Земное и небесное. Глава 5
Молчи, прошу, не смей меня будить,
О, в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать — удел завидный…
Отрадно спать, отрадней камнем быть.
Микеланджело Буонарроти
Глава пятая
I
Весна в этом году выдалась слишком поздней. В старом парке до конца марта чернеющими пластами лежал сырой снег. Изгнившая листва всё чаще проступала сквозь ширившиеся колодцы заснеженного полотна. Лишь с начала апреля с пустынной горушки тихо зажурчали ручьи. Зазеленела черёмуха. В небе показались первые скворцы и жаворонки.
Кто-то вбил в парковые клёны деревянные желобки. Однако вёдер под ними так никто и не видел. Долго падали капли кленового сока на землю. Вскоре дворник обломал желобки, и о них быстро забыли. К тому же, в это время в парке принялись устанавливать первые лежаки и шезлонги.
Елизавета после короткой прогулки по парку вошла в коридор, мягко притворив за собой дверь. Тут же нервно щёлкнул замок, и из комнаты, что когда-то была кабинетом отца, показалась растрёпанная Зинаида Ивановна в распахнутом ситцевом халате.
— Лизавета Андреевна, это ваши девочки свет оставили? По ночам горит.
Елизавета устало вздохнула.
— Девочки мои всегда ложатся рано.
— Уж так ли оно… Вставали ночью в уборную — да и не погасили. То-то и оно.
Елизавета закрыла глаза.
— Зинаида Ивановна, девочки у меня аккуратные, знают цену копейке. Хорошо, я их спрошу.
— А они-то вам всё и скажут… Ну ладно. Я ж просто предупредила, по-соседски — бросила Зинаида Ивановна и захлопнула дверь.
Елизавета пошла дальше; из-за спины до неё донеслись приглушённые возгласы:
— Домовладелица наша никак не уймётся. Привыкла по-старому жить…
На общей кухне в раковине плескалась мутная вода; пахло керосином, со стола редкими ударами капало из-под тазика.
Приглядевшись, она сразу увидела свой половник. Он лежал в эмалированном ведре в холодном борще. На кухне никого не было. Лишь по коридору и кухне бегал соседский мальчишка. Замахнувшись тряпкой, он то ли случайно, то ли нарочно чиркнул по чьей-то сушащейся ночной сорочке, оставив на ней грязную полосу.
— А ну прекрати! — резко сказала она и тотчас же одёрнула себя: «Не кричи на чужих детей». Затем вытащила половник и стала его тщательно мыть. Неловко взяв стоявший рядом чайник, она обожглась. Обведя кухню влажными глазами, она перехватила его за рукоять и окатила испачканный половник. Отмыв его, она села на табурет и перевела дух.
Оглядев кухню, Елизавета бессмысленно тронула занавеску. Палец жгло. Она бессильно опустила голову на руки и вздохнула. В коридоре хлопнули дверью.
Поспешно поднявшись, она сняла со спинки стула кухонное полотенце, быстро протёрла половник и пошла к себе.
В коридоре на миг коснулась ладонью дверного косяка своей комнаты, коротко шепнула: «Держись», — и невольно улыбнулась этой привычке разговаривать с домом.
Елизавета вошла в гостиную. Взглянула на спаленку девочек, затем на Егора Александровича — и всё случившееся стало в ней отходить. Только смоченный холодной водой палец больно пульсировал.
С дивана соскочил бело-рыжий кот, названный Тихоном по просьбе отца. Елизавета наклонилась и почесала ему шею.
— Елизавета Андреевна, я к вам ненадолго. — Егор Александрович при её входе поднялся со стула.
— Дела? В редакцию? — Елизавета продолжала поглаживать громко мурлыкающего кота.
— Да. Общее собрание, кажется… Вынужден присутствовать.
Выпустив в коридор замяукавшего Тихона, Елизавета подошла к дивану и стала собирать разбросанные на нём тетради. После той, ноябрьской поездки в колхоз, что-то переменилось между ней и Егором Александровичем, остыло. Неужели он узнал про её связь? Или что-то прочитал на её лице? Но теперь они разговаривали так, словно двери были открыты… Она даже не видела ни одной его новой статьи. А раньше он с такой милой застенчивостью читал ей свои сказки, рассказы, стихи...
А в последний раз, когда он дочитал ей и девочкам сказку об ангорском коте, на его вопрос о том, что она видит в ней, она ответила, уже оставшись с ним наедине, что в этой сказке она ощущает одиночество и уют. Она почувствовала, что он не ответит, что любой его ответ будет лишним, бесцветным… Так оно и случилось.
— Я пришёл узнать, как у ваших девочек обстоят дела. На слу… на работе у меня стало чуть меньше дел. И я подумал… может, возобновить наши занятия? Раз в неделю.
Смахнув с носа очки, Егор Александрович принялся их тщательно вытирать вынутым из кармана платком. Елизавета, наблюдая за ним, насторожилась:
— Девочки всегда вам рады. Как и я. Главное, чтобы это не помешало вашей работе. Да, чему же вы посвятите занятия?
Егор Александрович продолжал с силой протирать линзы очков:
— Сначала я проверю общую успеваемость… В том, что сам знаю. А так… Наверное, литература.
— Вы ещё не придумали?
— Я вот думал сейчас…
Елизавета заметила в буфете небольшой свёрток. Тут же отложив собранные в стопку тетради, она направилась к нему.
— Что это?
— Где? — Егор Александрович растерянно обернулся.
— Вот. Вы оставили. — Елизавета остановилась у буфета.
— А… Это моё, — Егор Александрович схватил свёрток и тут же его положил на место, — Но я его вам… дарю.
— Дарите?..
— Но с одним условием. Вы откроете его после моего ухода.
Проговорив это, Егор Александрович быстро направился к двери.
— Постойте! — Елизавета стала нервно перебирать пальцами. Она прекрасно знала эту дурную привычку за собой, идущую ещё со времени её учёбы в гимназии. — Вы подумайте хорошо, Егор Александрович. Чтобы потом ни вы, ни я не жалели о случившемся.
— Не жалели?..
— Вы подумайте. Если что, заберите, и подарите мне это потом.
— А так можно?
— Конечно. И мы вас будем ждать на занятиях. Когда?
Отпустив нажатую дверную ручку, Егор Александрович повернулся и сделал шаг к ней.
— Простите. Простите меня… великодушно.
— За что?
— За… мою низ…
— Прекратите. Я ведь даже не знаю, что там.
— Не знаете?
— И не догадываюсь. Вы подумайте. Но вы сделаете мне и моим девочкам большой подарок, если… придёте к нам на урок. Девочки так часто вспоминают ваши уроки.
— Я… я приду. Вечером, в шесть часов. Шестого числа. То есть в день отдыха… Это же суббота?
— Да. Мы вас будем очень ждать.
Схватив двумя руками свёрток и спрятав его под пальто, Егор Александрович вышел из комнаты, по дороге зацепив ногой ножку стула.
Постояв, Елизавета открыла шуфлядку и тронула два последних письма: от Оболеева, в котором он, не написав ей ни единого слова, оставил лишь адрес, и письмо отца, которое она перечитывала несколько раз за день и о котором так и не решилась сказать Егору Александровичу. Раскрыв его, она перечитала знакомые строки:
Душа моя,
Вчера меня вызывали и сообщили нежданную новость. Срок мой сокращён. Если не произойдёт никаких перемен, вскоре я смогу отсюда уехать. Пока прошу нашим девочкам ничего не говорить: бумаги ещё не получены.
[пять строк вымараны]
Сердечный поклон от меня сударю-коту Тихону.
Храни вас [слово вымарано]
Со двора раздалось громкое мяуканье. Встрепенувшись, Елизавета подошла к окну и принялась отодвигать шпингалеты.
Распахнув створки, она напустила в комнату свежий воздух. Свесившись с подоконника, она подозвала приютившихся у водостока котов и бросила им остатки обеда. Затем, выпрямившись, долго смотрела на расцветшую аллею, по которой девочки возвращались из школы. Кто-то окликнул её со двора. Поздоровавшись с проходившим мимо дома почтальоном, она ушла вглубь комнаты, оставив створки раскрытыми.
II
Вечер. Запах медовой свечи. В затихшей комнате рассыпаны тени. На столе в белой вазочке в греческом стиле стоят подснежники. Их тайком принёс к двери Геннадий Павлович, пока Елизавета играла с оркестром на репетиции. Однако в это время девочки были дома, и Катюша этим же вечером рассказала маме о незваном госте. Благо, они с Олей сразу узнали долговязого Геннадия Павловича, неизменно носившего серое фетровое пальто и шляпу, и Елизавета договорилась с девочками никому не рассказывать об увиденном.
За обедом насчитав в букете чётное число цветов, она после работы зашла в парк и сорвала среди белого ковра цветов одинокий подснежник. Закончив постный ужин, она поставила его в вазочку и смочила лепестки водой. Затем достала из шкафа запрятанную за ворохом полотенец кипу бумаг, массивную бронзовую шкатулку, свечу, и села за стол.
Это был тот редкий вечер, когда она осталась одна. Девочки после школы пошли вместе с друзьями в зоопарк — Катюша с Мишей, а Оля с Ваней. А к ужину девочек и Ваню пригласила к себе в гости семья Миши, у которой Елизавета уже была этой зимой вместе с Катюшей. Жили они в покосившемся промёрзшем бараке на окраине Москвы, определённом для рабочих семей, и с первой встречи приятно удивили Елизавету искренним радушием и гостеприимством. Не раздеваясь, они с Катюшей сели за стол и проговорили с хозяевами до позднего вечера. Вопреки её возражениям, Сергей Иванович, отец Миши, провёл их едва ли не до самого дома…
Сидя в кругу рассеянного света, Елизавета перебирала старые бумаги, откладывая среди них те, которые могли иметь отношение к отцу. Вот выпускной табель Императорского училища правоведения. А вот справка о закупке медикаментов во время борьбы с холерой в Тамбовской губернии в 1871 году. Внизу на ней она заметила пометки карандашом, оставленные дедушкой. Нужно непременно показать их отцу…
Она открыла шкатулку. Среди открыток и писем в ней каким-то образом оказалось постановление уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. На нём стояла размашистая подпись отца. Как же всё это осталось? Ведь столько было сожжено и распродано во время революции и военного коммунизма…
В юбку вцепился неслышно спрыгнувший со стула кот. Елизавета оттолкнула его ногой, после, спохватившись, почесала ему за ухом. Образовавшуюся затяжку она решила убрать завтра.
Уложив на соседний стул кота, она наугад взяла из шкатулки одну из открыток. Это была пасхальная открытка с детским рисунком в старорусском стиле, отправленная отцом из Москвы в Крым, куда она уехала на отдых вместе с матерью и братом. Кажется, с тех пор она ни разу её не перечитывала…
«Душа моя,
Со Св;тлымъ Праздникомъ! Христосъ Воскресе!
Я такъ над;ялся увид;ть тебя, но вашъ отъ;здъ всё откладывается. Меня ут;шаютъ лишь жаворонки въ неб;. Слушаю ихъ и думаю о васъ.
Береги себя, моя дорогая. И помни, что я теб; всегда говорилъ: оглядывайся не на людей, а на Бога.
Кр;пко тебя ц;лую. Христуюсь со вс;ми.
Твой папа»
Последние строки она прочла ещё раз. Как странно, что прежде они не задержались в памяти…
Перебирая оставшиеся письма, Елизавета внезапно представила перед собою родных: маму, тётушку, брата. Маму и тётушку она почему-то видела всегда состарившимися, а брата — таким, каким он был за день до смерти.
— Вернётся ли папа до Пасхи? — тихо произнесла Елизавета, приставив пасхальную открытку к шкатулке. Нарисованный на ней мальчик в боярском кафтане показался ей странно похожим на брата.
— Даст Бог, — послышался мамин голос.
— Да и вернётся ли вовсе? — не выказывая удивления, вздохнула Елизавета. — Ведь другие не возвращаются…
— Лизушка, как и ты, мы можем только надеяться и верить.
Кажется, это был голос тётушки… Ведь только она её так называла: Лизушка.
— Я понимаю… — Елизавета надолго замолчала. — Но если они меня снова вызовут?
Раздался глухой скрежет. Брат Арсений отодвинул стулья и помог матери и тётушке сесть за стол. Сам он, видимо, не смея согнать уснувшего кота, остался стоять позади, в густой тени.
— Но всё же… Если меня снова вызовут? — тихо повторила Елизавета. — Потребуют стать осведомителем, либо… Как Капотскую. Вы знаете... Я вам говорила. Ведь я с ней перестала общаться. И признаюсь: теперь мучаюсь…
— Лиза, не думай о ней. Ты абсолютно правильно поступила, — скороговоркой проговорил Арсений.
— Ты так считаешь?
— Лиза! Мы с тобой об этом уже говорили. Ты же сама мне сказала: если… предашь, тогда и мы, и они, — кивком головы он указал на детскую комнатку, — от тебя отречёмся. Навсегда.
— Я помню, — неслышно произнесла Елизавета, в темноте глазами ища брата. — Но отец? Ведь он там больше не сможет… Он тяжело болеет. А девочки? Как они будут одни?
— Нет! Ты снова ищешь себе оправдание!
Арсений знакомым движением нервически подёрнул плечом, затем ушёл глубже в тень. В это время со двора послышался мерный стук.
— Ты не обижайся на Сеню, — строго сказала мама, взбив на плечах пелеринку из лебяжьего пуха. — Он у нас всегда был максималистом… Вот и подался в революционеры.
Она обернулась.
— Чего опустил взгляд? Теперь стой и смотри — твоих рук дело! Молчи! А ты, Лиза, помни: всё в Его власти. Скоро Страстная неделя…
— Позавчера я была в церкви: отца Тимофея там больше нет… Никто не знает, что с ним. Если бы ты видела, как он служил…
— Я знаю, Лиза, знаю. «И голос священника скорбью звучал»…
— Как? Мама, разве ты слышала, как он...
— Ты, Лизушка, терпи. — не дав договорить ей, ласково пропела тётушка. В свете догоравшей свечи блеснули жемчугом её разноцветные перстни. Арсений когда-то обронил, что все они были подарены её многочисленными поклонниками. Разве это может быть правдой? Но Елизавета знала, что тётушка несколько раз бросала семью и всякий раз, прощённая мужем, возвращалась…
Где-то вдали мелькнуло знакомое движение головы — Арсений, всегда не желавший знаться с тётушкой, отвернулся.
— Посмотри же, Лизушка, сколько страдальцев! — словно с театральных подмостков воскликнула тётушка. — Разве ты одна?
— Если бы была одна…
— Ты о чём, Лизушка?
Елизавета продолжала любовно разглядывать открытку. Теперь ей казалось, что на ней изображена она с братом. В детстве они так дружили… Затем она посмотрела на маму. Ведь она впервые после смерти надела эту забытую пелеринку! Маленькой девочкой Елизавета любила во время проказ неожиданно подбежать и уткнуться в неё лицом. И словно всё затихало в их шумном доме…
— Вы знаете… — медленно произнесла Елизавета, но сразу же осеклась. Голос её стал тише. — Я вам в этом никогда не признавалась. Но я хочу быть с вами.
Елизавета всеми силами старалась сдержать слёзы. Она хорошо помнила, что Арсений не переносит их.
— Ведь если бы не они… — невольно пряча от него лицо, она обернулась в сторону спаленки.
Никто ей не ответил. Лишь дальний стук тревожил нахлынувшую тишину. Она почувствовала запах дыма. Повернув голову, она увидела, что свеча, не догорев, погасла. Лики родных исчезли.
Спрятав в новое место сложенные в одну стопку бумаги и оставив на столе пустую шкатулку, Елизавета пошла на кухню. Когда она кипятила воду для «вечернего» чая, стук со двора сменился гулом мотора.
За его шумом Елизавета не услышала, как вернувшиеся с гостей девочки открыли дверь.
III
Подёрнутая тушью дымовых облаков пробуждалась весенняя Москва. За окном — сумеречная темнота, и лишь стрелки часов в домах и на улицах указывают на наступившее утро. Спешат на службу ещё не отошедшие ото сна люди. Центр Москвы наполнен какофонией сигнальных гудков, криков, милицейских свистков, слипшихся голосов, и только далёкие окраины хранят угасающую размеренность жизни.
Павлогин, упустив ушедший перед ним трамвай, решил пройтись до следующей остановки дворами.
Так причудливо тихо... Одиноко хрустит под ногами внезапно выпавший снег. Лишь детские крики доносятся из спрятанной среди домов школы. Павлогин знал, что совсем скоро, за следующим перекрёстком, они потонут в гаме машин, нахлынувших сюда после прокладки дороги. Обходя кучи дров и лежавшего между ними пьяного, он больно ударился о запорошенное снегом бревно. Здесь, во дворе, по-прежнему были свалены вырубленные деревья, до сих пор не распиленные жильцами.
С чувством злорадства Павлогин посмотрел в дальний конец дома, в окно предпоследнего этажа, с которого только что вывалили на улицу мусор — совсем скоро под их окнами задребезжат трамваи.
Когда Павлогин вышел на перекрёсток, на тротуар упало что-то тяжёлое. У самого уха вскрикнула женщина, раздались робкие возгласы.
Павлогин бросил взгляд на молодую женщину и остановившихся рядом с ней школьников, и непослушной рукой схватил с земли выброшенный из окна ржавый ключ. Он с силой швырнул его в злополучное окно. Раздался глухой дребезг — на землю упали осколки стекла.
Спустя несколько секунд окно со звоном распахнулось. В нём показалось помятое мужское лицо с расплывшимися, крупными чертами.
— Ах ты сучёныш! Я видел — это ты! — мужчина громко сплюнул. — Погоди, оденусь, кадык в горло вобью.
Вокруг оробевшего на миг Павлогина стала собираться толпа. Какой-то рабочий достал из монтёрного ящика обрезок трубы. Но из подъезда так никто и не вышел. Ощущая в себе внезапный прилив сил, Павлогин быстро оглядел прохожих и пружинистой походкой поспешил на работу. По пути он панибратски похлопал по плечу вооружившегося трубой рабочего. Лишь у самого института он осознал, что мог бросить ключ не в то окно. Почему оно было так плотно закрыто?
Однако, как только Павлогин вошёл в фойе института, произошедшее тут же забылось. Через ступеньку пробежав лестничные пролёты и скорым шагом преодолев коридор, он вошёл в свой кабинет и, захлопнув дверь, подошёл к столу. Взяв утреннюю корреспонденцию, он принялся её нетерпеливо перебирать.
Между пространной объяснительной от Свистунова и долгожданным письмом от Вавилова он обнаружил очередную записку. Сердце ёкнуло. Ища причины её не раскрывать, он ненароком поддел пальцем краешек бумаги и искоса прочитал проступившее слово. Что-то знакомое… Не выдержав, он раскрыл записку и, к большому удивлению, прочитал в ней, помимо времени — одиннадцати часов, адрес своей же квартиры.
Это была уже четвёртая записка за последние две недели. Как и в предшествующих в ней было указано лишь время и адрес. Первые две он оставлял без внимания, полагая, что это чьи-то пометки, случайно попавшие в его почту. Однако третья, полученная неделю назад, с новым временем и всё тем же адресом, не давала ему покоя. И вот теперь он получил ещё одну, в которой, вместо прежнего адреса, значился его собственный… Он решил не говорить обо всём этом секретарю. Нужно самому выявить автора… Но если это пишут «оттуда»?.. Зачем им эти глупые игры? Кажется, они обычно вызывают повесткой…
До указанного времени оставалось три часа. Спрятав записку в карман и подхватив с вешалки только что снятую шляпу, он направился к Сапегину. Узнав по пути, что того нет в институте, он спустился на первый этаж к секретарю и попросил передать, что вынужден будет отлучиться на час-другой по неотложному делу. Не дожидаясь расспросов от назойливого секретаря, Павлогин вернулся к себе в кабинет. Прочитав письмо Вавилова, он в мрачном расположении духа спустился в лабораторию, где условился с Ниной Васильевной изучить результаты её новых опытов по скрещиванию сортов пшеницы. В нынешних обстоятельствах, после триумфа Лысенко, он возлагал на них большие надежды.
Спустя три часа Павлогин вошёл в коридор своей коммунальной квартиры. Никого не было. Лишь кто-то на кухне гремел кастрюлями. Может, Нинка?..
Ещё издали Павлогин увидел, что дверь в его комнату была приоткрыта. Значит, записка совершенно точно была не случайна… Кто-то пробрался к нему. Но в дневной час, когда кто-то из соседей непременно увидит? Значит, это «оттуда»? Им-то чего бояться… Или неужто это Ева отпросилась с работы?..
Из кухни выглянула заспанная Нинка. Вздрогнув, Павлогин громко поздоровался с ней и подчёркнуто обыденным движением руки открыл дверь.
В комнате у окна стояла Ева. Рядом с ней на стуле стоял светловолосый мужчина в наброшенном на костюм рабочем халате. В руках он держал свисавшие со стены провода.
— Ева? Ты здесь? Что?.. Что случилось? — Павлогин уронил портфель на стоявший у двери стул.
— Гера? Почему ты пришёл?
Ева то ли от удивления, то ли от испуга часто заморгала глазами. Но вскоре к ней вернулось характерное для неё самообладание. Голос же её и вовсе не терял своего привычного мягкого и глубокого тембра.
— Я? С работы отпросился.
— Зачем? Что случилось?
— Просто… захотелось вздремнуть.
— Что? Ты о чём?.. Опять со своими шутками?
Павлогин уставился на мужчину. Тот, неловко обернувшись, растерянно смотрел то на него, то на Еву. Стул под ним был аккуратно застелен газетой — без сомнения, дело рук Евы.
— А кто это? — Павлогин разжал ручку портфеля, и он громко упал плашмя со стула на пол. — Добрый день. Вернее, утро…
— Доброе утро, Герман…
— Андреевич.
— Прошу прощения, запамятовал: Герман Андреевич. — мужчина почтительно улыбнулся. — Делаю у вас, скажем так, посильный для меня ремонт.
Павлогин обратил внимание на его густые, красиво очерченные дуги бровей, которые делали его, в общем-то, не слишком красивое лицо очень выразительным.
Ева подошла к Павлогину и подняла с пола упавший портфель.
— Это Василий Александрович, мой знакомый. Он согласился помочь нам починить проводку. Мы на днях с тобой говорили. Алексей Викторович ведь уехал в Смоленск. А ты всегда занят…
— Как странно… Ты меня об это не предупредила. И почему в такое время?..
После минутного замешательства Павлогин принялся внимательно изучать обстановку. Он почувствовал знакомый запах табака, смешанный с запахом хороших духов. Как будто тоже знакомых…
— Вышло случайно. Василия Александровича отпустили с работы. Кстати, он инженер. Как это?..
— «Мосводопровод».
— Ну, а я отпросилась — ведь нам, Герочка, нужно срочно. Пожар ещё устроим… Но что у тебя случилось? Почему ты отпросился?
Павлогин внимательно оглядел супругу: ничего подозрительного ни в её поведении, ни в её словах он не заметил. Разве что кроме того, что она уж очень близко стала к этому Василию Александровичу. Ведь она всегда умела держать дистанцию…
— Да-да. У нас тут недавно дымило. Обои вот почернели… — Павлогин, начав было тереть нос, тут же одёрнул руку. — А у меня… Конференцию отменили. Здесь неподалёку. Вот и решил зайти в свободный час. А я и вправду хотел вздремнуть… Не выспался.
Нависла тягучая пауза.
— Так вы электрику хорошо знаете? Работаете с водой… — поспешил заговорить Павлогин, сразу же почувствовав фальшь в своей напускной бодрости, — Ева ей часто моет полы, так что здесь у нас повышенная опасность.
Теперь он переключил всё внимание на Василия Александровича.
— Говорят, недурно. — весёлым и простосердечным тоном проговорил тот. — А как иначе: работал электриком. Да вот пошёл дальше по службе... В начальники выбился. Но руки ещё помнят.
«Из народных. Пройдоха, прикидывающийся простаком. Теперь только такие и выбиваются. Кстати, точное слово…» — тщательно осматривая его, подумал Павлогин.
— Что ж, проверим-проверим. — себе под нос проговорил он и, боясь выказать явную подозрительность, резко развернулся к двери. — Ладно. Пойду на кухню. Не буду мешать… вам. Кстати, оплата — магарыч?
Он зло покосился на Василия Александровича. Ему бросились в глаза дорогие туфли на нём с щегольски подвязанными шнурками. Почему Ева не заставила его разуться?..
— Извиняюсь. Ещё раз?
— Ну, поллитра.
— Обижаете, Герман Андреевич.
— Так и думал. Значит, рублями…
— Гера, прекрати!
Ева хлопнула портфелем о стул. Павлогин, как всегда, внутренне позабавился спровоцированной им вспышкой супруги. Ему стало чуточку легче.
— Понять надо. — обаятельной улыбкой блеснул Василий Александрович, покосившись на Еву. — Приходит, а здесь… Стоит какой-то мужик на стуле. Да я б тут рвал и метал.
— Ничего, может, ещё сыграем в картишки. Попробую отыграться.
Не найдя других остроумных фраз, Павлогин неучтиво хлопнул дверью и направился на кухню.
Там за столом сидела Нинка. На её выцветшей атласной рубашке, как обычно, были расстёгнуты верхние пуговицы, на что неизменно обращал внимание Павлогин. После давней стычки между ними завязалась смутная дружба. Павлогин даже втайне гордился ей, находя в этом проявление незлобливости и широты своего характера. По сути, помимо милейшего Никифора Петровича, он дружил здесь, в коммуналке, только с ней. С Генкой же он перед самым Новым годом поссорился. В этой ссоре его неожиданно поддержала вышедшая на шум Нинка. Ох, и досталось же тогда от неё Генке… И это на глазах десятка людей.
— А, Герунька! — Нинка вскинула голову. — Ты чего? Уже в ночные смены пашешь? Не берегут вас, учёных.
— С работы отпросился. — вновь не найдя остроумного ответа, уныло протянул Павлогин, садясь за стол.
— Ишь ты… У нас-то в жизнь не отпросишься. Мастер ещё та сволочь. А у вас вот так запросто.
— Тоже нелегко. Но такая ситуация случилась… Одна записка на работу пришла. — неожиданно для себя откровенно произнёс Павлогин. — С моим адресом. Ещё и время указали… И больше ничего. Вот и приехал.
— Чего? Что ещё за записка?
— Не знаю... Ерунда какая-то. Да ведь главное, что приехал, а в комнате… — Павлогин не решился договорить.
— А-а-а, — понимающе протянула Нинка, — Видала: Ева пришла. Да не одна. Дверь ей ещё так придержал… Мне б кто так. Весь такой… холёный, надухманенный. Не люблю я таких.
— Ты, Нинка, на что намекаешь?
— Намекают барышни. А я говорю как есть.
Павлогин, некстати упёршись взглядом в обнажённую ложбинку её пышных грудей, поморщился:
— Да ну тебя. Знакомый это её. Проводку к нам пришёл чинить. У меня всё времени нет.
— Мне мой тоже чинил. Только вот руки из ж… Других потом просила исправить. А им одно подавай!
— Был у меня друг… Уехал. Так некстати… Он бы помог тебе. Просто так.
— Верный муж? Или бессилен?
— Да ну тебя… А про Еву глупости не городи. Если хочешь, сама зайди и глянь.
Он сбил всклоченные волосы.
— Но меня больше беспокоят записки… Неужели кто-то за мной следит?
Кажется, после откровений Оболеева в день прощания, когда по радио сообщили об убийстве Кирова, он заразился теми же сомнениями. Как Оболеев назвал их тогда? Подлыми? Ведь человек подлинного достоинства доверчив…
— Да ты объясни мне по нормальному, что за записки? — прервал его мысли зычный голос Нинки. — Хотя чего я лезу! Разбирайся сам. И глядеть я ничего не буду.
Нинка демонстративно встала из-за стола и пошла солить дурно пахнувший борщ. Павлогин пробарабанил пальцами по столу.
Стало необычно тихо. Только откуда-то из коридора раздавался старческий кашель.
— Ты… прости меня, Нинка. — с усилием выдохнул Павлогин, опустив голову на ладони. — Не ладится у меня что-то.
Нинка живо обернулась:
— Во даёт! Ещё и прощения просит. Уж никак с ночной смены пожаловал. — она подошла с черпаком к столу и дурашливо пихнула Павлогина рукой. — На, попробуй. Ещё посолить?
— Посолить? Нет, думаю, хватит…
— Значит, ещё. Так что за записки-то? Толком-то и не объяснил.
Павлогин встрепенулся.
— Четыре записки было. В них — только время и адрес. Первые три приходили с одним адресом. А сегодняшняя — с моим. Да, и время в ней указано — одиннадцать часов.
— А сейчас сколько? Полдвенадцатого? Так что, это время и место встречи?
— Кого?
— Ну кого ты застал в комнате?
Вздохнув, Павлогин поджал губы.
— Даже если это так… То кто и зачем мне шлёт эти записки?
— Да-а... Я б на твоём месте о другом думала. А шлёт... Может, какая бабонька мстит. Видала и такое. Ты не боись, не тебе, жене. Прознала про неё, вот и... Да что гадать. Жди следующей весточки да приезжай.
Павлогин сжал космы волос и бессмысленно уставился на прокоптившуюся стену.
— Значит, ты думаешь…
— Не думаю. Герунька, разбирайся сам. Потом ещё станешь говорить всем, что Нинка пиз…, пардон, брешет.
— Зачем ты так… Ладно, пойду я.
— Куда?
— К себе.
— Ну смотри… — Нинка сощурила глаза. — Не горячись только, Герунька. Со всеми бывает.
— Бывает — зачем-то повторил Павлогин, встав из-за стола и решительно направившись в свою комнату.
IV
Павлогин без стука распахнул дверь. Ева по-прежнему стояла возле окна и отстранённо наблюдала за неспешно работающим Василием Александровичем. Кажется, приход мужа её никак не встревожил.
— Гера, ты? Мы скоро закончим. Буквально пять минут.
— Уже? Ведь только в одиннадцать начали.
— Тут только с одним проводом непорядок — переломился в изгибе. Кстати, а откуда вы знаете? — весело отозвался Василий Александрович, заметно шепелявя — в зубах он сжимал гвозди.
— Соседи мне доложили.
— Неужто? Вы тут что, отвечаете за это… за порядок?
— Да. Что-то вроде начальника.
Краем глаза Павлогин заметил, как Ева скрестила на груди руки.
— Шутите всё! А соседям передайте… Как это в народе говорят? Любопытной Варваре нос оторвали.
Василий Александрович громко рассмеялся. Павлогин выразительно посмотрел на супругу. Не встретив в её взгляде понимания, он многозначительно потёр пальцем у виска. Ева вспыхнула:
— Так зачем ты зашёл? Помочь хотел Василию Александровичу? Ведь ты у нас…
Она хотела ещё что-то сказать, но сдержалась. Павлогин не ответил. С подчёркнутой небрежностью он взял газету со стола и, прочитав заголовок, отбросил её в сторону. Затем, грузно сев на стул, закурил.
— Не мог подождать! Пока уйдёт. — зло выпалила Ева, поправляя повисшую с края газету.
Не обращая на неё внимания, Павлогин стряхнул в железную банку пепел. Устало зажмурил глаза. Зайдя сюда, он не строил никаких сценариев поведения. Вместо этого он решил действовать спонтанно.
Вопрос пришёл сам собой:
— Вы случайно не на Зубовской улице живёте? Дом четыре.
Слова эти, произнесённые им как бы мимоходом, неожиданно произвели видимый эффект: Ева, качнувшись, задела рукой кадку с цветами, а Василий Александрович, занеся за голову молоток, ненадолго застыл.
— Нет… То есть да.
Он коротко усмехнулся.
— А откуда вы знаете? Тоже соседи?
— Соседи.
— Хорошие у вас соседи… Мне бы таких. Но как они проведали? Далековато ж до меня будет…
— Далеко? Я не москвич. Не знаю. Мы с Евой здесь недавно.
— Да я и сам не здешний. Сколько уж тут обитаю… Лет семь. — он повернулся к Еве. — Признавайся, ты сказала? Да ладно, мне не жалко! Пусть хоть сегодня в гости заходит.
К Василию Александровичу вернулось прежнее расположение духа. Он продолжил размашистым движением молотка вбивать гвозди.
— Квартира три? — не дождавшись ответа супруги, снова спросил Павлогин. Он выпустил густое кольцо дыма в её сторону.
— Шутишь, Гера! — внезапно крикнула Ева. — Что, паспорт в пальто нашёл? Хватит! Заканчивай свою эту… комедию. И не дыми на меня!
Павлогин выдержал паузу.
— Не угадала. Чужого не беру.
— Я больше не могу… Как ребёнок. — обессиленно выдохнула Ева, после принявшись собирать инструменты Василия Александровича. Тот, нахмурившись, обернулся к Павлогину.
— Герман Андреевич, давайте и вправду… Без шуток. В чужое пальто лезть вы не станете. Соседи вам тоже об этом сказать не могли.
— Верно, не стану. Да и зачем мне? Сведения о вас все при мне.
— Какие сведения? Герман Андреевич, давайте без загадок.
— Василий Александрович, вы закончили? — оборвал нависшую паузу то ли вопрос, то ли утверждение Евы.
— Что? А, да, закончил. А ваш супруг умеет… Как это говорят? Заинтриговать.
— Вы идите. Ведь видите: дурачится Гера. А об этом фокусе с адресом я вам потом расскажу. Вот, держите портфель. Я всё собрала.
Павлогин, уже и сам думая прекращать эту бессмысленную игру, хотел было поддержать найденную отговорку супруги. Разумнее дождаться следующей записки и встречи… Но тут его всколыхнула мысль — почему Василий Александрович обратился к Еве на «ты», когда пошутил о том, что это она могла назвать его адрес? Обычное хамство? Не похоже…
При этих мыслях он сунул руку под пиджак и неожиданно нащупал рабочий блокнот. Он медленно его достал.
— А что это? — Василий Александрович всё так же стоял на стуле. В руках у него был поданный Евой портфель. Халат он так и не снял.
— Это? — несколько растерянно проговорил Павлогин. — Это некоторые записи. Одну минуту…
Он стал медленно перелистывать страницы.
— Вот, нашёл. Из вашего дела. Подчёркнуто красным: 27 февраля, пятнадцать часов: личная встреча. — Он перевернул лист. — А вот уже 5 марта, четырнадцать часов: снова личная встреча. Ну, и тому подобное.
Василий Александрович спрыгнул со стула. Халат зацепился за не вбитый им в стене гвоздь. Раздался треск разорванной ткани.
— Герман Андреевич, как прикажете понимать?
— Гера, прекрати!
Павлогин не обратил внимания на окрик супруги.
— Начальником давно стали?
— Это как? То есть… Почти год как.
— Точнее.
— Зачем это вам? Одиннадцать месяцев.
— Вы понимаете ответственность вашей работы? Подбор кадров, проверка качества воды… От этого зависит здоровье и жизнь миллионов людей.
Василий Александрович потёр лоб.
— Да, конечно, Герман Андреевич. Я всё контролирую. Точнее, стараюсь контролировать.
— Однако… к вам есть вопросы по поводу названных мною встреч. С одним человеком.
— Каким человеком?
— Ничего не говори, он всё лжёт! — Ева подскочила и едва не вырвала из рук супруга блокнот. Павлогин, уклонившись, перевернул задравшийся лист.
— Сядь!
Ева сделала шаг назад.
— Вот ещё одна: 23 февраля, семнадцать часов. Как раз в годовщину создания нашей рабоче-крестьянской армии… С кем вы были тогда? Тоже забыли?
— Неужели вы всё знаете?.. — чуть слышно проговорил Василий Александрович
— Ну!
— Не говори ничего, Вася!
— Вы знаете, и вот так…
— О ваших разговорах — не знаю.
Василий Александрович опустил голову.
— С Евой…, то есть Евой Андреевной я никогда не говорил о работе. Только сказал, где работаю. И кем. На этом всё.
Павлогин враз обмяк, язык перестал его слушаться. Ему показалось, что только что он получил известие о смерти близкого человека. Не владея собой, он что-то прошептал. Её имя? И тут же из внутренней немоты его вернуло в комнату то ли сказанное, то послышавшееся обращение:
— Вася…
Дёрнувшись, Павлогин шумно выдохнул, после бесстрастно проговорил:
— Можете идти. — и, встретив озлобленный взгляд супруги, неожиданно для себя добавил. — Ева, твоя работа закончена.
— Какая работа?.. Ты что плетёшь, скотина! — на глазах Евы показались слёзы. Она обессиленно упала на стул.
— Да. Можете уходить. — Павлогин, увидев напротив себя Еву, поспешил от неё отвернуться.
— Ухожу, Герман Андреевич… — послышался откуда-то знакомый голос.
Спустя какое-то время раздался чаемый хлопок двери. Они остались вдвоём.
— Средь бела дня привести в дом любовника… — первым заговорил Павлогин и сразу же замолчал, смутно ощутив зыбкость сказанных слов.
— Любовника? — выкрикнула Ева. — Ты, Гера, рехнулся. Это мой знакомый, хороший друг.
— Что?.. Друг? После встреч на его квартире?
— Ну и что! С таким-то мужем... А ты… Ты следил за мной. Впрочем, я не удивлена. Ты всегда был подонком!
— Молчи!
— Как же это… как же ты низок. — лицо Евы исказилось от брезгливости.
— Что?..
Павлогин подскочил со стула и наотмашь ударил Еву по лицу. В ту же секунду со стола что-то упало. Чашка?..
Однако он не услышал дребезга — в голове у него продолжал звучать только что раздавшийся хлопок. Он ждал взрывную реакцию Евы, возможную драку. Но та, до безобразия распахнув рот, вложила в него пальцы правой руки, и сжала их зубами.
Глядя на устрашающую беспомощность супруги, Павлогин принялся прокручивать в голове свершившееся, ища в нём хоть какую-то зацепку того, что никакого удара не было, что он лишь взмахом руки напугал её.
— Гера… Гера, прошу тебя. Не надо.
Ева встала и знакомыми движениями, будто играя в прятки с жившей когда-то у них кошкой, сделала несколько шагов в сторону. Упёршись в диван, она села на него и, сжавшись в комок, подхватила руками свои стройные ноги.
Павлогин двинулся в её сторону.
— Гера, не надо. Я… Я уйду. Только не надо.
Павлогин продолжал сапно дышать. Губы его ссохлись, и он часто их смачивал языком. Руки непослушно дрожали.
— Признавайся. Сейчас же.
— В чём?
— Это был твой любовник.
— Это был мой любовник.
— И ты встречалась с ним в его квартире.
— И я встречалась с ним… в его квартире.
Павлогин умолк. Ведь он ожидал другого. Он ждал признания. Настоящего. Или не ждал, а ещё надеялся на что-то? Но он впервые почувствовал, что падает в глубокую яму. Такой ли мрачности своей души он ждал, когда в мыслях бродил под сводами средневековых базилик, когда изучал труды Леонардо? Человек подлинного достоинства доверчив... Опять всплыла эта формула… Нет, Оболеев её не произносил.
Ему бросились в глаза её белые икры, сбившееся набок нижнее бельё. Он снова смочил языком пересохшие губы.
— Ева, просто…
— Что?
— Я хотел сказать… Я сделал тебе больно. Но ты пойми меня…
— Не надо, Гера. Я сейчас уйду.
Павлогин, всё больше нависая на ней, резко отстранился. Ева лихорадочно водила по дивану рукой, ища бесстыдно задравшуюся юбку. В свете спадавших у краешка крыши лучей Павлогин разглядел её ало-красное ухо. Значит, всё-таки ударил…
— Ева, я просто был не в себя… Ты понимаешь, когда…
— Я понимаю. Я сейчас.
Ева поднялась с дивана, и с прежней бесшумностью пятясь, со спины открыла стоявший за ней шкаф и не глядючи достала своё пальто.
— Ты куда?
— Я сейчас… Я быстро.
— Ева, что с тобой?
— Мне нужно… в уборную. — Ева поспешно надевала пальто. Павлогин вспомнил, и сразу же ощутил знакомый запах цветочных духов, который от него исходил.
— Ева, опомнись! Зачем пальто? Да что с тобой! Подожди…
Ева, не дослушав его, выскочила из комнаты и захлопнула дверь. По коридору прозвучал неровный стук её каблуков. Павлогин хотел было выйти за ней, но вспомнил о Нинке. Потрогав провисшую ручку, он посмотрел на свою ладонь. После, обойдя осколки, подошёл к зеркалу. «Увижу чёрта» — произнёс про себя и нервно усмехнулся. Но ничего подозрительного в своём облике он не увидел.
Долго обходя кругами тесную комнату, он внезапно остановился и с силой ударил кулаком в стену. После прижал к губам саднящие от удара костяшки.
Через два часа ему предстояло выступать перед широкой аудиторией с докладом. Решение пришло тотчас: заклеить покрасневшую кожу пластырем. Перерыв весь шкаф и комод, и наконец его найдя, он поспешно заклеил руку и, подхватив пальто и портфель, скрытной походкой вышел из комнаты. К счастью, Нинки уже не было на кухне.
Когда он открыл в подъезде дверь, бугром выступавший на костяшке руки пластырь отклеился.
Свидетельство о публикации №226101302198