похороны, похороны, ,,

Жили-были в лесу старом, дремучем Тюхтя да Шишига. Тюхтя был мужичок – не мужичок, а существо сказочное, основательное, всё про старые обычаи знал, а Шишига — любопытной, вечно расспрашивала про всякие диковинки.
Как-то раз под вечер, когда солнце уже низко висело над полями, а воздух стал густым и прохладным, сели они на завалинке. Листья сыпались с берёз, будто золотые монетки, и пахло мокрой листвой да дымом из труб. Шишига вздохнула и говорит:
— Ох, Тюхтя, грустно как-то. Осень пришла, мухи все попрятались, дом затих… Будто и не было их жужжания у окошка.
Тюхтя усмехнулся, потёр ладони и хитро прищурился:
— А ты думаешь, просто так они пропадают? Нет, тут дело серьёзное. В старину, знаешь ли, в наших краях осенью мух хоронили. С почестями, как положено.
Шишига аж подскочила:
— Как это — хоронили? Да разве ж муху хоронят, как человека?
— А вот и хоронили, — кивает Тюхтя. — И не одну, а всех скопом, чтобы зиму спокойно пережить. Считалось: если мух с почетом проводить, они летом не будут надоедать, да и в доме порядок будет.
— Да ну тебя, сказки говоришь! — не поверила Шишига. — В какой такой гроб её класть?
— В самый настоящий, — серьёзно ответил Тюхтя. — Только маленький. Из репы делали. Выдолбят середину, ложечкою поскребут — вот тебе и гробик. А внутрь — муху. Или блоху, или таракана — кого поймают.
Шишига хихикнула, но тут же притихла, будто боялась спугнуть рассказ.
— И что дальше? — спросила она тихо.
— Дальше — всё как на настоящих похоронах, — продолжил Тюхтя. — Процессия собиралась. Кто-то изображал священника: накинет рогожу вместо ризы, возьмёт горшок со смолой — это вроде кадила. А другие бабы плакали да причитали, будто самое горе случилось.
— Плакали из-за мухи? — не могла поверить Шишига.
— Не из-за мухи, а из-за порядка в доме, — пояснил Тюхтя. — Это ведь обряд такой: показать, что мы уважаем всё живое, даже самое мелкое. Да и смеху ради тоже было. А ещё стучали в косы — будто колокольный звон. Так и шли через всю деревню до самого кладбища.
— До кладбища? — глаза у Шишиги стали круглыми.
— Ну а куда же ещё? — Тюхтя пожал плечами. — На кладбище и хоронили. Ямка маленькая, гробик из репы — и землёй присыплют. А пока шли, заодно и остальных мух из дома выгоняли: полотенцами махали, двери открывали — чтобы уж если провожать, то всех сразу.
Шишига задумалась, потом тихонько спросила:
— А правда, что в огурце хоронили?
— Правда, — кивнул Тюхтя. — В Калужской губернии так делали. В выдолбленный огурец клали муху с блохой, а одну девушку на носилки клали, давали ей этот гробик и накрывали пеленой. Вот и выходила целая церемония.
— Вот это да… — прошептала Шишига. — А я думала, осень — это только яблоки да пледы.
— Осень — она разная, — улыбнулся Тюхтя. — То яблоки, то свечи, а то и муху в репе хоронят. Зато потом зима спокойно идёт, никто не жужжит над ухом.
Долго ещё сидели они на завалинке, смотрели, как сумерки накрывают деревню, и слушали, как ветер шелестит в листве. И казалось Шишиге, что где-то там, в тишине, слышно даже тихий, далёкий звон тех самых кос — будто эхо старых обрядов всё ещё живёт в осеннем воздухе.