Осенний сад

Была та ранняя пора октября, когда осень, утомившись от золотого своего пиршества, начинает клониться к увяданию. Воздух, ещё недавно полный медовой теплоты, обретает особенную, чуть горьковатую свежесть, от которой у человека немолодого ноет сердце, а у молодого, сжимается с непонятною тоскою.

Я шёл просёлочною дорогою, что вела от села Ключи вверх, к старым помещичьим садам, давно уже заброшенным и одичавшим. Дорога была размокшая после недавних дождей. Колеи её блестели тускло, отражая небо, в котором не было ни единого просвета. По обочинам стояла полынь. Уже побуревшая, с поникшими метёлками, кое-где торчали кусты шиповника, унизанные красными ягодами, что всегда были мне почему-то неприятны в эту пору.

Я не помню, зачем я пошёл туда. Быть может, и не было у меня никакой цели. Человек, у которого на душе тяжело, часто идёт куда глаза глядят, лишь бы идти, лишь бы не сидеть на месте. Я шёл и смотрел, как постепенно мир вокруг меня становится другим. Поля оставались внизу, а наверх поднималось уже нечто иное, тенистое, старое, задумчивое.

Сад начался внезапно. Ещё минуту назад по обе стороны дороги был только бурьян да серая, вытоптанная скотиною земля, и вот уже над головою сомкнулись ветви, дорога потемнела, в лицо пахнуло сыростью, прелыми листьями и ни с чем не сравнимым запахом старого яблоневого сада.

Яблони были старые. Такие яблони, должно быть, помнят ещё прадедов наших. Стволы, чёрные от времени и от сырости, поросли седым мхом и лишаями, иные были дуплисты, иные — кривы, но все они жили, все они держались за эту землю цепкими, узловатыми корнями.

Ветви их, переплетясь между собою, образовали над дорогою нечто вроде свода. Сквозь этот свод едва проникал серый, неяркий свет октябрьского дня, отчего дорога казалась ещё темнее и глуше. Птиц не было слышно. В такую пору птицы уже улетели или попрятались, но и тех немногих, что остаются зимовать, я не слыхал. Тишина стояла такая, что мне становилось не по себе.

По обе стороны дороги, куда ни взгляни, лежали яблоки. Их было множество. Они лежали сплошным ковром, что земли под ними не было видно. Одни были ещё целы, другие раздавлены чьей-то ногой третьи сморщились и почернели, превратившись в нечто, лишь отдалённо напоминавшее яблоко. От этого множества стоял в воздухе густой, тяжёлый запах. Сладковатый и вместе с тем отталкивающий. Пахло уксусом, пахло тленом, пахло сладостью, которая была ни чем иным, как началом гниения.

Я поднял глаза.

Впереди, чуть в стороне от дороги, стояла яблоня, которая была непохожа на другие. Она была больше, старее, толще. Ствол поднимался из земли прямо и уверенно, как колонна, и разветвлялся высоко, раскинув во все стороны тяжёлые, узловатые ветви. Листья на ней, все ещё держались. Но были какие-то бурые, скрученные, опалённые, словно их коснулось что-то, от чего они умерли раньше своего срока.

На этой яблоне висел человек.

Я остановился.

Он висел спиною ко мне.

На нём было старое пальто. Руки висели вдоль тела. Ноги были вытянуты вниз, а на ногах были сапоги. Тяжёлые, мужицкие, с высокими голенищами.

Верёвка шла от шеи вверх, к ветке. Толстая, пеньковая, старая, посеревшая от времени.

Я стоял и смотрел.

Мне бы следовало ужаснуться, закричать, бежать. Но я сделал шаг вперёд.

Под ногами у меня захрустели яблоки. Запах усилился, стал резким и тошнотворным. Я не обратил на него внимания. Я шёл, как зачарованный, не отдавая себе отчёта в том, что делаю.

Я обошёл яблоню стараясь не задеть висящего, и вышел к нему спереди.

Он улыбался. Обыкновенная, спокойная, человеческая улыбка. Такая, какая бывает у человека, который сидит на крыльце тихим летним вечером и смотрит, как садится солнце за дальним лесом. Такая, какая бывает у человека, который сделал что-то трудное, долгое, мучительное и наконец отдохнул.

Ветер прошёл по саду.

Листья на дереве зашуршали. Один лист оторвался и полетел вниз. Он падал медленно, кружась. Я провожал его взглядом до самой земли.

И когда снова поднял глаза, петля на верёвке была пуста.

Верёвка висела, чуть покачиваясь, с раскрытою петлёю. Ветка выпрямилась. Яблоня стояла, как стояла, и ничего на ней не было, кроме бурого листа, застрявшего в развилке.