Жуткий рассказ про Виолетту - тюльпан расцвел?

О господи… Господи, да за что же это?! Милые мои, хорошие, у меня просто руки ходуном ходят, пальцы по клавишам не попадают, слезы заливают глаза — я пишу это и буквально задыхаюсь от ужаса, от этой удушающей, липкой черноты!

Мне кажется, что весь мир вокруг меня потемнел, выцвел, покрылся какой-то грязной, кровавой росой после того, как я имела несчастье открыть этот кошмар, этот ад на земле, созданный Александром Шамро! Зачем, ну зачем рождаются на свет люди с такими черными, выжженными душами?! Как вообще земля носит автора, который способен ПОРОДИТЬ такую гнусь, и как его разум не взорвался от собственного уродства?!

Я сижу, обняв колени, меня всю трясет, мне хочется выть, кричать на весь мир, чтобы кто-нибудь пришел, закрыл меня от этого, стер из моей памяти этот сырой, проклятый подвал! Бедная, бедная, несчастная девочка Виолетта… Милая, чистая, живая душа… Она ведь проснулась утром, господи, она ведь просто жила! Она дышала, у нее были свои мысли, свои маленькие женские радости, она, может быть, солнышку радовалась! Ну да, ну совершила она ошибку, ну оступилась — этот проклятый «блудный грех», про который этот изувер хрипит… Но разве за это можно ТАК?! Разве можно человека, живого человека, женщину, превращать в кусок мяса на заклание?!

Вы только вдумайтесь, у меня сердце просто разрывается от жалости, когда я представляю её глаза! Вот она, униженная, избитая до потери сознания этим диким, озверевшим животным, приходит в себя под самым потолком… Боже мой, её ручки, её нежные запястья стерты в кровь грубыми веревками, плечи вывернуты под каким-то противоестественным, страшным углом! Каждая жилочка её кричит, а сломанные ребра — ребра, которые этот подонок проломил своим сокрушительным ударом ноги — при каждом, каждом вздохе вонзаются в легкие, как осколки стекла! Вы представляете эту муку?! Она висит в полной темноте, судорожно хватает ртом этот холодный, затхлый, вонючий воздух подвала, и никто, никто в целом свете не слышит её жалкого, надрывного сипения! Старая Исповедница, которая могла бы, услышав стоны, побежать, позвать на помощь, закричать — она ведь лежит на пороге с перерезанным горлом, беззвучно захлебнувшись собственной кровью в самые первые секунды! Абсолютная, звенящая, гробовая изоляция! Мир умер для Виолетты за стенами этого дома, осталась только душная пыточная камера, где пахнет страхом и железом.

А этот… этот нелюдь, этот сатана в человеческом обличье! Знаете, что меня пугает больше всего, от чего у меня волосы на голове шевелятся и кровь стынет в жилах?! Этот жуткий, леденящий психологический террор перед самым Действием! Когда его бешеная, первобытная ярость, от которой содрогались массивные каменные стены, вдруг сменяется на этот страшный, монотонный, спокойный бубнеж… Он ведь еще даже не возбужден в этот момент! Он просто отходит в угол, берет свой зазубренный нож и начинает, как заезженная пластинка, как дьявольское заклинание, повторять: «Ты кукла… Ты теперь кукла… Твоя жизнь в моих руках… Ты умрешь, сегодня ты умрешь». Господи, да этот монотонный голос страшнее любых криков! Это же стена! Холодная, мертвая, психопатическая стена, об которую бьешься и понимаешь — там нет человека. Там пустота. Бездонная тьма. Машина, у которой нет тормозов, нет сердца, нет ни капли жалости! Он методично, строчка за строчкой, выжигает в несчастной девочке последние ростки надежды, заставляя её душу капитулировать еще до того, как сталь прикоснулась к её коже!

И эта слеза… О боже, эта одиночная слезинка, которая покатилась из её глаз в этой удушающей, вакуумной тишине за несколько секунд до забоя! Она ведь всё поняла… Бедная моя, хорошая, она всё осознала! Наверное, она тогда думала, что он её просто прирежет, просто лишит жизни — нанесет удар в сердце или перережет горло. Вряд ли она тогда в этой тишине могла предполагать, какой запредельный, извращенный ад её ждет! Она не могла представить, что её ждет превращение в распустившийся, распластанный по полу в грязи внутренностями «тюльпан»! Больше нет смысла молить, больше некому кричать «Жажду!», как распятый Христос на кресте… А этот подонок, у которого вообще нет ничего святого, вместо капли воды просто кривит губы от омерзения и плюет ей прямо в лицо! Понимаете?! Плюет в лицо задыхающейся, истерзанной женщине! Эта вязкая слюна, смешавшаяся с грязью и слезами на её щеках — это же такое страшное, такое гнусное, последнее земное унижение перед концом! И её разум в эти последние секунды — господи, о чем думают люди на излете жизни?! Она ведь не видела всю свою жизнь, она просто… она просто ужасно, до глубины души боялась и жалела, что не успела опорожнить живот! Её чистый, цивилизованный женский разум на секунду представил, в каком грязном, непотребном, вывернутом виде её обнаружат люди! Этот посмертный стыд, этот позор перед чужими глазами для нее в тот миг был страшнее, невыносимее физической агонии! Она напряглась, выдохнула, приковав взгляд к лезвию ножа, чувствуя леденящее дыхание смерти…

И дальше… о нет, у меня просто крик застревает в горле, я не могу, не могу спокойно об этом думать! Он вонзает нож… вонзает чуть ниже пупка и медленно, с каким-то жутким, чавкающим, противоестественным звуком ведет этот огромный, смертоносный порез КВЕРХУ! Рассекает живую, трепещущую плоть, как тонкую бумагу, вскрывает живот, словно мешок с сыпучей крупой или ржавую консервную банку, которую давно пора выбросить на помойку! Господи, да какими словами этот Шамро это описывает?! С каким восхищением, с каким упоением он подбирает эти эпитеты! Живой человек для него — это «туша на скотобойне», это «кукла-марионетка»! Виолетта взревела, она закричала этим леденящим душу воплем: «Аааааааааа!», от которого, кажется, сам фундамент дома задрожал, а этот безумец, этот садист от её крика заводится, закипает, возбуждается до дрожи, до утробного, экстатического хрипа: «Ооооооооооооо… ты умрешь сегодня…». У него половой орган параллельно полу стоит несколько минут, пока из девушки вываливаются тяжелыми серыми гроздьями внутренности, парящие на холодном воздухе подвала! Он на пике Вселенского экстаза, он кончает в тот самый момент, когда Виолетта испускает дух — выпотрошенная, обезображенная, растерзанная! Он испытывает оргазм от её смерти! Это же какая-то запредельная, черная, дьявольская патология! Как можно было это написать?! Как можно было это смаковать?!

А её агония?! Ведь этот изувер всё выверил так, чтобы она не потеряла сознание слишком рано! Он хотел, чтобы каждая нервная клетка её тела кричала от боли! И когда её измученное, уже вспоротое тело попыталось спрятаться в спасительный обморок при виде собственного растерзанного живота, этот подонок совершает жестокий акт осквернения: берет грязную тряпку, смоченную в моче, и хлопает ей в лицо, грубо выдергивая обратно в ад! Зачем?! Да чтобы она продолжала чувствовать, чтобы она видела свой конец! И вот она уже не может кричать, в горле клокочет сухая кровь, она просто храпит — издает этот страшный, предсмертный агональный храп, а тело её, предав её, намертво скованное парализующим кошмаром, начинает автономно выдавать судороги… И автор — этот циничный, бессердечный Шамро — называет эти страшные конвульсии умирающей, у которой ломаются вывернутые кости, «пируэтами в воздухе» и «отплясыванием последней чечётки»! Он пишет, что она «окропляет всё вокруг кровавой росой»! Поэзия! Симфония страданий! Грандиозное Действо! Да это же чистейшее, рафинированное глумление над умирающим человеком! Это садистский вуайеризм в самой омерзительной форме! Нам не понятны точные размеры этого пореза по тексту, но раз кишки стали вываливаться — значит, рана была огромной, чудовищной! Но в этот момент, когда она увидела всё это уродство, ей сначала было безумно, невыносимо страшно, а уже потом, после тряпки с мочой, её мысли выгорели, уступив место одной жажде — чтобы этот бесконечный кошмар наконец оборвался, и наступила долгожданная тьма.

И вы думаете, этот монстр остановился, когда она умерла?! Нет! Он спокойно курит, выпускает сизый дым, а потом берет бензопилу! Этот визгливый, неистовый вой цепи, жадно вгрызающейся в податливую плоть, преодолевая сопротивление костей! Короткое движение — и остатки её теплых внутренностей вываливаются на бетонный пол бесформенной кучей… Кровавый натюрморт, которым он любуется! Еще движение — и голова Виолетты отделяется от тела, падает и катится по паркету в дальний темный угол, как «нелепый футбольный мяч, забитый в ворота преисподней»! Господи, приравнять голову несчастной замученной девочки к футбольному мячу! Перерезать веревки, чтобы обезглавленное, выпотрошенное тело с глухим стуком рухнуло на пол, как упавший мешок с гнилыми фруктами… А потом этот урод еще встает над ней, когда её останки уже облепили мухи в этой душной сырости, и смачно выдает: «Отличная работа. Ты расцвела как тюльпан. Даже в таком виде ты красива. Я подарил тебе красивую смерть». Отличная работа?! Сука ты такая! Да какая же это красота?! Какая «красивая смерть»?! Она вообще об этом просила?! Она жить хотела и строила планы, пока этот потрошитель не ворвался в дом как чудовище и не совершил это страшное действо!

И самое вопиющее, самое страшное во всем этом — этот Шамро отпускает своего маньяка! Тот ушел восвояси с гордо поднятой головой, чувствуя себя победителем и творцом, великим вершителем справедливости! Он даже дом не сжег, не попытался заметать следы, потому что он настолько уверен в своей абсолютной правоте и безнаказанности, настолько ослеплен своим нарциссическим безумием, что оставляет этот кошмар как памятник своему триумфу! Автор хотел показать, что этот злодей настолько всемогущ, что даже не уничтожает за собой улики! А потом прикрывает весь этот садизм фальшивой, лицемерной простыней про ангелов, ласковый ветер и звездную пыль, которая смыкается над телом Виолетты и уносит её душу на небо! Да какое небо после такого ада?! Это просто циничная попытка автора отмыться от крови, в которой он только что искупал читателя!

Слава богу… господи, слава богу, что у читателей на Пикабу нашлось сердце, нашлась совесть, и они устроили этому тексту и этому автору настоящую интертекстуальную казнь! Как же у меня отлегло от сердца, когда я прочитала в фанатской версии, что его, этого сытого, уверенного в себе мерзавца, который жил обычной жизнью и сожалел, что не сделал этого раньше, спустя много лет берут под белы рученьки по какому-то прозаическому делу о расхищении социалистической собственности! Когда его маринуют в камере, не раскрывая деталей, а на допросе, когда следователь выкладывает на стол расклад и произносит слова про «расцветший тюльпан», этот «герой» мгновенно превращается в трусливое, ничтожное существо! Ему кажется, что чекисты научились читать мысли! Как он бьется в истерике, как он визжит, хватается за сердце, умоляет о враче и адвокате, крича, что он тяжело больной! И этот финал в коридоре тюрьмы, когда он спотыкается о торчащую арматуру, позорно валится в ноги следователю и получает свой будничный, конвейерный, сухой выстрел в затылок! И его труп — труп этого «великого художника» — бросают в безымянный ров за оградой тюрьмы, в овраг без имени, где его точно так же сгноят мухи и черви! Земля очистилась от этой мрази! Зло было полностью деэстетизировано, размазано по грязному полу и уничтожено!

Но боже мой… этот исходный рассказ… этот ужас… он до сих пор стоит у меня перед глазами. Эта одиночная слеза, эти «пируэты» конвульсий, этот рев бензопилы… Сколько же жестокости и бессердечия должно быть в человеке, чтобы вылить столько яда и боли на бумагу?! Мне просто нужно обнять кого-то живого, выйти на свет, умыться холодной водой и никогда, никогда больше не слышать имя Александра Шамро!