте головы, она снова видела женщину, которой была двадцать лет назад. Высокую, гордую, с тяжёлыми чёрными волосами и гладким лбом. Тогда сердце начинало биться быстрее, а в груди разливалось почти детское счастье. Но стоило приблизить свечу, как счастье исчезало. Морщины возвращались.

Однажды графиня разбила зеркало кулаком. Стекло разлетелось по полу, а из руки потекла кровь.
На шум прибежала Анна.
— Госпожа!
Девушка бросилась за полотенцем, но Елизавета остановила её.
Она смотрела на кровь.
Та была густой, яркой, живой. Красные капли скользили по пальцам и падали на белую ткань платья. Графиня вдруг подумала, что внутри её стареющего тела всё ещё течёт нечто молодое. Нечто, не знающее морщин.
Анна осторожно взяла её руку.
— Позвольте перевязать.
Елизавета посмотрела на девушку. Та случайно порезалась о стекло. На тонком пальце выступила маленькая красная капля. Две крови. Одинаковые на вид. И всё же одна принадлежала женщине, которую пожирало время, а другая, ещё не знавшей его власти.
***
Первой девушкой стала крестьянка из соседней деревни.

Её звали Катерина. Она пришла в замок наниматься прачкой, надеясь заработать денег для больной матери. Девушка была крепкой, румяной, с длинной русой косой. Когда её привели к графине, она низко поклонилась и поблагодарила за возможность служить. Елизавета долго смотрела на её шею.
Потом приказала приготовить купальню.

В тот вечер ванну наполнили не водой. Елизавета вошла в помещение в длинном белом халате. Возле стены стояли две служанки. Между ними на полу лежала Катерина.
Девушка ещё дышала. Графиня приказала всем выйти.
Когда дверь закрылась, она опустилась на колени возле мраморного борта и долго смотрела на тёмную поверхность. От жидкости поднимался слабый металлический запах, смешивавшийся с ароматом горячего воска.
Елизавета погрузила в неё руку. Кровь была тёплой.
Она медленно провела ладонью по лицу. Графиня закрыла глаза и представила, как чужая молодость проникает сквозь кожу, наполняет ткани, разглаживает складки, возвращает телу утраченную плотность.

Впервые за долгие месяцы она почувствовала облегчение. Утром ей показалось, что морщина возле глаза стала меньше. И этого оказалось достаточно.
***
Поначалу девушки исчезали редко. Одна в несколько месяцев. Потом одна в месяц. Затем чаще.

Елизавета находила оправдания каждому исчезновению. Одни служанки якобы сбегали, другие отправлялись к родственникам, третьи умирали от лихорадки. Крестьянские семьи боялись задавать вопросы. Замок принадлежал графине, а власть её рода простиралась далеко за пределы окрестных земель.
В купальне появились железные крюки.
Их вбили в каменные своды по приказу Елизаветы. Крюки соединялись цепями с деревянными балками, укреплёнными над ванной. Кузнецу объяснили, что приспособление необходимо для просушивания тяжёлых тканей.
Графиня больше не желала, чтобы кровь остывала. Она хотела чувствовать её тепло постоянно. Теперь девушек подвешивали над мраморной ванной, и кровь медленно стекала вниз, нарушая тёмную поверхность тяжёлыми каплями.
***
К сорока пяти годам Елизавета перестала узнавать себя по утрам.
Ночью ей снилась молодость. Она видела себя в бальном зале, освещённом сотнями свечей. Слышала музыку, ощущала прикосновение шёлкового платья, чувствовала на себе восхищённые взгляды мужчин. Во сне она была прекрасна, и эта красота казалась вечной, неоспоримой, такой же естественной, как воздух.
Пробуждение становилось пыткой.
Графиня открывала глаза и ощущала тяжесть собственного тела. По утрам болели суставы. Иногда немели пальцы. Под глазами появлялись тени, которые не удавалось скрыть даже самым дорогим порошком. Она ненавидела сон за то, что тот возвращал ей прошлое. И ненавидела утро за то, что оно отнимало его снова.

Однажды Елизавета заметила, что кожа на шее стала тоньше. Она долго стояла перед зеркалом, натягивая её пальцами, пытаясь представить, как будет выглядеть через десять лет. Потом через двадцать.
Воображение оказалось беспощадным.
Она увидела старуху.
Согнутую, с редкими седыми волосами, дряблыми щеками и бесцветными глазами. Старуху, которую слуги будут терпеливо одевать по утрам. Которой станут помогать подниматься по лестнице. Которую молодые мужчины будут приветствовать из уважения к титулу, а не из восхищения. Елизавета почувствовала тошноту. Её ужасала не сама смерть.

Смерть представлялась ей коротким мгновением, за которым не было ничего. Старость же обещала долгие годы унижения. Каждый день новое доказательство поражения.
Она могла приказать казнить человека.
Могла разорить целую деревню.
Могла заставить десятки слуг стоять на коленях.
Но не могла приказать собственной коже оставаться молодой.
***
В ту зиму в замок привезли восемь девушек.
Они прибыли из разных деревень, каждая с надеждой получить место служанки. Их разместили в восточном крыле, выдали чистое бельё и велели ждать распоряжений.
Анна, которой исполнилось двадцать четыре, помогала им устраиваться. Она давно знала, что происходит в западной купальне.
Знала о девушках, исчезавших за тяжёлыми дверями, о ночных криках, о запахе, который невозможно было вывести из камня. Иногда ей приходилось отмывать мраморные ступени, и она находила в щелях длинные волосы, обрывки ногтей и маленькие клочки ткани.
Анна боялась графиню. Но ещё сильнее она боялась уйти.
Слишком много знала. Слишком много видела. А однажды, когда Елизавета застала её плачущей возле купальни, графиня сказала:
— Ты думаешь, что лучше меня?
Анна молчала.
— Ты тоже состаришься. И однажды поймёшь, что я была права.
***
В ночь перед Рождеством Елизавета велела приготовить большую ванну.

За окнами бушевала метель. Ветер выл в башенных бойницах, срывал снег с крыш и швырял его в стены. Каменные коридоры замка были холодными, несмотря на горящие факелы. Из западного крыла доносился размеренный металлический стук.
Анна вошла в купальню последней.
Восемь девушек висели под сводами. Их тела были закреплены цепями над мраморной ванной. Некоторые уже не двигались. Другие едва заметно вздрагивали, когда холодный воздух касался обнажённой кожи. С длинных волос свисали тёмные пряди. По рукам, плечам и ногам тянулись красные дорожки, срывавшиеся вниз тяжёлыми каплями.

Ванна была почти полной. Елизавета стояла перед зеркалом.
На ней был белый халат, расшитый серебряными нитями. Волосы распущены, лицо тщательно напудрено. Но даже сквозь пудру проступали морщины, и графиня смотрела на них с такой ненавистью, будто перед ней находился смертельный враг.
— Оставь нас, — приказала она.
Анна не двинулась.
— Госпожа…
Елизавета повернула голову.
— Что?
— Они ещё живы.
Графиня посмотрела на девушек.
— Я знаю.
Анна почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Прошу вас…
— Ты хочешь, чтобы я стала старухой?
Вопрос прозвучал неожиданно спокойно. Анна растерялась.
— Нет, госпожа.
— Тогда почему мешаешь?
Елизавета подошла ближе.
— Ты думаешь, я не знаю, что обо мне говорят? Думаешь, я не вижу, как вы смотрите на меня? Вы ждёте. Все ждёте. Когда у меня выпадут зубы, когда согнётся спина, когда мои руки станут похожи на птичьи лапы. Вы будете шептаться за дверью, смеяться над моей походкой, над моим лицом. А потом я умру, и вы выбросите мои платья, откроете окна, чтобы выветрить мой запах, и станете рассказывать друг другу, какой жалкой я была в последние дни.
Анна заплакала.
— Никто так не думает.
— Лжёшь!
Елизавета ударила её по лицу. Анна упала на колени.
Графиня некоторое время смотрела на неё, затем отвернулась и медленно развязала пояс халата.
— Уходи.
***
Она погрузилась в ванну до подбородка. Кровь была тёплой. Густая жидкость обволакивала тело. Елизавета закрыла глаза и глубоко вдохнула. Сверху продолжали падать капли.
Она представляла, как молодость возвращается. Как разглаживается лоб. Как исчезают складки возле рта. Как кожа вновь становится упругой, а волосы тяжёлыми и блестящими.
***
Не успев далеко уйти, Анна услышала крик и бросилась обратно.

Дверь купальни была заперта. Изнутри доносились удары, плеск и прерывистое женское дыхание. Она звала графиню, дёргала ручку, пыталась выбить дверь плечом, но тяжёлое дерево не поддавалось.
Потом всё стихло.
Анна взяла ключ у старшего слуги. Когда дверь наконец открылась, купальня была пуста.

Девушки по-прежнему висели под сводами, неподвижные, бледные, похожие на восковые фигуры. Кровь продолжала падать в мраморную ванну.

Елизавета стояла посреди помещения. Совершенно обнажённая, покрытая красными потёками, она медленно поднималась из воды, опираясь на борта. Её чёрные волосы прилипли к спине. На плечах и груди блестели густые капли. Она была жива.
Но Анна не могла отвести взгляд от её лица.
Графиня состарилась.
Не на десять и не на двадцать лет. Её кожа свисала тяжёлыми складками, губы втянулись, обнажив дёсны, глаза глубоко запали в череп. Руки превратились в тонкие, покрытые пятнами конечности. Волосы побелели и выпадали целыми прядями.
Перед Анной стояла древняя старуха.

Елизавета подняла голову.
— Зеркало, — прохрипела она.
Анна не пошевелилась.
— Принеси зеркало.
Служанка медленно покачала головой.
Графиня сделала шаг.
— Я приказываю.
Но Анна продолжала стоять неподвижно.
Тогда Елизавета повернулась к большому зеркалу на стене. И увидела себя.

Несколько секунд она молчала. Потом коснулась щеки, провела пальцами по обвисшей коже, ощупала шею. Её рот открылся, но вместо крика вырвался тихий стон.
— Нет…
Она приблизилась к зеркалу.
— Нет. Нет, нет, нет…
Елизавета ударила стекло кулаком. Потом ещё.

Кровь потекла по зеркалу, оставляя длинные красные полосы. Графиня продолжала бить, пока не обессилела и не опустилась на колени.

Анна смотрела на неё. Впервые за многие годы она не испытывала страха. Только отвращение и жалость.
***
Графиню нашли на рассвете.

Она сидела возле разбитого зеркала, завернувшись в окровавленный халат. Когда слуги попытались поднять её, Елизавета начала кричать, требуя закрыть окна, погасить свечи и убрать все зеркала из замка. Она больше не позволяла никому видеть своё лицо.

Говорили, что старость пришла к ней за одну ночь. Что Господь наказал её за совершённые преступления. Что кровь невинных девушек превратилась в яд, отравивший тело.
***
Когда графиню наконец заперли в её собственном замке, она уже почти не вставала с постели. В комнате не было зеркал.

Окна заложили камнем, оставив небольшое отверстие для воздуха. Пищу передавали через узкий проём в двери. Елизавета лежала в темноте, ощупывая своё лицо и пытаясь вспомнить, какой была прежде. Но память постепенно предавала её.

Она помнила платья. Помнила драгоценности, балы, запах духов, прикосновения любовников. Помнила восхищённые взгляды и слова о её необыкновенной красоте.

А собственного лица вспомнить не могла. Стоило закрыть глаза, как перед ней возникала старуха.
С каждым днём эта старуха становилась всё страшнее.
Иногда Елизавета плакала. Иногда молилась. Иногда царапала ногтями каменные стены, пока из пальцев не начинала сочиться кровь. Она размазывала её по щекам. И ждала.
***
После смерти графини замок долго пустовал.

Купальню замуровали. Цепи сняли, мраморную ванну разбили, а каменные плиты несколько раз промыли известью. Но красные пятна продолжали проступать на стенах, особенно зимой, когда замок остывал и в коридорах появлялся иней.

Слуги рассказывали, что иногда по ночам из западного крыла доносится тихий звук падающих капель. Плеск воды. И медленные шаги босых ног по каменному полу.

Однажды новый смотритель замка решился вскрыть замурованную дверь.
Внутри не оказалось ни ванны, ни цепей, ни следов крови. Только большое зеркало, стоявшее у дальней стены.
А на стекле виднелись отпечатки ладоней.
Маленьких, женских.