Дорогой дневник

Если вы думаете, что история с радиоактивной жижей за диваном была пиком моей девиантной карьеры, то вы катастрофически недооцениваете масштаб моей личности. Моя жизнь всегда напоминала фильм в жанре арт-хаус, снятое режиссером в состоянии легкого алкогольного делирия: вроде бы все как у людей, но в любой момент с потолка может упасть рояль.

1. Как я познавала физику
Где-то классе в пятом во мне внезапно проснулась женщина-мать, хранительница очага. Я решила испечь торт. Для этого требовалась вареная сгущенка, которую в те суровые времена нужно было варить самостоятельно. Я поставила банку в кастрюлю, включила плиту и… ушла/забыла. Ну, а что? Процесс долгий, можно и забыть…

Очнулась я от звука, с которым, вероятно, лопается обшивка на подводной лодке. На кухне меня ждал пейзаж постапокалипсиса. Выкипевшая вода позволила банке нагреться до состояния адского котла, и она сдетонировала. Сгущенка была везде. На потолке она висела коричневыми сталактитами, по стенам сползала, как слезы отчаяния, а окно выглядело так, будто в него бросили грязевую бомбу.

Я испытала животный ужас пополам с восхищением перед разрушительной силой сахара. Я отмывала кухню три часа, используя шпатель, кипяток и молитвы всем известным богам. Да, у меня черный пояс по молитвам. Этот день научил меня двум вещам: во-первых, термодинамика бессердечна. Во-вторых, любую панику можно преодолеть, если знать, что через час с работы вернется мама, и тогда сдетонируешь уже ты.

2. Спа-салон для Чупакабры
Однажды ноябрьским вечером я привела домой нечто. Это был пес размером с небольшого пони, покрытый таким слоем грязи, что его порода определялась как «дворовая хтонь». Я решила, что бедному пёселю нужен горячий душ.

Операция по внедрению пса в белоснежную ванну прошла успешно. Но как только я включила воду, пес понял, что его пытаются растворить и вырвался из моих рук с грацией бегемотика и начал отряхиваться.

Я стояла в центре ванной, покрытая ровным слоем жидкой уличной грязи, а пес смотрел на меня с презрением обманутого аристократа. Ванная комната превратилась в полотно Джексона Поллока, если бы тот писал картины какашками. Для меня это был момент величайшего разочарования в альтруизме. Я поняла, что добро наказуемо, а благими намерениями вымощена дорога к генеральной уборке кафеля.

3. Рыбалка без рыбы
Дед был единственным человеком, который не пытался меня переделать. Мама видела во мне недоделанную девочку, папа — недоделанного мальчика, учителя — недоделанного человека вообще. А дед просто говорил что-то нецензурное и махал рукой.
Однажды он взял меня на рыбалку. Подъём в пять утра — единственная пытка, на которую я согласилась добровольно. Мы шли к реке, когда рассвет ещё только разлился по воде, и весь мир был тише, чем я когда-либо я слышала.

Условие было одно: тишина. Рыба, объяснил дед, пугливая. Тишина для меня — упражнение уровня высшей лиги, и я продержалась минут семь. Потом спросила, почему рыбы не тонут, видят ли они сны и не может ли дед дышать потише, потому что распугивает всю фауну одним своим присутствием.

Дальше по нарастающей: я уронила в воду банку с червями, забросила удочку в кусты за собственной спиной и в целом провела утро так, что рыба, надо думать, собралась на другом берегу в знак протеста.

Дед не высказал мне ни одного упрёка. Просто к полудню сложил удочки и произнёс: «Пошли. У меня есть клёвое место. Называется «сосед».
Мы купили лещей, и по дороге домой дед выдал главную инструкцию: «Это наша рыба. Поймали на реке, сами».
Бабушка сварила уху, дед подмигивал мне через стол, и я хранила нашу рыбную тайну бережно, как когда-то тайну жижи, — только эта тайна была тёплой и пахла лавровым листом.

В тот день я поняла, что дед, в общем-то, тоже не любит рыбалку. Он просто любит сидеть у воды и слушать тишину. И ещё я узнала: самые честные люди на свете слегка врут, когда это спасает что-то важное. Например, уху. Например, меня.

4. Моя первая дискотека
В седьмом классе гормоны взяли меня за горло, и я решила стать женщиной. Впереди маячила школьная дискотека. Я одолжила у мамы туфли на каблуках (на два размера больше), а лицо раскрасила ее косметикой так, словно собиралась не на танцы, а на тропу войны с племенем команчей. Голубые тени до бровей и красная помада делали меня похожей на жрицу любви, пережившую инсульт.

Но главной проблемой были каблуки. Мой вестибулярный аппарат, привыкший к кедам и гаражным крышам, отказался сотрудничать. Я шла по школьному коридору с грацией парализованного кузнечика. Каждое мое движение было похоже на сдвиг тектонических плит — тяжелое, непредсказуемое и грозящее разрушениями. В итоге я споткнулась о порог актового зала и эффектно въехала лицом под медленный танец.

Я лежала на полу, чувствуя, как отклеивается накладная ресница, и мечтала провалиться в ядро Земли. Но именно тогда я осознала свою истинную природу: я не лебедь, я бульдозер. И с тех пор я ношу только ту обувь, в которой могу комфортно убегать от проблем.

5. Экзорцизм в автошколе
Получение водительских прав в мои двадцать с небольшим стало испытанием не для меня, а для инструктора по вождению — седого мужчины по имени Михалыч.

На моем первом занятии в городе я перепутала газ с тормозом на перекрестке. Учебная «Лада» взревела, как раненый тираннозавр, и прыгнула вперед, едва не протаранив мирно стоявший пазик. Михалыч вцепился в торпеду с такой силой, что у него побелели костяшки, и издал звук, средний между писком летучей мыши и предсмертным хрипом.

Я чувствовала себя всадником Апокалипсиса. Я не управляла машиной, я пыталась сломить ее волю. А бедный Михалыч просто хотел дожить до пенсии. Этот случай важен для меня потому, что я впервые увидела, как материализуется чужой ужас. На права я так и не сдала. Михалыч, кстати, уволился. Совпадение? Не думаю.