Горшечник

 ( По мотивам повести Вирсавии Мельник "Грязные руки" )

Вирсавия сидела на плоском камне у самой кромки воды и смотрела.
Река в этом месте обмелела — лето выдалось сухим, и вода отступила, обнажив илистое дно, коряги и серые пласты глины, которые обычно прятались под тёмной водой. Горшечник стоял по колено в жидкой грязи, спиной к ней, и копал. Не лопатой — руками. Запускал пальцы в берег, нащупывал что-то, вытаскивал комья, мял их в ладонях, нюхал. Некоторые отбрасывал. Некоторые откладывал на траву, в сторону.
Она не мешала. Она вообще старалась дышать тише. Ей было слегка за двадцать, она училась на врача и писала рассказы. А ещё она была Свидетелем Иеговы — и знала слова из Исаии, глава шестьдесят четыре, стих восьмой: «Но теперь, Иегова, ты — наш Отец. Мы — глина, а ты — наш горшечник, и все мы — дело твоих рук». Она читала их в собрании, повторяла дома, знала наизусть. И всё равно не понимала. Не умом — умом она как раз понимала. Не понимала нутром. Не понимала, как это — быть глиной. Не сопротивляться. Не выбирать. Просто быть в чьих-то руках и ждать, чем ты станешь.
Она хотела увидеть.
Она попросила его об этом неделю назад. Нашла мастерскую на окраине — случайно, по горшкам, сушившимся на верёвке. Постучала. Открыла жена — Нина, в фартуке, с мукой на руках. Вирсавия сказала, что пишет, что хочет понять, что не купить, а посмотреть. Нина улыбнулась и позвала к столу. Муж её, Пётр, сидел молча, смотрел в окно. Но слушал. А потом посмотрел на жену, та чуть кивнула — и он сказал: приходи в пять. Утром. На реку.
И вот она сидела на камне.
Прошло, наверное, полчаса. Может, час. Пётр копался молча. Один раз он выпрямился, посмотрел на неё. Долго. Потом вернулся к работе.
Когда мешок наполнился, он вышел из воды. Ноги были в грязи. Он не вытирал их. Просто обул сапоги. Взвалил мешок на плечо. И пошёл обратно. Она — за ним.
В мастерской он вывалил глину на пол. Не на стол — на пол, на старую клеёнку. Сел рядом на корточки. И начал перебирать.
Вирсавия стояла у двери. Он не сказал «садись». Она не села. Просто стояла и смотрела.
Он разминал комья пальцами. Убирал листья, веточки, камешки. Иногда подносил глину к лицу и нюхал. Один раз лизнул.
— Почему вы её нюхаете? — спросила она.
Он не поднял головы.
— Пахнет, — сказал он. — Если пахнет болотом — не годится. Если пахнет землёй — годится.
— А на вкус?
— Если песок — плохо. Если жирная — хорошо.
Он отложил очередной ком. Этот был гладкий, серый, влажный.
— Вот, — сказал он. — Эта пойдёт.
Она не спросила, куда пойдёт. Он не объяснил.
Дальше он взял ведро и пошёл к колодцу. Она осталась в мастерской. Ждала. Он вернулся, налил воду в таз и начал отмывать глину. Промывал, сливал, снова промывал. Вода стекала по его рукам, тёмная, мутная. Он не вытирал их. Просто стряхивал. Потом снова наклонялся над тазом.
Вирсавия смотрела на его руки. Она видела такие руки в анатомичке. Только там они были неподвижны. Здесь — жили. Пальцы двигались медленно, уверенно, без суеты. Он не разговаривал. Он вообще, кажется, забыл о ней. Она не обижалась. Она понимала: так надо.
— Вы всегда так делаете? — спросила она, когда он закончил с водой.
— Как?
— Ну… сначала река. Потом колодец. Потом руки.
— Иначе не получится, — сказал он. — Глина должна быть чистой.
Он помолчал. Потом добавил:
— Если в ней мусор — она треснет.
Вирсавия ничего не ответила. Она подумала о тех, кого видела в больнице. О детях из детского дома — с грязными руками, в стоптанных ботинках, с глазами, которые уже никого не ждали. О грязных руках, которые тянулись к ним — и не всегда с добром. И о других руках — тоже грязных, в мозолях, в земле, в работе, — которые мыли, кормили, лепили. Она видела и тех, и других. И знала, что не всегда по рукам можно понять, кто перед тобой.
— Можно я сяду? — спросила она.
— Садись.
Она села на табурет у стены. Он взял кусок глины и положил на круг. Круг завертелся. И она замерла.
Потому что никогда не видела, как это происходит. Как из бесформенного кома рождается форма. Как глина тянется вверх, будто сама. Как пальцы не лепят — а освобождают. Она не могла поймать момент, когда это случилось. Казалось, кувшин уже был внутри. А он просто убирал лишнее.
Она сидела тихо. Не крутилась под ногами. Иногда спрашивала. Он отвечал. Коротко. Без охоты. Но отвечал.
— Почему вы не смотрите на меня? — спросила она один раз.
— Смотрю, — сказал он. — Только не глазами.
Она не поняла. Но не переспросила. Потому что он уже наклонился над кругом. И глина снова начала двигаться.
Прошло, наверное, часа два. Может, три. Она не считала. Он сделал три кувшина. Один поставил на полку. Второй отставил в сторону — кривой, поведённый. Третий размял обратно. Прямо так, целый. Она охнула.
— Зачем?
— Кривой, — сказал он. — Если оставить — треснет.
— Жалко.
— Жалеть нечего.
Она замолчала. Он снова начал вытягивать. Из того же кома. Из той же глины. И она смотрела.
Когда она вышла из мастерской, уже темнело. Нина ждала её на крыльце. С чашкой чая. Протянула.
— Ну как? — спросила она.
— Не знаю, — сказала Вирсавия. — Я ещё не поняла.
— Это хорошо, — кивнула Нина. — Если сразу понять — значит, не поняла.
Она не объяснила. Вирсавия не переспросила.
Она села в машину. Посмотрела на свои руки. Обычные. Молодые. Ни морщин, ни трещин. Гладкие. И подумала: «Я ещё не работала. Я ещё ничего не сделала. Я только учусь».
Она ехала домой. Дорога была длинной. За окном тянулись поля, тёмные, пустые. Иногда мелькали огни — далёкие, чужие. Она не включала радио. Не молилась. Не плакала. Просто ехала. И в этой тишине, в этом однообразном мелькании столбов и деревьев, что-то начинало шевелиться внутри. Не мысль. Не решение. Что-то до слов. Как глина, которая ещё не знает, чем станет.
Она проехала поворот. Потом ещё один. Потом ещё. Город приближался, но она не торопилась. Ей было хорошо в этой дороге. В этой пустоте. В этом ничегонедумании.
Только когда она зашла домой, когда закрыла за собой дверь и в квартире стало совсем тихо, — только тогда она подошла к столу. Открыла ноутбук. Белый экран. Курсор мигал.
Она положила руки на клавиатуру. Долго смотрела на мигающий курсор. Потом набрала два слова:
Грязные руки
А потом начала писать. И писала всю ночь.
Слова шли легко, будто кто-то диктовал их ей на ухо. Она не думала. Не выбирала. Просто — записывала. Глина. Руки. Пётр. Нина. Кувшины. Треснувший. Размятый. Свет.
К третьему часу глаза начали слипаться. Буквы расплывались. Она откинулась на спинку стула. На минуту. Только на минуту. И не заметила, как уснула.

Она стояла у реки. Той же самой. Но вода была другой. Не мутной. Не обмелевшей. Чёрной. Глубокой. И в этой черноте отражались звёзды. Не одна. Не две. Все. Вся вселенная. И река была не рекой, а небом. А небо — не небом, а чем-то большим. Чем-то, что она не могла назвать.
Горшечник сидел на камне. Не Пётр. Другой. Она не видела его лица. Но знала, что это он. Тот, о ком она читала у Исаии. Тот, кто лепит.
— Подойди, — сказал он.
Она подошла. Села рядом. На камень. Такой же плоский. Такой же тёплый. Она смотрела на его руки. Они были в глине. Серой. Живой. И в этой глине отражались звёзды. Не одна. Не две. Все. Вся вселенная была в его ладонях. И он лепил из неё. Не кувшин. Не горшок. Что-то другое. Она не понимала что. Но чувствовала, что это — важно.
— Ты хочешь спросить, — сказал он.
— Да.
— Спрашивай.
Она молчала. Смотрела на воду. На звёзды. На его руки. Потом сказала:
— Почему одни — трескаются? А другие — нет?
Он не ответил сразу. Он поднял ком глины. Посмотрел на него. Потом опустил в воду. Глина растворилась. Стала водой. Стала землёй. Стала ничем.
— Все трескаются, — сказал он. — Рано или поздно. Вопрос не в этом. Вопрос — что остаётся. Если внутри пустота — остаётся черепок. Если внутри свет — остаётся свет.
Она посмотрела на него. И вдруг увидела. Не глазами — сердцем. За его спиной стояли ангелы. Не такие, как на картинках. Без крыльев. Без золота. Просто — люди. Много. Все, кого она знала. Кто умер. Кто жил. Кто страдал. Они стояли и смотрели. Молча. И в их глазах был тот же свет. Тот самый. Который остаётся.
— Они тоже глина? — спросила она.
— Все — глина, — сказал он. — И ты. И я. И те, кто тебя обидел. И те, кого обидела ты. Разница только в том, что одни соглашаются быть в руках. А другие — выскальзывают.
Она смотрела на его руки. И что-то в её памяти — не мысль, а глухое, давнее, из детства — начало подниматься. Слова из собрания. Из книги. Из тех, что она читала много раз, но не слышала. «Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть». Она не помнила, откуда это. Но помнила, что это — о нём. О том, кто рядом. О том, кто лепит.
— Ты — Мастер? — спросила она. — Тот, через кого?
Он не ответил. Он только улыбнулся. И в этой улыбке было столько тепла, что она почувствовала: да. Это он. Не Отец. Отец — дальше. За ним. За звёздами. За рекой. А он — здесь. Рядом. Тот, кто делал. Тот, кто лепил. Тот, кто был первым. До всего. Раньше всех. И через кого всё.
— Я — сын, — сказал он. — А Он — Отец. Он задумал. Я — сделал. Мы вместе. Всегда.
Она замолчала. Смотрела на воду. Звёзды качались. Река дышала. Она чувствовала, как что-то внутри неё — то, что она прятала годами, — начинает двигаться. Медленно. Как глина на круге. Как вода в реке. Как свет в темноте.
— А если я выскользну? — спросила она.
— Тогда ты останешься тем, чем была. Комом. Ты не станешь ничем. Ты просто — будешь лежать. И ждать. Пока тебя не подберут. Или пока не высохнешь.
— А если не выскользну?
— Тогда ты станешь тем, чем должна. Не тем, чем хочешь. Тем, чем должна. И это будет больно. Потому что форма — это всегда боль. Но это будет правильно. Потому что руки знают.
Она смотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Можно я останусь? Просто посижу. Посмотрю.
Он не ответил. Он просто продолжил лепить. А она — осталась. На камне. У воды. Под звёздами. И в какой-то момент поняла, что больше не хочет уходить. Потому что здесь — тихо. Потому что здесь — она. Потому что здесь — он.

Она проснулась от того, что локоть соскользнул со стола. За окном светало. Небо было серым. Потом розовым. Потом золотым. Курсор мигал на том же месте. Она посмотрела на экран. «Грязные руки». Незаконченный абзац. Она дописала его. Потом ещё один. Потом ещё.
Она не помнила, что ей снилось. Только чувство. Тёплое. Как глина в руках. Как свет в глазах. Как что-то, что остаётся.
Она сохранила файл. Встала. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Посмотрела в окно. Там, за домами, за полями, за горизонтом, было небо. Такое же, как во сне. Только светлее. И она поняла, что напишет ещё. Не потому что надо. Не потому что кто-то ждёт. А потому что не может иначе.
Она вернулась к столу. Села. Положила руки на клавиатуру. И продолжила писать.

КОНЕЦ