Земное и небесное. Глава 5

Часть вторая

Молчи, прошу, не смей меня будить,
О, в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать — удел завидный…
Отрадно спать, отрадней камнем быть.

Микеланджело Буонарроти

Глава пятая

I
Весна в этом году выдалась слишком поздно. В старом парке до конца марта чернеющими пластами лежал сырой снег. Изгнившая листва всё чаще проступала сквозь ширившиеся колодцы заснеженного полотна. Лишь с начала апреля с пустынной горушки тихо зажурчали ручьи. Зазеленела черёмуха. В небе показались первые скворцы и жаворонки.
Кто-то вбил в парковые клёны деревянные желобки. Однако вёдер под ними так никто и не видел. Долго падали капли кленового сока на землю. Вскоре дворник обломал желобки, и о них быстро забыли. К тому же, в это время в парке начали устанавливать первые лежаки и шезлонги.

Елизавета после короткой прогулки по парку вошла в коридор, мягко притворив за собой дверь. Тут же нервно щёлкнул замок, и из комнаты, что когда-то была кабинетом отца, показалась растрёпанная Зинаида Ивановна в распахнутом ситцевом халате.
 — Лизавета Андреевна, это ваши девочки свет оставили? По ночам горит.
Елизавета устало вздохнула.
— Девочки мои всегда ложатся рано.
— Уж так ли оно… Вставали ночью в уборную — да и не погасили. То-то и оно.
Елизавета закрыла глаза.
— Зинаида Ивановна, девочки у меня аккуратные, знают цену копейке. Хорошо, я их спрошу.
— А они-то вам всё и скажут… Ну ладно. Я ж просто предупредила, по-соседски — бросила Зинаида Ивановна и захлопнула дверь.
Елизавета пошла дальше; из-за спины до неё донеслись приглушённые возгласы:
— Домовладелица наша никак не уймётся. Привыкла по-старому жить…
На общей кухне в раковине плескалась мутная вода; пахло керосином, со стола редкими ударами капало из-под тазика.
Приглядевшись, она сразу увидела свой половник. Он лежал в эмалированном ведре в холодном борще. На кухне никого не было. Лишь по коридору и кухне бегал соседский мальчишка. Замахнувшись тряпкой, он то ли случайно, то ли нарочно чиркнул по чьей-то сушащейся ночной сорочке, оставив на ней грязную полосу.
— А ну прекрати! — резко сказала она и тотчас же одёрнула себя: «Не кричи на чужих детей». Затем вытащила половник и стала его тщательно мыть. Неловко взяв стоявший рядом чайник, она обожглась. Обведя кухню влажными глазами, она перехватила его за рукоять и окатила испачканный половник. Отмыв его, она села на табурет и перевела дух.
Оглядев кухню, Елизавета бессмысленно тронула занавеску. Палец жгло. Она бессильно опустила голову на руки и вздохнула. В коридоре хлопнули дверью.
Поспешно поднявшись, она сняла со спинки стула кухонное полотенце, быстро протёрла половник и пошла к себе.
В коридоре на миг коснулась ладонью дверного косяка своей комнаты, коротко шепнула: «Держись», — и невольно улыбнулась этой привычке разговаривать с домом.
Елизавета вошла в гостиную. Взглянула на спаленку девочек, затем на Егора Александровича — и всё случившееся стало в ней отходить. Только смоченный холодной водой палец больно пульсировал.
С дивана соскочил бело-рыжий кот, названный Тихоном по просьбе отца. Елизавета наклонилась и почесала ему шею.
— Елизавета Андреевна, я к вам ненадолго. — Егор Александрович при её входе поднялся со стула.
— Дела? В редакцию? — Елизавета продолжала поглаживать громко мурлыкающего кота.
— Да. Общее собрание, кажется… Вынужден присутствовать.
Выпустив в коридор замяукавшего Тихона, Елизавета подошла к дивану и стала собирать разбросанные на нём тетради. После той, ноябрьской поездки в колхоз, что-то переменилось между ней и Егором Александровичем, остыло. Неужели он узнал про её связь? Или что-то прочитал на её лице? Но теперь они разговаривали так, словно двери были открыты… Она даже не видела ни одной его новой статьи. А раньше он с такой милой застенчивостью читал ей свои сказки, рассказы, стихи...
А в последний раз, когда он дочитал ей и девочкам сказку об ангорском коте, на его вопрос о том, что она видит в ней, она ответила, уже оставшись с ним наедине, что в этой сказке она ощущает одиночество и уют. Она почувствовала, что он не ответит, что любой его ответ будет лишним, бесцветным… Так оно и случилось.
— Я пришёл узнать, как у ваших девочек обстоят дела. На слу… на работе у меня стало чуть меньше дел. И я подумал… может, возобновить наши занятия? Раз в неделю.
Смахнув с носа очки, Егор Александрович принялся их тщательно вытирать вынутым из кармана платком. Елизавета, наблюдая за ним, насторожилась:
— Девочки всегда вам рады. Как и я. Главное, чтобы это не помешало вашей работе. Да, чему же вы посвятите занятия?
Егор Александрович продолжал с силой протирать линзы очков:
— Сначала я проверю общую успеваемость… В том, что сам знаю. А так… Наверное, литература.
— Вы ещё не придумали?
— Я вот думал сейчас…
Елизавета заметила в буфете небольшой свёрток. Тут же отложив собранные в стопку тетради, она направилась к нему.
— Что это?
— Где? — Егор Александрович растерянно обернулся.
— Вот. Вы оставили. — Елизавета остановилась у буфета.
— А… Это моё, — Егор Александрович схватил свёрток и тут же его положил на место, — Но я его вам… дарю.
— Дарите?..
— Но с одним условием. Вы откроете его после моего ухода.
Проговорив это, Егор Александрович быстро направился к двери.
— Постойте! — Елизавета стала нервно перебирать пальцами. Она прекрасно знала эту дурную привычку за собой, идущую ещё со времени её учёбы в гимназии. — Вы подумайте хорошо, Егор Александрович. Чтобы потом ни вы, ни я не жалели о случившемся.
— Не жалели?..
— Вы подумайте. Если что, заберите, и подарите мне это потом.
— А так можно?
— Конечно. И мы вас будем ждать на занятиях. Когда?
Отпустив нажатую дверную ручку, Егор Александрович повернулся и сделал шаг к ней.
— Простите. Простите меня… великодушно.
— За что?
— За… мою низ…
— Прекратите. Я ведь даже не знаю, что там.
— Не знаете?
— И не догадываюсь. Вы подумайте. Но вы сделаете мне и моим девочкам большой подарок, если… придёте к нам на урок. Девочки так часто вспоминают ваши уроки.
— Я… я приду. Вечером, в шесть часов. Шестого числа. То есть в день отдыха… Это же суббота?
— Да. Мы вас будем очень ждать.
Схватив двумя руками свёрток и спрятав его под пальто, Егор Александрович вышел из комнаты, по дороге зацепив ногой ножку стула.
Постояв, Елизавета открыла шуфлядку и тронула два последних письма: от Оболеева, в котором он, не написав ей ни единого слова, оставил лишь адрес, и письмо отца, которое она перечитывала несколько раз за день и о котором так и не решилась сказать Егору Александровичу. Раскрыв его, она перечитала знакомые строки:
Душа моя,

Вчера меня вызывали и сообщили нежданную новость. Срок мой сокращён. Если не произойдёт никаких перемен, вскоре я смогу отсюда уехать. Пока прошу нашим девочкам ничего не говорить: бумаги ещё не получены.
[пять строк вымараны]
Сердечный поклон от меня сударю-коту Тихону.
Храни вас [слово вымарано]

Со двора раздалось громкое мяуканье. Встрепенувшись, Елизавета подошла к окну и принялась отодвигать шпингалеты.
Распахнув створки, она напустила в комнату свежий воздух. Свесившись с подоконника, она подозвала приютившихся у водостока котов и бросила им остатки обеда. Затем, выпрямившись, долго смотрела на расцветшую аллею, по которой девочки возвращались из школы. Кто-то окликнул её со двора. Поздоровавшись с проходившим мимо дома почтальоном, она ушла вглубь комнаты, оставив створки раскрытыми.

II
Вечер. Запах медовой свечи. В затихшей комнате рассыпаны тени. На столе в белой вазочке в греческом стиле стоят подснежники. Их тайком принёс к двери Геннадий Павлович, пока Елизавета играла с оркестром на репетиции. Однако в это время девочки были дома, и Катюша этим же вечером рассказала маме о незваном госте. Благо, они с Олей сразу узнали долговязого Геннадия Павловича, неизменно носившего серое фетровое пальто и шляпу, и Елизавета договорилась с девочками никому не рассказывать об увиденном.
За обедом насчитав в букете чётное число цветов, она после работы зашла в парк и сорвала среди белого ковра цветов одинокий подснежник. Закончив постный ужин, она поставила его в вазочку и смочила лепестки водой. Затем достала из шкафа запрятанную за ворохом полотенец кипу бумаг, массивную бронзовую шкатулку, свечу, и села за стол.
Это был тот редкий вечер, когда она осталась одна. Девочки после школы пошли вместе с друзьями в зоопарк — Катюша с Мишей, а Оля с Ваней. А к ужину девочек и Ваню пригласила к себе в гости семья Миши, у которой Елизавета уже была этой зимой вместе с Катюшей. Жили они в покосившемся промёрзшем бараке на окраине Москвы, определённом для рабочих семей, и с первой встречи приятно удивили Елизавету искренним радушием и гостеприимством. Не раздеваясь, они с Катюшей сели за стол и проговорили с хозяевами до позднего вечера. Вопреки её возражениям, Сергей Иванович, отец Миши, провёл их едва ли не до самого дома…
Сидя в кругу рассеянного света, Елизавета перебирала старые бумаги, откладывая среди них те, которые могли иметь отношение к отцу. Вот выпускной табель Императорского училища правоведения… А вот справка о закупке медикаментов во время борьбы с холерой в Тамбовской губернии в 1871 году. Внизу на ней она заметила пометки карандашом, оставленные дедушкой. Нужно непременно показать их отцу…
Она открыла шкатулку. Среди открыток и писем в ней каким-то образом оказалось постановление уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. На нём стояла размашистая подпись отца. Как же всё это осталось? Ведь столько было сожжено и распродано во время революции и военного коммунизма…
В юбку вцепился неслышно спрыгнувший со стула кот. Елизавета оттолкнула его ногой, после, спохватившись, почесала ему за шеей. Образовавшуюся затяжку она решила убрать завтра.
Уложив на соседний стул кота, она наугад взяла из шкатулки одну из открыток. Это была пасхальная открытка с рисунком Елизаветы Бём, которую отец отправил ей из Москвы в Крым, куда она поехала на отдых вместе с матерью и братом. Кажется, с тех пор она ни разу её не перечитывала.
«Душа моя,

Со Св;тлымъ Праздникомъ! Христосъ Воскресе!
Я такъ над;ялся увид;ть тебя, но вашъ отъ;здъ всё откладывается. Меня ут;шаютъ лишь жаворонки въ неб;. Слушаю ихъ и думаю о васъ.
Береги себя, моя дорогая. И помни, что я теб; всегда говорилъ: оглядывайся не на людей, а на Бога.
Кр;пко тебя ц;лую. Христуюсь со вс;ми.

Твой папа»

Последние строки она прочла ещё раз. Как странно, что прежде они не задержались в памяти…
Перебирая оставшиеся письма, Елизавета внезапно представила перед собою родных: маму, тётушку, брата. Маму и тётушку она почему-то видела всегда состарившимися, а брата — таким, каким он был за день до смерти.
— Вернётся ли папа до Пасхи? — тихо произнесла Елизавета, приставив пасхальную открытку к шкатулке. Нарисованный на ней мальчик в боярском кафтане показался ей странно похожим на её брата.
— Даст Бог, — послышался мамин голос.
— Да и вернётся ли вовсе? — не выказывая удивления, вздохнула Елизавета. — Ведь другие не возвращаются…
— Лизушка, как и ты, мы можем только надеяться и верить.
Кажется, это был голос тётушки… Ведь только она её так называла: Лизушка.
— Я понимаю… — Елизавета надолго замолчала. — Но если они меня снова вызовут?
Раздался глухой скрежет. Брат Арсений отодвинул стулья и помог матери и тётушке сесть за стол. Сам он, видимо, не смея согнать уснувшего кота, остался стоять позади, в густой тени.
— Но всё же… Если меня снова вызовут? — тихо повторила Елизавета. — Потребуют стать осведомителем, либо… Как Капотскую. Вы знаете... Я вам говорила. Ведь я с ней перестала общаться. И признаюсь: теперь мучаюсь…
— Лиза, не думай о ней. Ты абсолютно правильно поступила, — скороговоркой проговорил Арсений.
— Ты так считаешь?
— Лиза! Мы с тобой об этом уже говорили. Ты сама мне сказала: если… предашь, тогда и мы, и они, — кивком головы он указал на детскую комнатку, — от тебя отречёмся. Навсегда.
— Я помню. — неслышно произнесла Елизавета, в темноте глазами ища брата. — Но отец? Ведь он там больше не сможет… Он тяжело болеет. А девочки? Как они будут одни?
— Нет! Ты снова ищешь себе оправдание!
Арсений знакомым движением нервически подёрнул плечом, затем ушёл глубже в тень. В это время со двора послышался мерный стук.
— Ты не обижайся на Сеню, — строго сказала мама, взбив на плечах пелеринку из лебяжьего пуха. — Он у нас всегда был максималистом… Вот и подался в революционеры.
Она обернулась.
—  Чего опустил взгляд? Теперь стой и смотри — твоих рук дело! Молчи! А ты, Лиза, помни: всё в Его власти. Вопреки всему старайся остаться с Ним. Скоро Страстная неделя…
— Позавчера я была в церкви: отца Тимофея там больше нет… Никто не знает, что с ним. Если бы ты видела, как он служил…
— Я знаю, Лиза, знаю. «И голос священника скорбью звучал»…
— Как? Мама, разве ты слышала, как он...
— Ты, Лизушка, терпи. — не дав договорить ей, ласково проговорила тётушка. В свете догоравшей свечи блеснули жемчугом её разноцветные перстни. Арсений когда-то обронил, что все они были подарены её многочисленными поклонниками. Разве это может быть правдой? Но Елизавета знала, что тётушка несколько раз бросала семью и всякий раз, прощённая мужем, возвращалась…
Где-то вдали мелькнуло знакомое движение головы — Арсений, всегда не желавший знаться с тётушкой, отвернулся.
— Посмотри же, Лизушка, сколько страдальцев! — словно с театральных подмостков воскликнула тётушка. — Разве ты одна?
— Если бы была одна…
— Ты о чём, Лизушка?
Елизавета продолжала любовно разглядывать открытку. Теперь ей казалось, что на ней изображена она с братом. В детстве они так дружили… Затем она посмотрела на маму. Ведь она впервые после смерти надела эту забытую пелеринку! Маленькой девочкой Елизавета любила во время проказ неожиданно подбежать и уткнуться в неё лицом. И словно всё затихало в их шумном доме…
— Вы знаете… — медленно произнесла Елизавета, но сразу же осеклась. Голос её стал тише. — Я вам в этом никогда не признавалась. Но я хочу быть с вами.
Елизавета всеми силами старалась сдержать слёзы. Она хорошо помнила, что Арсений не переносит их.
— Ведь если бы не они… — невольно пряча от него лицо, она обернулась в сторону спаленки.
Никто ей не отвечал. Лишь дальний стук тревожил нахлынувшую тишину. Она почувствовала запах дыма. Повернув голову, она увидела, что свеча, не догорев, погасла. Лики родных исчезли.
Спрятав в новое место сложенные в одну стопку бумаги и оставив на столе пустую шкатулку, Елизавета пошла на кухню. Когда она кипятила воду для «вечернего» чая, стук со двора сменился гулом мотора.
За его шумом Елизавета не услышала, как вернувшиеся с гостей девочки открыли дверь.

III