Возвращение Пиковой дамы Эпилог

Эпилог

Когда Герман и Лиза подошли к дому на Мойке, на улице едва оставалось свободное место. Снег под ногами был тяжёлый и серый, словно сам город дышал зимней усталостью.   Людей было много, но говорили почти шёпотом, и воздух казался неподвижным, густым от печей и угля. Ветер скользил по крышам, принося запах сожжённого угля, а колокола собора звучали далеко, торжественно, протяжно, словно отсчитывая последние минуты.
Они стали у ограды, рядом с Евгением Онегиным. Лиза узнала его с трудом: он постарел, шляпу держал обеими руками, взгляд опущен, будто проверял, не растворится ли вместе с  домом всё, что там осталось. А Татьяна Ларина стояла рядом, и Лиза видела, что она по-настоящему плакала, прижимая к груди маленький молитвенник. Голова слегка опущена, плечи дрожали, и на несколько секунд казалось, что дыхание замерло вместе с ней.
Потом к крыльцу подошёл Пётр Гринёв, перекрестился, снял фуражку, тихо постоял на ступеньках, и ушёл, словно стараясь не потревожить тишину. Владимир Дубровский держал в руках свечу, взгляд его не отрывался от дверей – казалось, он выжидал чего-то невозможного.
Иван Петрович Белкин стоял в стороне, руки сложены за спиной, взгляд прикован к дому. Всё в нём было спокойно и строго, как будто он запечатлевал происходящее, чтобы потом  рассказать Сильвио, Дуне Выриной и Адриану Прохорову. Подошли полковник Бурмин с Машей. Он снял перчатку и положил её на нижнюю ступеньку крыльца. Несколько секунд постоял, затем отошёл, а перчатка осталась на снегу – тёмная, простая метка прощания.
Кто-то кланялся, кто-то перекрещивался, кто-то шептал слова, которые Лиза не расслышала. Скрип саней, мягкое мерцание свечей в окнах, приглушённый шум шагов по снегу – всё это создавалось впечатление, что весь город пришёл проститься. Снег под ногами сжимался от каждого шага, будто хранил память о человеке, которого больше не будет.
– Герман, – шепнула Лиза, сжимая его руку, – все они пришли сказать последнее «спасибо», и каждый сделал это по-своему.
Герман взглянул на дом, на людей, и впервые ощутил, что слова больше не нужны. Всё, что осталось, было в этом прощании, в этом воздухе, в каждом шаге.
Снег, свет свечей, и скрип шагов слились в одно – в последний поклон города перед Пушкиным. Казалось, сам воздух стал хранителем его слов, и мир на мгновение замер, чтобы запомнить всё, что он оставил.
И в этой тишине осталась только память – светлая, вечная и непостижимая, как сам Пушкин.