Как английский язык решает, чья наука важнее

Представьте, что вы учёный. Вы годами изучаете свою тему, вы знаете её досконально. Вы сделали открытие — важное, нужное. И вот вы садитесь писать статью. Не на русском, не на немецком, не на китайском. На английском.

Потому что иначе её просто не опубликуют в научном мировом сообществе.Вроде бы ничего страшного — английский так английский. Но давайте копнём глубже.

Что происходит на самом деле?

Когда учёный из России, Бразилии, Японии или Египта пишет статью на английском, он делает это не на родном языке. Он тратит недели, а иногда и месяцы на то, чтобы правильно сформулировать мысль. Он борется с артиклями, временами, предлогами. Он нанимает переводчиков или редакторов, если есть деньги. Он не может выразить нюанс так, как сделал бы это на своём языке.

А теперь представьте его коллегу из Англии или США. Тот пишет на своём родном языке. Ему не нужно тратить силы на перевод. Он просто садится и пишет.

Уже здесь возникает неравенство. Но это только начало.

Дальше — хуже.

Когда статья попадает в журнал, её читают рецензенты. И часто — это носители английского. Они видят текст, написанный неидеально. Не потому, что наука плохая, а потому что человек не носитель. И у рецензента возникает подсознательное ощущение: «Что-то тут не так. Как-то это написано коряво. Наверное, и с исследованием что-то не то».

Это не злой умысел. Это человеческая психология. Мы все склонны доверять тому, что звучит гладко. Тому, что написано красиво и уверенно. А если текст спотыкается — мы невольно переносим это на содержание.

В результате статья либо отклоняется, либо её принимают, но с меньшим энтузиазмом. А иногда — просто не замечают. Потому что она не «звучит».

Что это значит для науки?

Получается, что ценность исследования определяется не только его качеством, но и языком, на котором оно написано. Точнее — тем, насколько этот язык родной для автора.

Учёные из англоязычных стран получают преимущество. Не потому, что они умнее. Не потому, что их наука лучше. А потому, что они родились в стране, где говорят на «правильном» языке.

А теперь самое важное. Это преимущество накапливается.

Эффект снежного кома

Статью англоязычного учёного приняли быстрее. Её чаще цитируют. У него выше рейтинг. Ему легче получить грант. Ему проще попасть в престижную лабораторию. Его приглашают на конференции. Его имя становится известным.

А учёный, который всю жизнь занимался наукой, остаётся в тени. Даже если его идеи были не хуже, а иногда и лучше.

И вот мы приходим к тому, с чего начали. Английский язык стал не просто средством общения, а фильтром, который отсеивает одних и возвышает других. Не по заслугам, а по паспорту и языку.

Почему это касается всех нас?

Может показаться, что это проблема только учёных. Но это не так. Наука — это основа нашего понимания мира. Лекарства, технологии, климат, экономика — всё это строится на исследованиях.

Когда мы теряем голоса учёных из неанглоязычных стран, мы теряем целые способы видеть мир. Мы теряем вопросы, которые они задают. Мы теряем решения, которые они могли бы предложить. Мы обедняем науку, оставляя в ней только тех, кто говорит на одном языке.

И это уже не про науку. Это про то, как язык становится инструментом власти. Как он решает, чьи мысли важны. Чьи — нет. И почему так быть не должно.

А теперь — политика. Без неё тут не обойтись

Всё, что я описала выше, — это не случайность и не «естественный ход вещей». Это прямое продолжение колониальной системы, только в новой упаковке.

Раньше Британия и другие европейские державы правили миром с помощью армий и флотов. Они захватывали территории, вывозили ресурсы, навязывали свои законы. Теперь времена другие. Прямая оккупация стала неприличной. Но механизмы господства никуда не делись. Они просто стали мягче, незаметнее. Язык — один из таких механизмов.

Подумайте сами. Кто определяет, какие журналы «престижные»? Кто решает, какие исследования «важные»? Кто сидит в редакциях, кто распределяет гранты, кто формирует повестку? В подавляющем большинстве — это люди из англоязычного мира. И они, сами того не желая, воспроизводят свою картину мира как единственно правильную.

Это и есть политика. Не в смысле «партии и выборы», а в смысле власти. Кто говорит — тот и определяет. Кто определяет — тот и правит. Английский язык в науке — это не «удобно для всех». Это инструмент, который закрепляет неравенство между странами и народами.

Вот главный политический вывод:

Пока наука говорит только на одном языке, она не может быть по-настоящему свободной и объективной. Потому что она смотрит на мир глазами одной части человечества. И эта часть — не самая большая, не самая древняя и уж точно не самая мудрая. Просто самая громкая. Потому что у неё микрофон.

Страны, которые хотят сохранить свой язык, должны иметь возможность развивать свою науку на равных условиях с англоязычными с ранами. Не правильно позволять английскому языку быть единственным пропуском в мир мировой науки. Иначе мы получаем мир, где наука — это не поиск истины, а клуб для тех, кто родился в правильной стране и говорит на правильном языке. А все остальные — просто «поставщики данных» для умных господ из Оксфорда и Гарварда.

Нам нужен многополярный мир в науке, как и в политике. Мир, где голос учёного из России, Китая, Индии, Африки или Латинской Америки звучит так же громко, как голос его коллеги из Лондона. Истина не имеет национальности и не должна иметь акцента.

А теперь — факты. Это не просто слова
 
Если кто-то думает, что я сгущаю краски, вот цифры. Учёные из неанглоязычных стран тратят на написание статьи в два раза больше времени, чем их коллеги из Англии или США. Их работы отклоняют в два с половиной раза чаще. А запросы на доработку из-за «плохого языка» приходят в двенадцать с половиной раз чаще. И 86% таких исследователей чувствуют, что они изначально в проигрышном положении по сравнению с носителями языка.
 
Это не абстрактная статистика. За ней стоят живые люди.
 
Пример первый: нобелевский лауреат, которого высмеивали за английский
 
Кэничи Фукуи — японский химик, получивший Нобелевскую премию в 1981 году. Казалось бы, выше признания не бывает. Но даже после этого над ним продолжали подтрунивать — не за науку, а за «неэлегантный» английский. Его формулировки считались «неуклюжими». Представьте: человек достиг вершины мировой науки, а о нем говорят как о человеке с угловатым английским, а не о том, что он открыл.
 
Пример второй: шаблонный отказ для «всех неанглоязычных»
 
Один российский учёный получил отказ из зарубежного журнала. В письме было сказано: «Вашу статью должен проверить носитель языка». Учёный ответил, что рукопись уже отредактирована профессионалами, и потратил на это немало денег. И тогда издатель признался: это шаблонное письмо для всех авторов за пределами англоязычного мира. Статью даже не читали. Отказали не потому, что она плохая, а потому, что автор — «оттуда». Тянется время, тратятся нервы ученого, а у кого то просто  «шаблон».
 
Пример третий: русское имя как приговор
 
Американский клиент отказался работать с редактором по имени Ирина. Он решил, что человек с русским именем не может быть носителем английского. А Ирина — преподаватель Колумбийского университета, один из лучших редакторов. Но её имя вызвало отторжение. . Это предвзятость в чистом виде: не важно, что ты знаешь и умеешь, важно, как тебя зовут и откуда ты. Это не исключение. Это отношение к носителям другого языка.
 
Что это значит
 
Все эти примеры — не случайность. Это система. Язык здесь работает как фильтр: он отсеивает одних и пропускает других. Не по заслугам, не по качеству науки, а по паспорту, имени и акценту. И это политика. Потому что тот, кто контролирует язык науки, контролирует и то, какие идеи станут «важными», а какие — нет.
 
Английский язык не просто помогает общаться. Он закрепляет неравенство. И пока мы делаем вид, что это «просто удобно для всех», носители английского языка будут выбирать ключевые направления развития науки и политики.