Дембельский альбом

Сегодня гаджеты вытеснили из нашей жизни не только книги, но и такие милые сердцу вещи, как фотоальбомы. В каждой семье были такие. Один — обязательно семейный. Туда вклеивали или вставляли парадные фотографии, сделанные в лучшем фотоателье на какую-нибудь знаменательную дату, например на 65-ю годовщину Великой Октябрьской революции. Это сейчас звучит смешно, а тогда люди надевали свои лучшие наряды, одевали детей, выдерживали долгую подготовку к снимку, пока фотограф, как истинный художник, расставлял людей на только ему видимом холсте.

Ну или фотографировались супруги на годовщину свадьбы. Первая фотография обязательно вдвоем — для свадебного альбома, вторая — уже с детьми. И была в этом дань уважения традициям, свое таинство и даже волшебство.

А что сегодня? Фотографируют на телефон. Хорошо, если горизонт не завален, кадр более-менее выставлен и резкость присутствует. Но чаще «щелкают» абы как, главное — чтобы было. «Если не понравится, потом удалю», — говорят. Но потом и «хорошие» снимки удаляют, потому что память у телефона не резиновая и надо заполнять ее новыми «фоточками».

Обязательно в каждой семье был детский альбом. Старались делать фотографии начиная с самого первого дня. И смотришь потом на себя десятидневного, маленького, сморщенного и ничего еще не понимающего, а тебе говорят: смотри, а носик-то уже тогда был такой, как сейчас, и руки, видно, сильные. Ну и так далее. Где все это можно было разглядеть, до сих пор не понимаю.

За этими фотографиями шли снимки из детсада, пионерского лагеря, школы — все детство в одном альбоме. А потом детство заканчивалось. Следующей вехой был уже дембельский альбом, сделанный своими руками в бессонные ночи, втайне от отцов-командиров.

Дембельский альбом — это настоящее произведение армейского искусства. Тут тебе и цифры годов службы, выпиленные из латуни, но чаще из рандоля (сплав бериллия и меди), и плетеные золотые аксельбанты, сделанные из распущенных на нити сержантских лычек, с начищенными до блеска и рассверленными патронами, и мозаики из медной проволоки и оплетки кабелей, залитые подкрашенным нитролаком, и много еще чего интересного. В каждой части были свои традиции изготовления дембельских альбомов.

Но самыми главными в таком альбоме были, конечно, фотографии — свои и твоих армейских товарищей. Стоит открыть такой альбом — и накатывают воспоминания, вспоминаются дни службы, армейские байки, и так тепло на душе становится, будто вновь окунулся в свою армейскую юность.

Каждая фотография — это не просто воспоминание, это повесть из армейской жизни, яркая и живописная. Несколько раз случалось так, что я оказывался в компании таких же, как и я, прошедших срочную службу в самых разных частях Советской Армии. Пожалуй, это были если не самые лучшие, то самые душевные вечера в жизни.

Армейских рассказов, объединенных в один дембельский альбом, набралось столько, что из них можно составить отдельную книгу с рассказами о службе — моей, моих друзей и знакомых.

ЛЮБОПЫТСТВО НЕ ПОРОК

К службе в армии в Советском Союзе готовили с самого юного возраста. Дворовые игры «войнушка», «казаки-разбойники» и «давай погоняем на стройке» преобразовывались в «Зарницу» — сражение по всем правилам и с наградами для наиболее отличившихся. В более старших классах проводили военизированные кроссы и Спартакиады допризывной молодежи. Не участвовали в них только самые откровенные «ботаны» и доходяги, у которых освобождение от физкультуры было с самого первого класса.

В ряду мероприятий Спартакиады было и посещение какой-нибудь воинской части. Огромную ораву старшеклассников привозили в часть, водили по казармам, боксам с техникой, устраивали показательное прохождение полосы препятствий в исполнении отличников боевой и политической подготовки, кормили обедом в солдатской столовой. Одним словом, всеми силами не давали скучать, потому как даже в армии знали, что скучающий и бездельничающий школьник — это крайне опасный субъект. Как говорил один прапорщик, «чем бы дитя ни тешилось, главное — не руками».

В один из жарких майских дней нас, сотню, а то и больше, старшеклассников привезли в воинскую часть. Для начала провели обзорную экскурсию:

— Это плац. На нем воины оттачивают свои навыки строевой подготовки и разучивают строевые песни. Там находится штаб. Чтобы попроще — это как у вас в школе учительская и директорская. Там доблестные офицеры Советской Армии готовят планы по отражению нападения империалистов. Там казармы — дом родной для каждого солдата. А там столовая — радость каждого солдата. В ней мы еще с вами побываем, а пока… Шагом марш в клуб на политические занятия!

Это если вкратце о вступительной части экскурсии. На анонсированном политзанятии, кстати, тоже ничего интересного не было: целый час слушали передовицы советских газет о текущей обстановке в мире. Естественно, ни у кого вопросов к докладчику не возникло, и все отправились в технический парк. Вот там-то и началось самое интересное.

Перед КПП техпарка майор, читавший нам лекцию, передал нашу ораву долговязому прапорщику в танковом костюме. Начиналось самое интересное — знакомство с боевой техникой.

Вот она стоит у ворот боксов. Отмытая, сверкает свежей краской. Народ восхищенно смотрит на эти тонны боевого железа, готового в любой момент зареветь двигателями, обдать тебя клубами выхлопных газов и умчаться к боевым рубежам.

— Это наша боевая техника. Готовим ее к весеннему этапу учений, которые подразумевают под собой марш на 100 километров с последующими боевыми стрельбами… Так, воин, куда полез на танк? Команды не было! — заорал прапорщик, когда кто-то особо нетерпеливый полез изучать содержимое башни танка.

Про каждую боевую единицу прапорщик нам обстоятельно рассказал. Ну, тут даже самые умные вопросы начали задавать: про пушки, пулеметы, снаряды, двигатели, гусеницы и про приборы наведения.

— А как водитель танка видит, куда ехать? У него же люк закрыт? — спрашивают прапорщика.

— В боевых условиях механик-водитель танка ориентируется по триплексу, который устроен по принципу перископа. Вот он, — говорит прапорщик и показывает на небольшое стеклянное окошко в передней части танка. — Точно такими же приборами оборудовано место командира танка. У него таких приборов несколько. Все это вместе с возможностью башни двигаться по кругу позволяет командиру оценивать картину боя на все 360 градусов.

— Так он же стеклянный, этот ваш перископ. Любой камешек — и ему кранты, — произносит кто-то разочарованно.

— Триплекс сделан из пуленепробиваемого стекла! — прапорщик своим ответом пригвождает школьника-скептика к позорному столбу незнания.

— Ух ты! Пуленепробиваемое! Круто! — проносится по рядам школьников.

— А пощупать можно? А из кабины можно посмотреть?

Прапорщик отвечает категорическим отказом и ведет всех к установке «Шилка» со счетверенной пушкой на башне. Это еще более интересный экземпляр. Про танк и пуленепробиваемый триплекс все забывают, тем более в «Шилке» есть точно такой же, и не один.

За изучением боевой техники время проходит незаметно, и пора идти на обед. Прапорщик сдает ораву школьников прежнему майору, который сначала долго, почти вечно (когда сильно охота жрать, минуты становятся резиновыми), пытается построить нас в какую-то, хотя бы самую простую геометрическую фигуру, но его игнорируют, и толпа оголодавших допризывников, пропуская мимо ушей команду «в столовую по одному», протискивается в «храм вкусной и здоровой пищи».

На обед был борщ с мясом, гречка с тушенкой и компот из сухофруктов. Чертовски вкусно и нажористо. Это уже потом в армии я понял, что если в котел все продукты класть строго по нормам довольствия, то и в борще будет поварешка стоять, гречка не будет водянистой, а компот будет сладким, насыщенным и восхитительным на вкус.

Неудивительно, что после такого обеда всех школяров разморило на жарком майском солнышке. Все повалились в тенечке неподалеку от плаца. Одни спали, другие курили, третьи просто лежали и болтали, обсуждая перипетии этого дня.

Светило солнышко. Легкий ветерок шевелил листву на тополях. Чирикали птички. У штаба урчал двигателем «УАЗик». Благостное спокойствие взорвал истошный крик прапорщика из технического парка:

— Кто? Кто это, бл…, сделал?! — орал он, приближаясь к школьникам по плацу.

Школяры, даже те, кто спал, предусмотрительно вскочили на ноги и приготовились к отражению нападения.

Прапорщик, приблизившись к толпе, еще раз задал свой вопрос. Оглядел всех глазами, налитыми кровью. Не услышав ничего в ответ, он махнул рукой и побрел в сторону парка. Школяры потянулись за ним. Всех разбирало любопытство — что произошло и что так взбесило прапорщика?

В парке на площадке между боксами стоял одинокий танк. Всю остальную технику загнали обратно. Причина криков стала понятна, когда все подошли вплотную к танку.

В триплексе красовалась почти идеально круглая дыра. Рядом с левой гусеницей лежал красный лом.

— У какой бл..и руки чесались? Найду — вырву по самые яйца и в жопу вставлю! — неистовствовал прапорщик.

Конечно, руки в тот день у всех остались целыми, а жопы — нетронутыми.

МАРШАЛ АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ

Давно это было, давно. И государство называлось тогда совсем по-другому, и я был другим, и годы были не те. Конечно, уже тогда мало кто верил, что почетная обязанность защищать Родину на самом деле является таковой — почетной. Но напоминание об этом висело на стенах каждого военкомата на самом видном месте, хотя все и без этих лишних напоминаний понимали: служить надо.

С призывной молодежью толстые майоры из военкоматов проводили политические беседы на предмет этой самой почетной обязанности, сыпали примерами из героического прошлого не менее героической Советской Армии, фактически пересказывая историю СССР новейшего времени. Особенно смешно было и видеть, и слышать потеющего от волнения майора, когда на такие лекции приводили в полном составе призывную молодежь из числа студентов вузов. От одного вида этих студентов майор и потел, и бледнел, и краснел, то и дело утирая пот со лба.

Студенты к великому неудовольствию майора его лекции слушали вполуха, дружно ржали, когда он начинал вещать о великой роли партии в деле строительства рабоче-крестьянской и оттого еще более доблестной армии, и всем своим видом показывали ему — целому Майору, — что его не просто не слушают, а он сам тут на хрен, как бы это помягче сказать, никому не нужен.

Изредка, но все же студенты задавали вопросы, но были они на редкость каверзными, более уместными для эфира телепередачи «Что? Где? Когда?». Вопросы эти, заданные с легкой усмешкой, майора ставили не просто в тупик, они вводили его в ступор. Он этих вопросов боялся панически.

— Товарищ майор, расскажите, пожалуйста, о великом советском полководце Александре Филипповиче Македонском и его роли в победе Красной Армии над гитлеровской Германией?

Майор втайне даже обрадовался: советские полководцы — это был его конек! А тут такой обстоятельный и главное по теме вопрос. Сейчас он покажет этим студентишкам высшее знание предмета. «Правильный вопрос», не то что в прошлый раз, когда спросили: «Товарищ майор, а если пушку набок положить, она за угол стрельнет?» Ржали потом как кони, а он, майор, стоял за кафедрой и не знал, что ответить.

— Это очень хорошо, товарищи, что вы задали этот вопрос, — майор волновался, но вида старался не показывать. — Я как раз хотел рассказать вам о советских полководцах.

Студенты притихли.

— Одним из них, как правильно сейчас сказали, был и Александр Филиппович, э-э-э, Македонский. Он много сделал для победы. Под его руководством наши войска выиграли несколько сражений на фронтах Второй мировой и этим самым переломили весь ее ход, — майор торопливо листал свою пухлую тетрадь с конспектами собственных лекций. — Блюхер. Ватутин. Ворошилов. Буденный. Жуков. Рокоссовский. Ма… Вот. Малиновский…

Майор шевелил губами, лихорадочно листал тетрадку, но нужной фамилии не находил. По рядам студентов пошел легкий смешок.

— Ах, вот! В самом конце тут у меня… Македонский Александр… Что?!

Майор стал ярко-пунцовым. Испепеляющим взглядом он обвел студентов, которые хохотали уже не таясь.

— Царь Македонии, родился примерно в 383 (382) году до н. э., из династии Аргеадов, правивший в 359–336 годах до н. э., отец Александра Великого… — прошептал майор беззвучно.

Сколько раз он докладывал военкому о недопустимом поведении студентов вузов и особенно исторического факультета! Но военком лишь морщился и приказывал ждать до начала июля: в первых числах этого летнего месяца студенты призывного возраста, годные к строевой, должны были явиться с вещами к военкоматам и далее убыть в разные стороны необъятной страны для прохождения срочной военной службы.

Этого времени и майор, и военком ждали с нетерпением и наслаждением. Вот там-то, в армии, и отольются студентам их слезы и их потрепанные нервы.

ПЕРВОЕ ХОЖДЕНИЕ ВО СОЛДАТЫ

Студенческий призыв проходил во время весеннего призыва, но был сдвинут на два месяца позже. Если все остальные призывники-«весенники» после весеннего приказа министра обороны (а это было обычно в конце марта) начинали паковать вещички и справлять «проводины», то призывник-студент неспешно сдавал сессию, так же неспешно подписывал обходной лист и только после этого, в начале июля, в окружении родственников и друзей шагал в сторону военкомата. До дембеля оставалось времени всего ничего — двадцать один месяц.

Нельзя сказать, что студент шел служить неохотно. Скорее, относились к этому как к данности, как к какой-то неизбежности: «Дембель, как и коммунизм, неизбежен!»

Перерыв в два года — он же академический отпуск — никого особо не расстраивал. Для кого-то он был панацеей. Валил студент раз за разом пересдачи какого-нибудь предмета, но спасала повестка. «Трояк» она гарантировала железно, а если «зачетка» была только с «хорошо» и «отлично», то можно было и «5» заработать на халяву, даже не открывая перед преподом рта. Кому-то два года армии были необходимы для дальнейшей карьеры в особо важных органах: людей с белыми военными билетами туда не брали. Третьи уходили в надежде скрыться от нетерпеливых невест.

Серега, мой знакомец с иняза, два года жил почти семейной жизнью со своей сокурсницей. И вдруг на исходе второго курса у подруги происходит конкретный сдвиг:

— Не дам, пока заявление в загс не подадим!

Серега и так и эдак — та ни в какую. Попробовала раз даже на испуг его взять: притворилась беременной. Но с Серегой этот номер не прошел. Раскусил ее живо и после этого пошагал к своему папику, чтобы тот снял с него бронь в военкомате. Расчет был верный: два года невеститься подруге надоест, и ко времени Серегиного дембеля она обязательно кого-нибудь охомутает.

— Служить, батя, пойду. Отдам свой долг Родине по полной.

Батя для виду поломался, но военкому позвонил. А батя был настолько большой начальник, настолько его фамилия была известна в городе, что в военкомате по семь раз проверяли, если вдруг среди призывников попадался Серегин однофамилец. Не дай бог повестку не тому послать!

Начало июля какого-то там года. Чита. Военкомат на Островского. Народу тьма: призывники, их родители, невесты призывников (большинство из которых максимум через год перестанут быть таковыми и станут чужими женами), друзья и просто провожающие. Почти вокзальная суета.

Чуть поодаль стоит машина с мигалками. На данном этапе милиция армию стережет. Это чуть позже все перевернется с ног на голову: сегодняшние студенты-призывники скинут старенькое тряпье, «что не жалко», обуются в кирзу, наденут на себя хэбэхи, получат в руки оружие и будут сами стеречь и милицию, и родителей, и пока еще невест от супостатов. А пока охрана армии в лице двух милиционеров зевала у своих патрульных «Жигулей» и терпеливо ждала, когда к военкомату подъедут автобусы — ЛиАЗы и «Икарусы», снятые заботливой рукой городских властей с городских же маршрутов. Только бы служили, только бы защищали…

Вот и автобусы — три штуки. Все пространство перед военкоматом моментально заполняется едкими выхлопами соляры. Кто-то из военкоматовских пытается командовать:

— Па-а ма-а-ашина-а-ам!

Его никто не слушает. Прощание продолжается. Через час беспокойную орду призывников-студентов удается рассадить по местам согласно полученным повесткам. Заработали мигалки. Колонна двинулась в направлении Антипихи.

Армия началась. Войска начнутся позже. Между армией и войсками большая разница. Даже не разница — великая пропасть. Можно прослужить в армии ровно 25 лет, но так и не получить представления о войсках — войсках настоящих. Иной офицер, бравый с виду вояка, с погон лейтенантских начавший постигать великую науку побеждать в штабных коридорах, попадет в настоящие, реальные войска, где учат науку эту не по учебникам и уставам, а на деле, с оружием в руках, и ужаснется:

— Куда я попал? Это что — армия? Мне страшно! Здесь нет ничего мне привычного. Офицеры не такие: в них нет лоска, и они почему-то матерятся совершенно по-другому, зло матерятся. Здесь страшные звери, их солдатами зовут. Они меня не понимают!

Но для штабиста такое приключение скоро заканчивается, и он продолжает покрываться пылью и обрастать жирком в теплом штабе, где реальная служба начинается только с приездом «лесника» — генерала из штаба дивизии или, что гораздо хуже, из штаба армии или, о ужас, штаба округа. Но главное — это зверье, солдаты, не донимает, а вокруг пахнет не грязными портянками, потом, солярой, жженым порохом и дешевым гуталином, а пахнет бумагой, сургучом и одеколоном «Командор». Все опять хорошо. Время отсчитывает дни до пенсии и до следующей звезды на погонах. А командировка в войска вспоминается как кошмарный сон и гадкое недоразумение.

Кому из сидящих в автобусах достанется армейский, а кому войсковой билет — никто не знает. У них все впереди, но где-то в недрах военной машины уже лежат проштемпелеванные номером команды личные дела призывников как путевки во взрослую жизнь. Судьбы солдат неисповедимы. Всегда, во все времена были неисповедимы: «Или грудь в крестах, или голова в кустах».

Жарко. Июль месяц. На территории областного сборного призывного пункта в Антипихе после душных автобусов хорошо: гуляет легкий ветерок, в тени сосен царит приятная прохлада. Можно укрыться в тени и полежать. Подавляющее большинство призывников падает на землю. Сил шевелиться нет ни у кого: проводины отняли массу сил. Кто-то спит. Другие ведут неспешные беседы. Третьи втихаря, уединившись в тени у забора, поправляют пошатнувшееся после проводин здоровье. По ходу дела, между первой и второй, соображают, в какую сторону сподручнее будет идти еще за одной. Скоро 14:00, и ближайшая к призывному винополка должна открыть свои двери. Если не будет «Пшеничной», вполне сойдет и «Андроповка». А если уж и ее не осталось на прилавках, «Агдам» в «противотанковых» бутылках всегда найдется даже в самом захудалом сельпо.

Насчет закуски переживать не надо: каждый призывник упакован как вагон-ресторан в поезде «Россия»: хлеб, пирожки, колбаса, курица (у кого целая, у кого расчлененка — ножки, грудка, бедрышки), огурцы, помидоры, яйца. Гулять можно неделю, не сходя с этого места.

Местное начальство тоже понимает, что орава призывников-студентов, измученная проводинами, бездельем и июльской жарой, — масса крайне взрывоопасная. А здесь, за забором, на территории сборного пункта, милиции не предусмотрено, опорного пункта нет. Есть несколько офицеров предпенсионного возраста да взвод солдатской обслуги, которые свято верят, что хозработы во дворе призывного пункта и есть реальная армия.

Толпу надо срочно чем-то занять. Среди лежащих на траве засновали солдаты. В расстегнутых «хэбэхах», с ремнем на яйцах, покручивая на пальцах цепочки с ключами, пошагали служивые искать первых несчастных для работ в столовой. Время к обеду, а накрывать столы для студентов-призывников некому. Самому-то таскать миски в падлу.

— Э-э, салага, подъем! В столовую, отдавать долги Родине! Бегом, я сказал!

Лицо веселое: сейчас вот-вот загогочет, после того как толпа салаг испуганно вскочит и побежит исполнять приказ рядового СА, который еще осенью прошлого года был точно таким же салагой.

Призывники не шевелятся. Даже не шепчутся между собой. Никакого чинопочитания, ни тени испуга или смущения в глазах.

— Э-э, салаги, не понял?

— Пошел на х…й!

Воина как будто током ударило и парализовало. Какое-то время он стоит, широко открыв рот, смотрит на толпу призывников, соображает, у скольких из лежащих достанет терпения встать, если дело перейдет в рукопашную. Не придумав ничего лучшего, он тычет носком сапога ближайшего к себе:

— Вставай, к командиру пойде…

Договорить он не успевает: призывник уже на ногах. Мало этого, за это короткое мгновение он успевает провести классическую «двоечку» — левой в голову, правой в корпус. Дневального переламывает пополам, и он в таком виде бредет в сторону казармы.

«Во попал, бедолага», — подумал я. В призывнике узнаю Ваньку Иванова. В школе вместе с ним ходили на занятия в УПК. Он тогда уже видел себя офицером-десантником: мучил себя каждодневными кроссами, обливался ледяной водой, часами крутился на турнике и занимался боксом, борьбой и каратэ по самоучителю. В институт пошел, чтобы переждать год перед новой попыткой поступить в Рязанское высшее воздушно-десантное. Но в военкомате ему присоветовали: мол, не умничай, конкурс там все равно великий, иди служи, а уже оттуда, прямо со срочной, с рекомендациями от командира и замполита поступишь без всяких проблем. Ванька согласился. А тут сразу такая припарка.

— Иди отсюда, сказали же. Как не понимает человек! — Ванька досадливо развел руками и снова улегся на траву.

Служивый к этому моменту доковылял до трехэтажного корпуса сборного пункта: там тебе и казарма, и штаб, только здание столовой стояло чуть поодаль.

— Вот гад, разбудил. Жрать сразу захотелось. Может, пошамаем?

— Так сейчас в столовую поведут, — вставил кто-то.

— Оно тебе надо? За два года еще наешься, — произнес Ванька и полез в свой рюкзак.

Остальные последовали его примеру.

В столовую действительно повели, но уже на подходе к зданию почувствовался неприятный запах, а когда увидели, какого цвета картошка в мисках (якобы тушеная с капустой и мясом), все развернулись и пошли потрошить свои сумки и сидоры с пирожками.

Минут через десять прибежал старлей. Начал жутко материться. Ему ответил кто-то из филологов такой тирадой, что весь трехэтажный мат лейтенанта показался жалким детским лепетом. Продолжал лейтенант уже спокойнее:

— Почему, бл…, никто не был на приеме, на…, пищи, бл…?!

— Иди и сам жри свою пищу!

Лейтенант посерел лицом:

— Как ты, бл…, со старшим по званию разговариваешь, бл…?! Встать, бл…, товарищ солдат!

В ответ — дружный хохот.

— Встать, бл…, я сказал, бл…! — лейтенант начал переходить на визг.

— Слышь, лейтенант, тут одного уже послали. Шагал бы ты в ту же сторону, — в разговор вступил Серега. — Видишь, люди отдыхают? — И показал пальцем на спящего Ваньку: — Он если проснется, тебе же тихо станет.

— Что?! — лейтенант перешел на фальцет. — Фамилия?!

Серега назвал и, улыбаясь, посмотрел на офицера. Летеха скачками помчался в направлении штаба.

— Стучать побежал. Скоро, видимо, капитан или майор сюда пожалуют.

Минут через пять на крыльцо штаба вышел майор, сзади семенил лейтенант. Майор что-то выговаривал подчиненному, жестикулировал руками, то и дело указывая в нашу сторону. Лейтенант с каждой майорской фразой вбирал голову в плечи все глубже и глубже. Майор ушел, а летеха так и остался стоять на крыльце.

Лейтенант нервно походил по дорожке туда-сюда, бросил взгляд в сторону призывников и позвал дневального. Выбежал тот самый рядовой, получивший «двоечку» от Ваньки. Лейтенант в той же форме, с помощью тех же жестов, что ему только что объяснял майор, говорил что-то дневальному. Тот согласно кивал головой, но после того как рука лейтенанта указала в сторону призывников, отчаянно замотал ею из стороны в сторону. Лейтенант в сердцах сплюнул и ушел в казарму.

Среди студентов-призывников затесалось и несколько человек с факультета физвоспитания — в основном боксеры и борцы. Должны были их увезти в спортроту сразу из военкомата, но что-то там не сработало в военной машине, и пришлось ехать будущим чемпионам ЗабВО на сборный пункт. Маялись они долго: машина за ними не шла. Спортфаковцы были уверены, что заберут их сразу, и из съестного ничего с собой не брали.

Повалявшись на травке пару часов и справедливо решив, что такие спартанские условия не для них, они отправились в казарму областного сборного призывного пункта. В казарме как раз было пусто: даже ушибленный дневальный, и тот куда-то убежал. В помещении стояли кровати — на них-то и улеглись спортфаковцы спать.

Вот только поспать получилось совсем недолго: почивать после обеда решили и несколько местных «дедушек Советской Армии». Каково же было их удивление, когда они увидели на милых их сердцу кроватях разлегшийся даже не молодняк, а вообще не пойми кого!

— Йе, духи ваще опухли!

После этого последовал пинок по ближайшему спящему.

Что произошло дальше, представить несложно. Спортфаковцы привыкли к более джентльменскому к себе обращению и любые наезды в свою сторону старались пресекать весьма жестко. Особенно когда силы и навыки, полученные на занятиях по боксу и вольной борьбе, это позволяли делать.

Короче говоря, «дедушек» отделали так, что на их крик сбежалась вся обслуга призывного пункта из числа солдат, несколько офицеров и два прапорщика, и даже какая-то часть призывников-студентов. Значительный численный перевес был на стороне последних. Все служивые оказались зажатыми в угол казармы. Толпа призывников тяжело дышала.

— Вы че, пацаны? — выдохнул обреченно кто-то из прапорщиков.

«И правда — чего это мы?» — подумала толпа и начала нехотя расходиться.

После произошедшего самым чудесным образом территория областного сборного призывного пункта оказалась наводнена офицерами. Нашлись старшие всех команд. Призывников построили, и три команды тут же убыли в сторону вокзала. Остальные «купцы» шапочно, путем переклички и сверки с фотографиями в личных делах, познакомились со своими командами и выдали на руки новые повестки — явиться на вокзал станции Чита-II двумя днями позже, ровно в 10:00.

Первое хождение во солдаты завершилось. Служба началась только через четыре дня.


ЗУБ

По прошествии многих лет многое из того, что происходило в армии, воспринимается с улыбкой. Некоторые эпизоды армейской жизни, даже несмотря на трагизм происходящего, и вовсе невозможно вспоминать без смеха.

Эта история началась с того, что где-то в конце октября у меня из зуба вывалилась пломба. Потом зуб начал болеть. Сначала слабенько, затем все сильнее и сильнее. Не спасали уже ни полоскание водой, ни соль: если в дупло зуба запихать кристалл соли, он переставал болеть на какое-то время.

Стоматолог в части был, но в штабе полка, который находился в 13 километрах от нас. Принимала «зубная фея» раз в неделю и только два часа, и не факт, что ты попадешь к ней на прием. Сначала она принимала своих знакомых — имел место чистой воды блат. Затем в кресло садились старшие офицеры в порядке убывания званий: сначала майор, капитан, дальше шли самые разные лейтенанты.

Где должен был оказаться рядовой Советской Армии, не отслуживший и полугода? Правильно, в глубокой жопе. Очередь до него не могла дойти по определению. Возить «духа» Советской Армии туда-сюда никто не собирался. Это же надо было выделять машину, сажать в нее старшего, то бишь офицера. На гражданке с больным зубом проще, в армии — сплошные и почти неразрешимые проблемы. Вот если бы рядовому руку оторвало или ногу сломало в пяти местах, тогда, может быть, и закрутились бы шестеренки советской военной машины, а ради одного зуба никто ничего делать не будет.

Болит зуб? На все вопросы во времена Советской Армии существовал один ответ: солдат обязан стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы. Зубная боль как раз к таковым и относилась.

Где-то за неделю до наступления Нового года боль в зубе стала невыносимой. Помощь пришла со стороны сослуживцев, которые начали наперебой предлагать свои рецепты избавления от зубной боли.

Первый предложил вырвать зуб плоскогубцами. Второй — уничтожить зубной нерв кислотой из аккумулятора:

— Берешь спичку, опускаешь в кислоту, и затем спичкой надо в дупло зуба попасть — нерв и погибнет.

— А если промажу?

— Ну… десну сожжешь…

Этот способ, равно как и вариант с плоскогубцами, был отвергнут.

Третий вариант был более гуманен: надо выдернуть центральную клемму из двигателя автомобиля, наложить ее на больной зуб и затем крутануть ручной стартер. Заверили: не опасно, максимум 36 вольт выдаст. Вариантов больше не было, а зуб продолжал болеть адски.

Кабинетом стоматолога послужил дивизионный гараж, а зубоврачебным креслом — пространство вокруг автомобиля ЗиЛ-157.

Я послушно положил клемму на зуб. Один человек, выполнявший роль главного стоматолога, взялся за кривой стартер. Еще двое пришли просто посмотреть, но в случае необходимости могли исполнить роли санитаров и были готовы прийти мне на помощь, если вдруг лечение пойдет по незапланированному сценарию.

Поворот ручки — я чувствую сильный удар по зубу и отлетаю от капота автомобиля. Меня ловят и ставят на место.

— Болит? — спрашивают.

Прислушиваюсь к своим ощущениям:

— Болит! — отвечаю.

Повторяем процедуру. И так три раза подряд. После этих экзекуций в голове моей гудело как после мощного прилета, а внутри зуба начало что-то вибрировать с неимоверной частотой. Но что удивительно — боль ушла. Осталась только вибрация.

Вибрировал зуб еще три дня, и после этого я о нем забыл.

Через какое-то время подходит ко мне казах по фамилии Толеубеков. Лицо его выражало крайнюю степень страдания. Судя по тому, что одной рукой он держался за щеку, у него болел зуб.

— Как зуб лечил, расскажи, — попросил он.

Я с готовностью поделился с ним методами лечения своего зуба.

— А другие способы есть?

Рассказал про плоскогубцы и кислоту. Казах поморщил лоб, сказал спасибо и куда-то ушел. Как оказалось, пошел он советоваться с земляками. Те, видимо, и посоветовали ему, что ходить в гараж «дедушке» Советской Армии не по рангу, а необходимое электричество можно найти в полевом телефоне, который денно и нощно стоит на тумбочке дневального.

Сказано — сделано. Отсоединили полевой телефон, накинули проводки на больной зуб. Для верности обернули его проводами и слегка затянули — чтобы не слетали. После этого один из земляков Толеубекова взялся за ручку и начал крутить что было силы…

В этом месте следует сделать небольшое отступление и объяснить читателю, что полевой армейский телефон дает на выходе порядка 80 вольт. Говорят, его американцы во Вьетнаме применяли для пыток партизан. Убить не убьет, но трясти будет так, что вспомнишь даже то, чего с тобой никогда не было.

Собственно говоря, это и произошло с Толеубековым: он даже был чем-то похож на вьетнамского партизана. Все его конечности одновременно затряслись в бешеной пляске, одна лишь голова с широко открытым ртом и торчащими из него проводками оставалась неподвижной, будто ее надежно зафиксировали в тисках.

Товарищ Толеубекова, что заведовал ручкой, с широко открытыми глазами смотрел на эту бешеную пляску и еще несколько секунд, ничего не понимая, продолжал крутить ручку телефона на автомате. Когда ток перестал поступать на зуб казаха, его пляс прекратился, а сам он, обессиленный, рухнул на колени перед тумбочкой дневального.

— Болит? — участливо спросили его.

Казах беззвучно помотал головой и начал выдирать из своего рта провода.

Самое удивительное началось после этого. Уж не знаю, что там произошло с казахом после воздействия на него электричества, но следующие три дня он ходил с открытым ртом, из которого почти непрерывным потоком лились слюни. По этой причине он почти ничего не ел и ходил все это время с миской у подбородка. Часа за три набегала полная, с опупком…

Через три дня течь изо рта казаха прекратилась. Рот стал почти полностью закрываться, и к нему вернулась возможность членораздельно разговаривать.

Никогда не балуйтесь с электричеством! Особенно в армии.

ВЕЛИКИЙ И МОГУЧИЙ

Солдат Советской Армии был обязан «стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы». Это было прописано в присяге. Все остальное считалось второстепенным. Просчет военных стратегов состоял лишь в том, что воинское подразделение — это не набор боевых роботов, а коллектив молодых организмов, сделанных из мяса и костей, с набором условных и безусловных рефлексов и обильно заправленных различными физиологическими жидкостями.

В отличие от боевых машин, «солдаты из мяса» иногда все-таки болели и хотя бы изредка нуждались в медицинском обслуживании. В той части, где я проходил службу, с этим было туго. Не то что врач — обычный санитар был роскошью.

По штатному расписанию в подразделении должны были присутствовать оба, но вот только в отдельно стоящем дивизионе службу тянуть никто не хотел, да и вольняшки на эту работу не соглашались. Кому было охота жить на сопке, в 13 км от ближайшего населенного пункта, в бараке, который громко именовался Домом офицерского состава (ДОС) и мало чем отличался от солдатской казармы? Поэтому на бумаге обязанности доктора исполнял кто-то из офицеров, назначенный командиром дивизиона. Все, что ему нужно было делать, — это во время проверок, случавшихся в лучшем случае два раза в год, носить на плече сумку с красным крестом, в которой обычно лежала пара бинтов, пачка ваты и пузырек йода.

С таким медобслуживанием болеть в дивизионе было невыгодно. В больничку не положат, доппаек не пропишут. За два года моей армейской службы в госпиталь отправили всего одного бедолагу — у него случилось жуткое обострение псориаза, коростой покрылся с головы до пят. Во всех остальных случаях лучшим лекарством для солдата был сон. Чтобы победить хворь, обычно требовалось просто поспать лишних часов …дцать. Сам проверял — снимает все как рукой.

Такая ситуация в дивизионе длилась на протяжении очень долгого времени. Медика не прислали даже после одного очень громкого ЧП…

За несколько лет до описываемых событий на территории дивизиона полностью сгорела казарма, а вместе с ней — оружейная комната и склад НЗ со всем оружием и боеприпасами. Автоматы, пистолеты и гранатометы хоть и разметало на большой площади, но их сумели собрать все до единого. С патронами и гранатами дело обстояло сложнее. Огромное их количество разбросало по территории всего дивизиона, а это примерно два гектара. Сначала их пробовали собирать. Все то, что лежало сверху, было утилизировано, но значительное количество патронов ушло в землю. Ковырни носком сапога — и они начнут вылезать наружу, как дождевые черви после дождя.

Некоторые умельцы из солдат наловчились из выкопанных патронов делать дембельские сувенирчики, в основном брелоки. Особо ценились брелоки из патронов от пулемета ДШК калибра 12,7 мм. Их можно было приспособить к дембельскому альбому. Или, при наличии рук, растущих не из задницы, и умения работать с паяльником, из такого патрона получалась вполне себе пристойная ракета. Но для этого патрон сначала надо было разрядить — освободить от содержащегося внутри пороха.

В один из воскресных дней весь личный состав пребывал в казарме и с интересом смотрел первый советский фильм ужасов «Злой дух Ямбуя». Шли самые напряженные кадры фильма: немой эвенк и геолог вступили в прямую схватку с огромным медведем-людоедом. На экране полумрак, дело происходит ночью, за кадром слышится страшный рев зверя, почуявшего добычу. Он может напасть в любой момент. Атмосфера в казарме накалена до предела. Страшно даже дембелям.

В этот момент в казарму вваливается дежурный оператор кабины связи. Он весь в крови. Тянет окровавленные руки к дневальному, успевает прохрипеть «помогите» и теряет сознание. Вслед за ним теряет сознание дневальный. Грохнуться в обморок там действительно было от чего.

Этот самый связист решил сделать из патрона от ДШК брелок и начал его рассверливать, чтобы высыпать порох и затем приступить к шлифовке. Патрон, по всей видимости, во время сверления он сильно перегрел, и тот взорвался. Оторвало парню пальцы. Вызвать кого-нибудь на помощь по телефону, когда все пальцы разбросаны по полу кабины связи, он не мог. Сначала пошел, потом пополз до казармы, на ходу теряя остатки крови и сознания, но до своих все-таки добрался.

После этого случая, как обычно водится в армии, в дивизион нагрянула высокая армейская комиссия, члены которой — в основном штабные майоры и подполковники — начали реветь как подстреленные изюбри: мол, какого хрена в дивизионе у солдат на руках находятся боевые патроны?! К слову, если бы в руках у горемыки взорвался холостой патрон, последствия могли быть еще хуже.

Когда штабные как следует проорались и озвучили все кары небесные, что обрушатся на голову командира дивизиона, он позвал второго дневального и приказал ему выкопать небольшую ямку в наугад выбранном месте. Из ямы размером метр на метр и глубиной в штык лопаты было извлечено примерно полтора десятка патронов, в основном калибра 7,62 мм, запал к гранате Ф-1 («лимонка») и гильза от 12,7-мм патрона.

Штабные присвистнули от такой результативности археологических раскопок и, недолго думая, приказали командиру за неделю перекопать всю территорию дивизиона, извлечь из земных недр все имеющиеся в ней боеприпасы, все документально зафиксировать, сдать по описи и о выполнении доложить в штаб дивизии. После этого вся орава штабистов, радостно дыша перегаром, убыла в неизвестном направлении.

Командир дивизиона — человек здравомыслящий — мысленно послал все это штабное воинство с их приказами к какой-то там матери. Он рассуждал следующим образом: если начать раскопки, то на боеготовности дивизиона можно ставить жирный крест, и благодарности от полкового начальства он явно не дождется. Поэтому выполнение приказа он решил отложить до момента присвоения себе очередного воинского звания, но разъяснительную работу с личным составом провел.

В тот же день весь личный состав дивизиона был выстроен на плацу, и командир самолично двинул часовую лекцию о зловещих планах НАТО, о территориальных претензиях Китая и о природной сущности советского солдата — хитрого на выдумки, но не богатого умом. Лекция была щедро сдобрена русскими фразеологизмами, идиоматическими оборотами, расхожими выражениями и прочитана с глубоким и виртуозным знанием русского языка.

Весь смысл лекции сводился к одной фразе:

«Если у кого-то еще будет обнаружен патрон, гильза, ржавая пуля, горсть пороха и прочая дрянь, не положенная воину Советской Армии по уставу, то вам, товарищи солдаты, не только пальцы, но еще и яйца оторвут!»

Для закрепления услышанного командир пообещал сделать это собственноручно и без наркоза.

При всем обилии в строю представителей Средней Азии, мало и плохо говоривших и понимавших «великий и могучий», лекция ими была усвоена с первого раза, затем не единожды ими же цитировалась и, говорят, даже была переведена на ряд азиатских языков, записана и выслана письмом куда-то в район то ли Намангана, то ли Андижана. Происшествий с найденными боеприпасами в дивизионе больше не случалось: их вообще перестали находить.

МОДЕРНИЗАЦИЯ ЧЛЕНА ПО-АРМЕЙСКИ

Дембель — это не только сборы домой, подготовка парадки и оформление дембельского альбома. Это, в первую очередь, приготовления к гражданской жизни, из которой солдат-срочник Советской Армии был вырван на два года.

А о чем в первую очередь вспоминает молодой мужчина, когда речь заходит о гражданке? Конечно, о какой-нибудь гражданке — желательно молодой, симпатичной, с длинными ногами, игривыми глазками и телом, манящим своими округлостями.

Не буду вдаваться в подробности и рассказывать о том, как молодые и еще растущие организмы реагировали на отсутствие женского пола, а расскажу о подготовке дембелей Советской Армии к тесным и интимным встречам с представительницами прекрасного пола уже в гражданской жизни.

Примерно за полгода до своей демобилизации особо одаренные индивидуумы, маясь от безделья (всю основную работу и тяготы службы к этому моменту тащили на себе молодые воины), начинали потихоньку сходить с ума от безбабья. Ошалев от спермотоксикоза, мучившего их на протяжении последних полутора лет, начинали они работы по усовершенствованию своего мужского достоинства.

Начиналось все с разговоров в курилке, которые с чего бы ни начинались, в конце концов обязательно переходили на баб. Кто-то вспоминал опыт своих старших братьев и друзей, успевших вернуться из армии, кто-то делился воспоминаниями о родственниках-сидельцах. Рассказывали о шарах, шпалах, усах и прочих игрушках. Все перечисленное, по их словам, оказывало на девушек потрясающее впечатление.

Обычно дальше разговоров дело не заходило, так как изготовление такой игрушки в условиях отдельно стоящего дивизиона (13 км до ближайшего населенного пункта) было невозможно. Поэтому если кто и решался на усовершенствование своего детородного органа, то делал это по минимальной программе: обрезание или дырка под усы.

Знакомый вам рядовой Толеубеков через трое суток после лечения зуба истекать слюной таки перестал и задумался над вопросом оснащения своего писюна усами.

После долгих расспросов в среде своей казахской, а далее и всей среднеазиатской диаспоры он с удивлением обнаружил, что ни будущий мулла из числа каракумских туркменов, ни вчерашний совладелец наркопритона с вывеской «Чайхана» из Андижана, ни земляк из Аральской области Казахской ССР навыками изготовления дырки в крайней плоти не владеют.

— Вот если бы тебе барана зарезать или чирей на заднице выдавить, — с сожалением вымолвил земляк, — а дырявить — нет, не умею.

Дырявяльщик все-таки нашелся. Им оказался дивизионный водовоз по кличке Бока. Двум или даже троим подобные дырки он уже делал.

В казарме Бока появлялся редко, так как все время был занят: либо находился в поездке, либо ремонтировал водовозку на базе ЗиЛ-157, построенную, наверное, еще в годы правления Сталина. Ломался этот агрегат после каждой поездки за водой. Неудивительно, что Бока все время был черным от грязи, масла и соляры. Чистым он бывал лишь несколько часов после бани (она была в дивизионе раз в неделю), а потом вновь приходил в свое черномазое состояние.

После вечерней поверки побежал Толеубеков в боксы к Боке, где тот прогревал водовозку — февраль месяц на дворе все-таки, — и говорит ему:

— Обрезание и дырку в члене под усы хочу сделать! Помоги?

— Да не вопрос, земеля, — отвечает Бока. — Ща на кухню загляну, нож взять надо, и все сделаем.

Ножом, которым Бока хотел пробивать дыру, за полчаса до этого чистили картошку. Его рабочий по кухне даже не стал мыть, так и оставил в баке с начищенной картошкой.

Бока достал нож, деловито его осмотрел, как обычно осматривает хирург скальпель перед серьезной операцией, пощупал кончик и изрек:

— Нормально, пойдет, — и тут же стерилизовал его методом обтирания о замасленный комбез.

Операции по усовершенствованию армейских членов обычно проводили в кабине управления дизелями: здесь всегда кто-то дежурил и, главное, было светло и тепло. Операционным столом служила обычная табуретка, принесенная много лет назад из казармы и затем списанная старшиной.

В самой операции ничего интересного не было, все было до безобразия просто: Толеубеков вывалил на табуретку свое хозяйство. Первый рез ножом — лишняя крайняя плоть долой; удар второй — Бока, прицелившись, делает дырочку.

— Ой! — сказал казах.

— Терпи, казах, атаманом будешь. До свадьбы заживет, — утешил его Бока и вручил кухонный нож. — На кухню отнесешь, а мне в бокс надо сто пятьдесят седьмого шаманить, завтра по утряне за водой ехать…

Но на этом история не заканчивается, это лишь ее начало.

К вечеру следующего дня детородный орган Толеубекова разбарабанило до размеров теннисного мяча. Ходить он толком не мог, да что там ходить — штаны не мог на себя натянуть! Так и передвигался по казарме с расщеперенными ногами в одном исподнем.

— Толеубеков, это что за йоп твою мать?! — искренне удивился командир дивизиона, увидав это чудо посреди казармы.

Толеубеков с мученическим выражением лица пытался что-то объяснить, но русские слова в его голове забылись, а казахских на этот счет не существовало. Вместо слов слышалось лишь мычание.

— На развод, Толеубеков, шагом марш! — скомандовал командир и пошагал к себе в кабинет.

Минут десять безутешный казах с перекошенным от боли лицом преодолевал двадцать метров, разделяющих вход в казарму и плац. На нем были только сапоги, белые подштанники с подвязками внизу и телогрейка.

Весь личный состав, выстроившись на плацу, со слезами на глазах наблюдал эту героическую драму воссоединения казаха с родным воинским подразделением.

После того как Толеубеков занял свое место в строю, к дивизиону вышел командир. Он посмотрел на казаха и изрек:

— На ****у заслонку ставить надо, чтобы таких дураков, как ты, Толеубеков, не рожала!

После этого комдив прописал всему личному составу вверенного ему подразделения верное лекарство от хвори, которую подцепил рядовой Толеубеков: трехкилометровый кросс… в химзащите, то есть в ОЗК и в противогазе, с оружием.

— А рядовой Толеубеков все то время, пока дивизион бежит кросс и готовится отбить нападение супостата, будет заниматься строевой подготовкой. Закончишь, Толеубеков, только после того, как последний воин прибежит сюда на плац!

— Товарищ майор, — Толеубекову вспомнились русские слова, — я ведь ходить не могу! — Если бы казах мог, он бы тут же рухнул на колени, но сделать это мешала боль в районе паха.

— Что, яйца мешают, Толеубеков? Не можешь ходить? Стой и отрабатывай команды «кругом», «налево» и «направо»!

На следующий день история повторилась: дивизион потел в общевойсковых защитных комплектах, а Толеубеков в подштанниках, телогрейке и в позе враскоряку противостоял февральскому ветру на плацу.

Третий день был субботой — парково-хозяйственный и банный день, никаких кроссов и строевой подготовки. Как только затопили дивизионную баню, Толеубеков ушел туда и весь день намывал и обрабатывал свое обезображенное хозяйство. Не знаю, это ему помогло, или лекарство, выписанное комдивом, или ****юлины, прилетевшие от товарищей по призыву, но в понедельник казах на кроссе в химзащите бежал впереди всех, даром что без пяти минут дембель.

Но это не последняя история про рядового Толеубекова. Еще до того как он лечил свой зуб, наколол казах себе на плече гусарку. Ну, как бы девушку в головном уборе гусара, хотя своим внешним видом она больше напоминала гусыню, а ее гусарская шапка — шлем танкиста времен боев за озеро Хасан.

Примерно год гусарка-гусыня радовала рядового Толеубекова, пока в его мозгу не произошла вспышка и он не вспомнил, что по возвращении домой ему предстоит встреча с Толеубековым-старшим. За эту самую гусарку его, Толеубекова-младшего, Толеубеков-старший будет драть как плешивого осла до тех пор, пока татуировка сама не сползет с плеча.

Толеубеков узнал у своих корифанов, что тату можно свести марганцовкой, предварительно разведя ее в определенной пропорции с водой. Но казах решил: если марганцовки добавить чутка больше, то так будет надежнее. На все пропорции он махнул рукой, намочил татуировку водой, щедро присыпал марганцовкой и надежно забинтовал.

Гусарка, конечно же, сошла, причем очень быстро, но вместе с кожей и еще с каким-то количеством плоти рядового Толеубекова.

Дня три Беков помучился, но правильно говорят: на дураках, как и на старых кобелях, все заживает очень быстро. Да и организм у Толеубекова, по всей видимости, адаптировался к закидонам казаха и теперь был готов справиться с любой придурью своего хозяина.

Одно хорошо — после всего того, что вытворял с собой Толеубеков, в дивизионе исчезли все любители совершенствовать свои детородные органы и мастырить татуировки.


ЗАЛУПИТЬ!

Еще более смешная история произошла с моим знакомым, который проходил службу в Германии, в Потсдаме, как раз накануне вывода оттуда наших войск. На волне перестройки и всеобщего разоружения в частях царила вольница. Офицеры усиленно затаривались ширпотребом, хлынувшим в социалистическую Германию из Германии капиталистической. Солдаты занимались примерно тем же, но ввиду неравного финансового состояния, быстро поиздержавшись, занялись вещами для себя более привычными.

Один такой служивый, уроженец солнечного Кавказа, явно перестарался с усовершенствованиями своего члена и едва не доигрался до заражения крови. Медики успели его откачать, а член спасти от ампутации. Когда же отцам-командирам стала известна причина хвори, на плац был выведен весь рядовой и сержантский состав части, даже дневальных на тумбочках и дежурных в парках заменили на офицеров.

Часть эта располагалась посреди жилого района, в котором жили вперемешку и русские, и немцы. День был выходной, солнечный, и когда на плацу началась активная движуха, большая часть населения высыпала на балконы поглазеть на это действо.

Ни до, ни после этого мир, наверное, не слышал подобных воинских команд, которые давал в тот день командир части.

— Полк! Слушай мою команду: штаны и трусы спустить до колен!

Команда не сразу, но все же была выполнена.

— Взять член в правую руку и залупить!

И эта команда после некоторой паузы была выполнена.

В течение десяти минут были выявлены все носители шаров и шпал, их немедленно препроводили в медсанчасть, где всем была проведена операция по удалению неуставных и несоответствующих образу советского воина предметов. В общей сложности таковых на весь полк набралась полная литровая банка.

После этого по Потсдаму среди немецкой части населения поползли темные слухи о русских монстрах. Еще в течение нескольких лет молодые немки в вечернее время на улицы Потсдама выходить не рисковали.

Напоследок еще одна история про армейскую медицину — суровую и беспощадную. Произошла она в одной из частей на территории СССР где-то на границе 80-х и 90-х годов. Рассказал мне ее один мой хороший знакомый. Причин не доверять ему у меня нет, да я и сам пережил за годы службы нечто подобное.

Из штаба то ли дивизии, то ли армии в полк пришел приказ взять у всех служивых, включая и офицеров, мазок на яйцеглист. Офицерский состав и прапорщики подверглись этой процедуре в стенах полковой санчасти, в довольно комфортных условиях и без лишних свидетелей, добавлю от себя.

Всех остальных просто приводили к площадке перед санчастью, давали команду: «Кругом! Приспустить штаны и трусы! Наклонить туловище вперед! Смирно!» В смысле — не шевелиться.

Теперь представьте себе картину: стоят порядка двадцати здоровых, кровь с молоком, молодых мужчин раком, а санинструктор в сопровождении начальника санчасти «ломает» им в задницах целки — берет мазок палочкой с ваткой на конце.

А в этот момент дежурный по КПП ведет к штабу чью-то мамашу. Там при всем желании мимо никак не пройдешь. Она как увидела все это, так и запричитала:

— Сыночки, что ж с вами делают-то?!

А ты такой стоишь в интересной позе со спущенными штанами, кто-то у тебя в тылу орудует палочкой с ваточкой, и рад бы ответить, но была команда «смирно». И смех, и грех.


А ВЫ ТОЧНО ДОКТОР?

В героическом пятом зенитно-ракетном дивизионе, о котором шла речь в предыдущих рассказах, со времени последнего крупномасштабного происшествия, когда рядовому оторвало пальцы, сменилось несколько командиров. Но по-прежнему в подразделении не было ни врача, ни фельдшера, даже захудалый санитар — и тот отсутствовал.

Все изменилось после визита в дивизион очередного проверяющего. Это был самый неприятный тип проверяющего. Он был непьющим, то есть не пил вообще. Ему были абсолютно по барабану те 15 литров чистейшего спирта, которые заныкал командир специально для такого случая. Пропустив мимо ушей приглашение командира дивизиона отобедать чем Бог послал, проверяющий с постоянной полуулыбкой на лице прошествовал сразу на позиции боевой техники.

Целый день он дотошно осматривал дивизионный командный пункт, кабины связи и слежения, проверил все кабели и капониры, даже смазку на пусковых установках поковырял пальцем. Ничего не сказав, отправился в казарму.

Там им был проведен такой же дотошный и тщательный осмотр спального помещения, ленинской и оружейной комнат. Он даже в сушилку залез, где от сохнущих портянок стоял такой запах, что слезу вышибало. На кухне майор проверил процесс приготовления пищи и снял пробу с пшеничной каши и жареной рыбы. Но и после этого он не ушел с пищеблока и остался на ужин — наблюдать, как принимают пищу солдаты.

Минут через пять после начала приема пищи он хмыкнул и, так чтобы все слышали, воскликнул:

— Удивительное дело: 23 тарелки, а в них 33 рыбьих головы! Где хвосты, повар?

После этого у майора состоялся короткий разговор с командиром.

— Майор, — сказал проверяющий, — у тебя крепкое хозяйство, не жалко все будет потерять из-за пустяков? Ладно, повара научишь, как старослужащим не отдавать со склада мясо, рыбу, масло и сахар. Но если у тебя во время боевого дежурства солдата Кондратий хватит? Ты же не только погон лишишься, ты под суд пойдешь! Теперь слушай: рапорт о проверке я составлю через неделю. Найдешь фельдшера — хороший рапорт будет, нет — не обессудь.

На том два майора и расстались.

В тот вечер в ДОСе были небольшие посиделки по случаю дня рождения Нади, жены командира стартовой батареи капитана Петрова. По этому поводу выпила она немного лишнего и поэтому никого не боялась, не стеснялась и, нарушая всякую субординацию, несла откровенную чушь.

За столом комдив и проговорился про свой уговор с проверяющим.

— Так я курсы фельдшеров заканчивала, товарищ командир! — заорала пьяная Надя.

Командир с удивлением посмотрел сначала на нее, потом на капитана Петрова, который к этому моменту уже имел степень кривизны турецкой сабли и торопливо закивал головой: мол, есть такое дело. При этом Надя забыла уточнить, что курсы она заканчивала после 7-го класса в пионерлагере имени Павлика Морозова, но это уже было не важно — дивизион в ее лице получил фельдшера.

Через день из санчасти в дивизион привезли набор лекарств, и со всем этим богатством в медкабинет заселили фельдшера Надю. Кроме приема больных, в ее обязанности входил поверхностный осмотр личного состава на предмет высыпаний и вшей.

На второй день от этих обязанностей ей пришлось отказаться — рядовой Кенжибаев спросил у Нади:

— А на лобке будете вшивоту искать? — и быстро скинул штаны.

От вида эрегированного казахского члена Надя вскрикнула так, что на крик в казарму из ДОСа примчался капитан Петров. Рядовой Кенжибаев после этого случая две недели ходил с опухшей губой и заплывшим глазом. От услуг фельдшера при этом он добровольно отказался.

Прием больных также закончился очень скоро… Все болячки Надя делила на две группы: при болях в животе, голове, горле, при кашле выдавала анальгин с аспирином. Вторую группу болезней составляли травмы разного рода. Здесь все было еще проще — зеленка спасала от всего, благо ее привезли в дивизион полную литровую бутыль. Зеленку Надя не жалела, мазала ею больного густо и щедро, как опытный маляр.

Когда в дивизионе даже горно-бадахшанские таджики и каракумские туркмены поняли, что «доктор-то ненастоящий», число желающих лечиться сошло на нет. Но это уже никого не волновало — вакансия фельдшера была заполнена, и погонам комдива ничего не угрожало.

Когда через месяц после начала Надиного врачевания бутыль с зеленкой была опустошена наполовину, в дивизионе произошел следующий случай.

Рядовой Ахмеджанов, таджик по национальности, получил приказ от командира произвести сварку ходовой части кабины связи: необходимо было заварить небольшую трещину, образовавшуюся в ходе последних учений. Ахмеджанов притащил электроды и сварочный аппарат, подключил его и обнаружил, что маски сварщика нет. Почесав сквозь пилотку затылок, он решил варить так: работа-то плевая, шов небольшой, приварить можно даже с закрытыми глазами.

Если бы Ахмеджанов был родом не из Средней Азии, а из средней полосы России, он догадался бы стекло хотя бы закоптить. Но Ахмеджанов был родом из предгорий Памира. Закончилось все тем, что у гордого сына таджикского народа глаза покраснели и распухли до размеров крупных томатов, при этом из оставшихся узких щелок непрерывным потоком текли слезы.

Ахмеджанова отправили к фельдшеру. Первым делом Надя запричитала так, что таджик начал подозревать, что его стали отпевать без муллы. Слезы у него полились еще сильнее. Но фельдшер быстро взяла себя в руки и… нарисовала на лице горе-сварщика вокруг глаз огромные зеленые круги. Для закрепления лечебного эффекта Надя вложила в руку Ахмеджанову пол-упаковки анальгина и такое же количество аспирина.

До вечерней поверки успокоиться не мог весь дивизион. Как сказочные кони, ржали даже командир дивизиона и начальник штаба. Первым успокоился комдив. Приказав Ахмеджанову следовать за ним, поминая маму Нади, всех ее родственников, дурака капитана Петрова и того идиота, что придумал «раствор зелени бриллиантовый спиртовой», он вошел в медкабинет. Там сидела Надя и наносила на веки тени зеленого цвета.

Командир в тридцать третий раз помянул добрым словом Надю с ее мамой и начал рыться в шкафах. Через некоторое время он выудил оттуда пузырек с надписью «Альбуцид» и пипетку, вручил их Ахмеджанову, приказал капать четыре раза в день в каждый глаз по паре капель и в следующий раз докладывать об отсутствии маски сварщика.

После этого в пятом зенитно-ракетном дивизионе вновь не стало фельдшера. Опухоль на глазах у Ахмеджанова спала через неделю, но зеленку вокруг глаз он оттирал еще целый месяц.

Образ той Нади — это состояние сегодняшней российской медицины. Большей ее части. Особенно если говорить о терапевтах и врачах, пристроенных в клиники по блату.


ЖАРИМ КАРТОШКУ НА ЦИАТИМе

Для начала вопрос на засыпку: на чем можно пожарить картошку? Сразу вспомнится сало, растительное масло, кулинарный жир, кто-то вспомнит про масло сливочное. Ну а если я вам скажу, что пожарить картошку можно даже на… ЦИАТИМе? И не просто пожарить, но и съесть ее потом с большим аппетитом.

Кто не в курсе: ЦИАТИМ — это антифрикционная многоцелевая смазка, разработанная в СССР в Центральном институте авиационного топлива и масел. Широко применялась в Советской Армии. У нас в дивизионе этого ЦИАТИМа было, как у дяди кота Матроскина гуталина. Уверен, что умные головы из института ЦИАТИМ даже не подозревали о великолепных кулинарных свойствах разработанного ими продукта.

В мае 1988 года погнали наш гвардейский зенитно-ракетный полк на стрельбы в Телембу, что в Читинской области (ныне — Забайкальский край) из Амурской области.

Прибыли на место. Разбили лагерь на заранее подготовленных площадках. Расположили кабины и пусковые установки на позициях. Одно от другого находится на расстоянии 30 км. На кабинах на ночь в обязательном порядке оставался сокращенный боевой расчет: а то вдруг ночью китайские диверсанты пожалуют или министр обороны с проверкой. Надо быть готовым ко всему.

В этом дежурстве было несколько существенных минусов. Во-первых, спать приходилось в кабинах на полу. Но это не самое страшное: за первый год пребывания в армии я и на табуретке мог спокойно выспаться. Хреново было то, что в 23:00 отрубали дизеля, следовательно, отрубались все печки и калориферы. Задача личного состава состояла в том, чтобы к этому моменту нагнать в кабине максимально возможную температуру. Особо стойкие догоняли ее до 50 градусов. При таком раскладе спать в остывающей кабине было возможно часов до шести утра. А ночи, стоит отметить, в этом районе Забайкалья очень холодные: в начале мая до ;10 градусов температура падала.

Беда вторая — отсутствие нормального хавчика. Боевой расчет оставляли с сухпаем: сухари и пара банок консервированного минтая в масле на человека. Жрать эту гадость отказывались даже уроженцы Средней Азии. Они с большей охотой поедали свиную тушенку, чем этого минтая. Вкус я описать не могу: это было нечто ужасное.

При отсутствии нормальной еды на ужин ночь в остывающей кабине становилась пыткой. Поэтому все к дежурству на позициях готовились заранее. Запасались немудрящим харчем: чаем, сахаром, хлебом, если повезет — картошкой, если случится чудо — тушенкой.

В мое дежурство удалось нашему сокращенному боевому расчету в составе трех человек раздобыть пару килограммов картохи: договорились с поваром. Но тушенку он дать не смог — она хранилась в палатке комсостава под кроватью начальника продслужбы полка.

Картохи было как раз на жареху. Кроме этого, была еще пачка чая, немного сахара и буханка хлеба. Жить можно.

Как только основной состав дивизиона убыл в сторону лагеря, занялись мы приготовлением ужина. В качестве плиты использовалась паяльная лампа. А вот сковороды не было, но был лист жести. Загнули края — получилась какая-никакая сковородка.

Но тут новая сложность: на чем жарить? Масла-то нет! Не было и тушенки. Использовать масло из банок с минтаем никто не решился — это значило испортить жареную картошку.

Тут кому-то, но точно не мне, приходит в голову гениальная мысль:

— Йопта, у нас же есть ЦИАТИМ! На нем и пожарим!

Этого самого ЦИАТИМа у нас было ведра три или четыре, каждое по 15 литров. Был он двух марок, каких точно — уже не вспомню, но использовать в качестве пищевого продукта рекомендовали только один из них.

Тогда среди личного состава ходила байка, что ЦИАТИМ изготовлен на основе китового жира. Кто ее пустил — неизвестно, но утверждали, что его можно даже мазать на хлеб и есть как бутерброд. Единственная сложность при жарке — есть надо горячим: остывая, ЦИАТИМ оседает на губах толстой пленкой, которую потом приходится долго отмывать. Херня война, главное — маневры. Когда хочется жрать, кого может остановить какая-то пленка?

Пожарили картошку на ЦИАТИМе и съели ее так быстро, что он даже остыть не успел, поэтому байку о пленке на губах проверить никто не смог. После этого напились мы чаю с сахаром и разбрелись по своим кабинам. Поутру все было нормально, жалоб на животы ни от кого не поступало.

После этого случая возможностей еще раз проверить вкусовые качества ЦИАТИМа у меня не было: в случае необходимости всегда находилась тушенка или чутка масла.

Много лет спустя вспомнил я эту историю и решил посмотреть: из какого такого кита изготавливали тот самый ЦИАТИМ — синего, гренландского или кашалота? Найденная информация повергла меня в легкий шок и заставила с большим уважением относиться к собственному желудку…

«ЦИАТИМы всех марок — 201, 202, 203 и 221 — относятся к литолам, которые представляют собой пластичную водостойкую смазку, получаемую загущением нефтяных масел литиевым мылом 12-оксистеариновой кислоты. Работоспособна при температурах от ;60 до +150 °С (в зависимости от марки)» и так далее и тому подобное. И, сука, никаких китов!

З. Ы. Кстати, картошка на ЦИАТИМе имела совсем недурственный вкус. Если кого прижмет… рекомендую.


ОРУЖИЕ НАШЕ НАДЕЖНО КАК…

…как автомат Калашникова. Другого сравнения в голову мне, если честно, не пришло. Можно было бы сравнить с молотком или отверткой, но оружие-то ведь намного круче? Зачем его обижать такими сравнениями.

СССР. 1987 год. Лето. Полным ходом идет так называемый студенческий призыв. Всех, кто достиг призывного возраста, отправляли на срочную на полных два года. Факту этому студенты не противились: призыв был неизбежен, равно как и дембель.

Попал в войска ПВО. В 1987 году это был крайне неприятный вариант, если вспомнить, что буквально за полтора месяца до этого на Красной площади приземлился Матиас Руст. По горячим следам обвинили как раз войска ПВО. Нам предстояло возвращать славу войск противовоздушной обороны.

Привезли нас, молодых, в отдельно стоящий на вершине невысокой сопки дивизион. Вокруг поля, перелески и чахлые дубы Амурской области. Поясняю: примерно в этом районе строился космодром «Свободный». До ближайшей деревни — три километра, до города Завитинск — 13 километров. Не самый плохой вариант. Кто-то из студентов на Новую Землю попал, а один так и вовсе в стройбат — хуже придумать невозможно.

Зенитно-ракетный дивизион № 5. Комплекс С-125УМ-II — литеры примерно такие. Другими словами, комплекс к началу моей службы прошел усовершенствование (литера «У») и модернизации (литера «М»), и не одну. Правда, к началу службы комплекса как такового не было: на позициях стоял комплекс-дублер. Основную технику угнали на ремонт. Не хватало части кабин связи и слежения. Соответственно, и служба текла в вялотекущем хозяйственно-бытовом режиме. Тревог не было. На боевые дежурства не заступали. Солдаты по большей части ходили и пинали сами знаете что. Офицеры скучали и пили вечерами спирт. Грусть и общую тоску усугубляло дождливое лето: небо цвета свинца от края до края, кругом непролазная грязь.

Хреновое лето и отсутствие боевой работы способны превратить любую армию в сборище чугунноголовых идиотов. Обычно в такие времена безделья от боевой работы и случается большая часть ЧП. Но командир дивизиона был, наверное, человеком мудрым: когда случилась такая оказия с ремонтом комплекса, отправил он по разным командировкам примерно треть личного состава. Одни на сельхозработах в колхозе горбатились, другие — на предприятии «Сельхозтехника», третьих прикомандировали к другому дивизиону. Короче говоря, царил в дивизионе мир и покой.

Но скучать долго не пришлось. Комплекс вернули с ремонта в конце октября. Дублера свернули и отогнали на запасную позицию. Неделю весь дивизион впахивал от зари до зари — от самого молодого бойца до командира дивизиона: настраивали комплекс, прозванивали и прокладывали кабели, укладывали километры грунтозащиты, соединяли в единое целое все части комплекса. В результате через неделю комплекс и позиция дивизиона сверкали чистотой и порядком — хоть фотографируй на обложку журнала «Советский воин».

Обычно после замены комплекса приезжала проверяющая комиссия и скрупулезно осматривала комплекс, попутно устраивая для личного состава пару учебных тревог. Затем проверяющие упивались регламентным спиртом и, густо дыша перегаром, убывали в неизвестном направлении. Ждали проверку и в этот раз. Командир проверял высоту постриженной травы у казармы, маскировку сверхсекретной кабины опознавания «Пароль» и берег на самый крайний случай 10-литровую канистру спирта.

Спирт тогда вообще составлял основу не только боеготовности, но и благополучия армии. На спирт можно было выменять все что угодно… даже электричество. Вы спросите: как такое возможно и вообще — по какому курсу производится обмен, сколько киловатт-часов можно получить за 0,5 литра спирта? Конечно, можно эту историю рассказать и здесь, но ей посвящен отдельный очерк, называется он «Правдивая история падения пилота Пауэрса». Она будет, но чуть позже.

Но проверка не приехала. В штабе армии решили проверять боеготовность дивизиона, равно как и всего полка, в условиях, максимально приближенных к боевым. В нашем случае — в условиях «интенсивных налетов вражеской авиации».

Когда командир услышал эту новость, он слегка приуныл: в дивизионе больше половины молодых, зеленых солдат, которые еще кабину связи от кабины слежения не отличают, а тут армейские учения на всю неделю.

Пока командир думал думку, завыл ревун — боевая тревога. Началось. Зашевелилась вся армия. По дорогам двинулись колонны танков и САУ — на стрельбища. С воздуха их на малых высотах сопровождали вертолеты. Чуть выше туда-сюда сновали истребители-перехватчики. В самых высоких небесных сферах бороздили просторы воздушного океана стратегические бомбардировщики.

И вот от всей этой армады зенитно-ракетному дивизиону и необходимо было учебно оборонять днем и ночью находящийся рядом аэродром, специально построенный для посадки «Буранов».

На экранах мониторов слежения творилось вавилонское столпотворение: полчища зеленых точек хаотически перемещались одновременно в разных направлениях и на разных высотах. Все надо было засечь, сопроводить, если они были в зоне твоей ответственности, а при необходимости — сбить, учебно, конечно. Понарошку то бишь.

Первые шесть дней отмахался дивизион от всех воздушных агрессоров. Всех засекли. Всех, кого надо, сбили. Средствами фотофиксации это дело запротоколировали и даже уложились в нормативы отправки контрольных фотографий в штаб полка.

Это, я вам доложу, тоже не шаньги маслом мазать. Норматив — один час. За это время надо проявить пленку, отпечатать фотографии, их просушить, наклеить на специальный лист с установленной формой отчетности и доставить в штаб полка, а это около 16 км. Для промывки пленки после проявителя и фиксажа использовали спирт — иначе пленка не успевала высохнуть. Лишнее подтверждение того, что спирт — основа обороноспособности, без него никуда.

Но за шестым днем всегда наступает день седьмой. Перед ним командира «обрадовали», что авиация будет специально проходить над вверенным ему дивизионом, в том числе и на малых высотах. Поэтому необходимо было задействовать еще и Пост визуального наблюдения. Это такая вышка, с которой храбрый пэвэошник должен был обнаруживать низколетящие цели и незамедлительно докладывать в кабину управления. По возможности — сбить самолет из штатного автомата Калашникова.

Хорошо еще для полноты ощущений нам «Шилку» не придали: в реальных боевых условиях к дивизиону ее прикрепляли, чтобы шарашила она по ворогу из всех своих четырех стволов, наводя на того страх и ужас. Читал брошюрку «Боевой опыт использования ЗРК ПВО С-125 в Сирии» — в ней как раз об этом речь идет. Хренову тучу израильских самолетов «Шилки» тогда превратили в груду искореженного металла. В ряде случаев «Шилки» переключались и на наземные цели и уже в таком варианте отразили несколько атак израильской военщины, но это совсем другая история…

Накануне седьмого дня построил командир дивизиона все вверенное ему воинство и задвинул короткую, но пламенную речь, суть которой заключалась в следующем:

— Наш замечательный комплекс С-125, на котором вам выпала честь служить, стоимостью в 750 тысяч советских рублей, включая и вас (то есть солдаты тоже входили в обозначенную стоимость) со всем надетым на вас обмундированием, включая нечищеные сапоги, будет противостоять эскадрильям вражеских F-4 и F-15, каждый стоимостью 15 миллионов долларов.

После озвучки стоимости вражьих самолетов уважением прониклись даже ни бельмеса не понимающие по-русски туркмены.

— И если мы собьем хотя бы один такой самолет, который стоит дороже, чем наш комплекс вместе с вами и со всеми своими потрохами, вместе взятые, я буду считать, что дивизион задачу выполнил, и все расходятся по домам…

После последних слов заволновались дембеля-осенники: приказ-то уже вышел, им бы домой, а они службу тащат.

— Слышь, че сказал? — понесся шепоток по рядам. — Собьем — сразу дембель!

— Ништяк…

После этого война могла быть только до победного конца…

Весь личный состав дивизиона понесся занимать места согласно боевому расчету. Мне, как неопытному воину, вменялось в обязанности находиться в кабине управления. После объявления боевой тревоги и получения приказа командира боевого расчета необходимо было бежать на Пост визуального наблюдения и взглядом расстреливать вражьи самолеты, умело определяя по силуэту марку и принадлежность боевой машины. В качестве подсказок на крыше вышки поста висели плакаты с описанием самолетов и ракет.

Пугали, кстати, зря. Пролетело всего два самолета, достаточно высоко. Мне-то рисовалось, что пойдут они чуть ли не по нашим головам, а самолеты прошли так высоко, что я даже со шпаргалкой не определил бы тип самолета.

Самолеты дивизион сбил. Отфотографировались. Все пучком. Но личный состав продолжал сидеть на позициях — ждали обещанный налет.

Пока ждали супостатов, командир боевого расчета начал отстройку системы визуального наблюдения — проще говоря, телекамеры. Отстраивать ее надо по какому-нибудь небольшому объекту. Офицер навел камеру на удаленный от нас городишко, затем прицелился на обычную пятиэтажку и беседку рядом с ней. Через некоторое время из подъезда дома вышла женщина. Все внимание моментально переключилось на нее. Расстояние, напомню, около 15 км…

— Вот по ней и будем отстраивать, — сказал старлей и завертел ручками настроек.

Когда неведомая всем женщина возвращалась из магазина, мы успели разглядеть на ней все: от сапог до цвета и фасона шапки на голове. Про цвет сказать ничего не могу — камера была черно-белая, но разрешение у нее было какое-то сумасшедшее.

Проводив тетку с авоськой до подъезда, камера поехала обыскивать близлежащие сопки.

— О, а вот и первые цели! — на экране появились два Ми-8. ЦУ на их уничтожение у нас не было, поэтому их сопроводили до места посадки и начали искать новые.

Повернули камеру в сторону аэродрома, на который «Буран» должен был приземляться, а там, мать моя женщина, на посадку заходит самый настоящий Ил-86 с надписью «Аэрофлот» на борту!

— Бля, да это же дембельский борт! — заорали дембеля-осенники.

Кстати, так оно и было: на следующий день после описываемых событий всех осенников заботливо усадили на этот лайнер и отправили восвояси. А в тот момент вид садящегося аэробуса произвел настоящий фурор.

86-й сел. На экране снова ничего нет. Напряженная тишина. Все ждут, когда полетят нас бомбить.

— А вдруг там «Стелсы» полетят? — ляпнул кто-то из солдат.

— Кто? — переспросил зам по вооружению.

— Ну, самолеты-невидимки, товарищ майор. Они сейчас летят, а мы их не видим.

— Не трындел бы ты, товарищ солдат. Нет для нас невидимок. Всех увидим, всех собьем!

— Это как? — тут уже и мне интересно стало.

— Да, б…, все потому, что наш комплекс настолько древний, что американцы даже предположить не могут, что такие еще существуют…

— ???

Стало еще непонятнее.

— У американцев вся техника уже как лет десять на микросхемах. Они под нее своих невидимок и слепили. А наш — ламповый! Ему до фонаря — он видит все, что в воздухе находится. Поставят задачу сбить ворону — и ее обнаружим и расстреляем…

После некоторой паузы:

— Тут если в кабине половину блоков вытащить, он один хер работать будет: на каждый блок свой дублер.

Зам по вооружению вообще мужик классный. О зенитно-ракетных комплексах он знал все или почти все. Он-то и просветил нас, что С-125 бьет на 25 км, С-75 — на 75, а С-200 — на 200 км, но с небольшой оговорочкой…

— Помните, несколько лет назад американцы Ливию бомбили? А с чего все началось, знаете?

— ?

— Залетели американцы в воздушное пространство Ливии и летают на расстоянии 210–220 км от ближайшего комплекса С-200. Наши им их поставили. Их ТТХ американцы знают не хуже меня: дальше двухсот кэмэ не стрельнет, вот и наглеют. Только вот наши ливийцам С-200УМ комплекс поставили, а про это «У» американцы не знали. А что оно означает?

— Усовершенствованный? Модернизированный?

— Так точно, товарищи солдаты. А еще «У» означает лишних 50 км дальности. Вот ливийцы и долбанули их F-16. Такая вот история. А скоро появятся такие, что и на 300, и на 400 км стрелять будут.

Все два года службы относился к своему С-125 с неимоверным пиететом. Если уж он «невидимок» мог сшибать, то что он делал с видимыми глазу целями?


САПОГИ

Надо же было приключиться такому счастью, чтобы во время службы в отдельно стоящем пятом «бронекопытном» зенитно-ракетном дивизионе попасть в подчинение к начальнику штаба! Вечным рабочим по кухне — и то лучше бы было.

Солдат и сержантов в дивизионе всегда было не более сорока человек, но не нашлось ни одного, кто бы хоть что-то доброе мог сказать про начальника штаба. Да что там рядовые — тихой ненавистью его все офицеры ненавидели, но и они ему ответить ничего не могли: все-таки целый майор. По званию с ним только командир дивизиона был наравне.

Дрючил начштаба всех подряд за самую малейшую провинность, при этом по части соблюдения дисциплины сам был далеко не ангел. Мог в расположение пьяным прийти, устроить общее построение и в течение часа толкать речь про тупых и дегенеративных защитников Родины.

Тип был, конечно, мерзкий, но и с ним нашли способ борьбы — на него просто не обращали внимания. Начштаба что-нибудь скомандует, а это либо не делают, либо делают наполовину. Майор злился от этого и… гад такой, на мне злость свою срывал. А на ком еще, если я у него единственный в прямом подчинении? Остальных хотя бы командиры отделений могли отмазать, а меня — никто.

Как-то начштаба устроил мне разнос по части нечищеных сапог. А откуда им быть чищеными, если весь день по расположению носишься? Забетонированы только дорожка перед казармой и плац, а все остальное — глина и песок, да еще раскисшие после осенних дождей.

Начал он мне лекцию читать: мол, воин вроде меня обязан содержать себя в чистоте и порядке, подшиву менять каждый день, а сапоги чистить сразу после их загрязнения.

Тут уже я не выдержал:

— Товарищ майор, а у вас самого тогда почему сапоги такие, будто вы из болота только что выползли?

Таких матов и такой театральной истерики за два года службы я больше не видел.

А начштаба действительно всегда ходил какой-то замызганный: рубашка несвежая, китель в пятнах, а сапоги — это вообще песня, без слез на его хромовые сапоги смотреть было нельзя. Скорее всего, чистил он их с кремом в лучшем случае раз в неделю, все остальное время просто тряпочкой протирал. Кто в сапогах ходил, знает: залог их хорошего вида состоит в регулярной чистке — сначала от грязи с помощью тряпки и щетки, а затем с кремом и помощью уже другой щетки.

После этой моей фразы начштаба смотрел на мои сапоги с удвоенным вниманием. За любое пятнышко грязи — воспитательная беседа и наряд вне очереди.

Как-то сцену очередной выволочки за грязные сапоги увидел рядовой Ахмадулаев. Он был вечным дежурным на кабине связи и поэтому в казарме появлялся очень редко. Он мне и говорит:

— Давай сапоги тебе загладим — никакая грязь на них приставать не будет!

— В смысле загладим? — спрашиваю.

— Утюгом и эмолином, — отвечает. — Тащи вечером на кабину утюг и две банки эмолина, и сделаем.

Тут мне самому интересно стало: утюг и сапоги, да еще в комплекте с обувным кремом, у меня в голове вообще никак не сочетались.

Пришел на кабину, как договорились. И начал наблюдать за действом.

Оказывается, все просто: Ахмадулаев обычной ложкой нагребал эмолин из банки, наносил более-менее ровным слоем на сапоги и затем гладил горячим утюгом. Банка крема на один сапог. Управился он быстро — в казарме еще продолжали программу «Время» смотреть.

— Не трогай их сейчас ни щеткой, ни бархоткой, пусть ночь постоят, а там просто сухой щеткой и бархоткой заполируешь — и будет самое то, — напутствовал он меня.

Поблагодарил я его и пошел обратно, особо не веря в успех: сапоги так и остались черными, ну разве что чутка почернее стали, а так ничего необычного я в них не заметил.

Утром сделал все, как сказал Ахмадулаев, и когда вышел из казармы на солнечный свет… чуть не ослеп от их блеска! Они натурально сияли от подошвы до верха голенища.

Стою в строю в первой шеренге, а на плац выходит начштаба. И по его красным от похмелья глазам вижу, что смотрит он именно на мои сапоги. И смотреть ему больно: то ли от яркого блеска, то ли оттого, что сам-то он явился в сапогах, на которые сначала плюнул, а потом газетой «На боевом посту» растер. Тьфу, позорище!

После этого мне оставалось служить еще полгода, но чтобы начштаба сказал хоть полслова за сапоги — ни-ни! Молчал как рыба об лед.

А сапоги мои действительно получились на загляденье: на них вода и грязь не держались, они с них просто скатывались и даже следов не оставляли. Чтобы они пребывали в вечном своем сиянии, их было достаточно с утра шоркнуть щеткой или бархоткой да раз в две недели почистить эмолином по всем правилам военного искусства.

Начштаба так и продолжал до самого моего дембеля ходить в позорных нечищеных сапогах. Может быть, он до сих пор в таких ходит, но этого я уже не знаю!


ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ ПАДЕНИЯ ПИЛОТА ПАУЭРСА

Эту историю я услышал от своего хорошего знакомого. Зовут его Олег. И как-то мы совпали с ним в приграничной Маньчжурии. Говорили обо всем на свете. Незаметно дошли и до службы в армии. И вот он на полном серьезе рассказал правдивую историю о том, как доблестные воины ПВО сбили самолет Пауэрса. Самое же интересное — я поверил поначалу, что так оно и было, но потом, глядя на его хитрое лицо, понял: развел он меня как салагу. Однако надо отдать должное рассказчику — сказка получилась, заслушаешься.

Потом Олег признался, что ему самому было интересно вспомнить свои армейские годы, а так как за два года службы в зенитно-ракетном дивизионе с ним ничего особо интересного не произошло, он решил наложить полет Пауэрса, который произошел в 60-е годы прошлого века, на жизнь и службу воинов ПВО конца 80-х годов. Получилось очень даже жизненно и интересно, а иначе я бы эту историю не запомнил. Думаю, что нечто подобное могло произойти практически в любой воинской части Советской Армии.

Предупреждаю: ничего от себя не прибавлял, как запомнил, так и все вам передаю.

В шесть часов вечера в отдельно стоящем пятом зенитно-ракетном дивизионе N-ской воинской части погас свет. В десятый раз за последние три дня. С одной стороны, ничего страшного — перезапусти дизеля и продолжай охранять воздушные рубежи Родины. Но беда в том, что соляры почти не осталось: из-за частых отключений ее выбрали практически под ноль.

А ведь кроме зенитно-ракетного комплекса надо еще и казарму с ДОСом снабжать электричеством. А в ДОСе — жена, она пироги печет, а без света никаких пирогов не будет, и настроения у жены тоже не будет. Чем грозит мужику отсутствие настроения у женщины, думаю, объяснять не надо.

Вот и командир дивизиона майор Петров понял, что обломились ему сегодня не только пироги. Домой идти сразу расхотелось. И дело было не только в жене с пирогами и прочими ее прелестями: вопрос с электричеством надо было решать решительно и бесповоротно, раз и навсегда, но так, чтобы и обороноспособность Родины не пострадала, и начальство не прознало, и жена осталась довольна.

Собрал тогда командир совет, как Кутузов в Филях, и стали они на троих — с начштаба и замом по вооружению — разрабатывать план электрификации дивизиона. Без спирта в этом вопросе никак не разберешься, благо этого добра в дивизионе была полная канистра — выдали на регламентные работы буквально на днях.

Ну, кто в армии использует в регламентных работах спирт? Технология этого процесса совершенно другая. Выглядит она так: сначала надо замахнуть спирта примерно треть стакана, затем густо подышать на ветошь и только после этого протирать ею контакты. А с чистым спиртом к контактам лезть категорически запрещается. Правда, ни в одном уставе и ни в одном наставлении по проведению регламентных работ об этом не написано. Но, как говорят, сделано это специально, дабы ввести врага в заблуждение, но это совсем другая история. О ней как-нибудь в другой раз.

Думали, значит, гадали господа офицеры, что им с электричеством делать. Соляры катастрофически не хватало. Мало того что полковые снабженцы ее не доливали, так она еще нужна была и на прочие нужды. Какие именно — сказать не могу, ибо тайна военная, и поэтому продолжаю рассказывать об осуществлении плана ГОЭЛРО в границах одного воинского подразделения.

После третьей или четвертой бутылки спирта, уже разведенного до нужной консистенции, в голове командира родилась гениальная по своей сути мысль:

— Народ и армия у нас едины? Так? А мы это единство сделаем еще прочнее и свяжем себя неразрывными узами с ближайшим совхозом посредством электрокабеля.

Идея зашла. Это дело отметили. Потом выпили за единство армии и народа. Потом еще — за успех будущего дела.

Командир решил ковать железо не отходя от кассы и ехать в совхоз уже утром.

«Там и похмелюсь!» — подумал он и с этой мыслью уснул.

С примерно такими же мыслями об утреннем похмелье в трех километрах от дивизиона засыпал в своей хате и председатель совхоза «Червонноармейский» Степан Силантьевич Коногонов.

Дело в том, что по какой-то неизвестной ему партийной директиве, исходящей то ли из ЦК КПСС, то ли вообще от самого Политбюро, в сельпо Червонной Армии перестали завозить водку. Да что там водку — даже портвейн с «Агдамом» и «Солнцедаром» оказались под запретом. Везли только газировку типа «Буратино», в которой алкоголя не было по определению, и еще какую-то шипучку под названием «Крюшон». Градусов в нем было кот наплакал. Чтобы в голове хоть чуть зашумело, выпить этого крюшона надо было не меньше ведра. Правда, потом газы выходили из всех физиологических отверстий еще целые сутки и мучила дикая изжога.

Поэтому селяне пили бражку. Хотя первоначально подразумевалось, что бражка — это все ж таки промежуточный продукт. После получения оного предполагались и другие стадии переработки полуфабриката в конечный, прозрачный как слеза и крепкий как земная твердь самогон. Но это в теории, на практике же бражка даже до своего следующего агрегатного состояния, именуемого первачом, не доживала — выпивали на корню, под самое донышко.

Напившись от души бражки и обильно закусив ее редькой с огорода, Степан Силантьич засыпал с тревожными мыслями о завтрашнем похмелье: оно обещало быть беспощадным. Легче было с самого утра отнести свою голову на деревенскую кузню, чем мучиться весь день — бражка, выпитая им сегодня, была последней в деревне. Новая обещала поспеть только через два дня.

Промаявшись полночи от бессонницы и проснувшись с первыми петухами, председатель совхоза с тяжелой головой и такой же тяжелой поступью пошагал в правление.

«Не могу уснуть, так хоть трудодни посчитаю. Все одно польза будет от этой бессонницы».

В конторе было тихо, как на погосте, только мыши шуршали где-то в подвале. Уже за окном рассвело, а Степан Силантьич все еще бился с трудоднями — без опохмелки трудодни не считались.

Когда председатель колхоза был близок к полному отчаянию и хотел отказываться от обязанностей председателя, к зданию правления подъехала чья-то машина, и через некоторое время в контору зашел майор Петров. Весел, бодр, слегка побрит. От офицера вкусно пахло недавно выпитым спиртом и «Тройным» одеколоном. Степан Силантьич сглотнул слюну, обильно выступившую во рту от таких запахов.

— Здравия желаю, товарищ председатель!

— И вам не хворать, товарищ командир! — председатель с большим трудом изобразил на своем лице улыбку. — Ни свет ни заря, а вы к нам.

— Так я ж не просто так, Степан Силантьич. Я с открытою душой, светлыми намерениями и с гостинцами — как без них! Ты ж меня знаешь, я с пустыми руками в гости к хорошим людям не хожу.

От одного только вида угощения у председателя в зобу дыхание сперло, виски усиленно запульсировали, а глаза увлажнились.

— Спирт? — спросил он шепотом, восхищенно осматривая огромную бутыль с прозрачной жидкостью. Ящик тушенки и ящик сгущенки из поля зрения Степана Силантьича выпали. Не они были главными на этом празднике жизни.

— Товарищ командир, а сегодня что — День ПВО? Или я что-то пропустил? — прерывисто дыша, спросил председатель.

— Сейчас каждый день — День ПВО!

Первый тост подняли за доблестных зенитчиков и ракетчиков в одном лице.

После второго стакана божественной жидкости председатель вошел в динамическое равновесие с окружающим миром. Неудержимо потянуло в поля — выполнять и перевыполнять планы пятилетки по обмолоту зяби, уборке озимых, заготовке кормов и, чего уж там, даже надои молока хотелось поднять до рекордных показателей.

Степан Силантьевич взглядом абсолютно счастливого человека смотрел на бутыль, оглаживал ее покатые и прохладные бока и досадливо отмечал про себя, что уровень спирта пусть понемногу, но падает. Он хотел было соотнести этот факт с показателями урожая картофеля во вверенном ему колхозе, но от сложных арифметических рассуждений его отвлек голос майора…

Не буду утомлять читателя перечислением всех приводимых майором доводов и тостов, скажу одно — договоренность о безвозмездной помощи доблестным краснознаменным войскам ЗРВ ПВО со стороны совхоза «Червонная Армия» была достигнута. Соглашение скрепили крепким мужским рукопожатием и «еще по одной».

На следующее утро председатель, поправив себя армейским регламентным спиртом, встречал командира и его бойцов у совхозного трансформатора.

— Вот, товарищ командир. Вот оно, ли****ричество! У меня его хучь ложкой ешь, хучь из стакана пей. — Трансформатор отозвался ровным и деловитым гудением.

Кабель был успешно подсоединен, и зажил зенитно-ракетный дивизион не зная горя. Свет горел, техника работала и охраняла мирное небо, а в печи у командировой жены поспевали пирожки с ливером и с картошкой, чему майор Петров был несказанно рад.

Но не все хотели жить мирно и есть пирожки, запивая их чаем. В тысячах километров от зенитно-ракетного дивизиона, в далекой Турции, с бетонной полосы готовился к взлету лейтенант Пауэрс на своем U-2. Задание на полет было самым обычным — пролететь над Советским Союзом и выведать его самые заветные секреты. В успехе Пауэрс был уверен — несколько раз летал он этим маршрутом, и Советы его ни разу даже не заметили.

Но не в этот раз.

Как только вражий самолет вошел в зону ответственности зенитно-ракетного полка, составной частью которого был дивизион майора Петрова, его захватили системы слежения и вели как бычка на привязи. Вот только сбить не могли — уж больно высоко летел вражина.

— Пятый?

— Я Пятый, — ответил майор Петров.

— Петров, почему, мать твою, твой бронекопытный опять позже всех доложил о готовности?! — ревел в динамике комполка.

— Виноват, — только и смог сказать майор.

— А тревога, к твоему сведению, не учебная! — металлический голос комполка не сулил ничего хорошего. — С юго-востока на большой высоте и на большой скорости движется цель. Обнаружить и по возможности сбить… учебно, — добавил комполка грустно. — Один хрен не достанем.

Учебно сбить мы кого угодно могем. Тут главное — цель захватить и успеть нажать кнопку «пуск», и затем все это дело сфотографировать на фотоаппарат «Зенит».

Пока на командном пункте шла подготовка к встрече с супостатом, в кабине связи два рядовых и по совместительству «дедушки» Советской Армии Черепанов и Жульков решили испить чифирьку с конфетами. В литровую стеклянную банку уже были налиты две кружки воды, заварка приготовлена, осталось опустить в воду «бульбулятор» — кипятильник, изготовленный из двух проводов и двух лезвий. Воду до состояния кипятка он доводит в мгновение ока, правда, при этом садит всю окружающую сеть на пятую точку.

БУЛЬБУЛЯТОР — самодельный кипятильник из двух лезвий, двух спичек и куска провода — был широко распространен в Советской Армии и исправительно-трудовых учреждениях, его конструкцию знал каждый, кто успел пожить в Советском Союзе.

Конструкция проста: к концам двужильного провода привязывается по лезвию, оба лезвия фиксируются спичками так, чтобы они не касались друг друга. Такой кипятильник бодро грел воду, однако при пользовании надо было соблюдать неписаные меры предосторожности:

- Нельзя оставлять включенный кипятильник без надзора.
- Лезвия и оголенные части провода не изолированы, поэтому при включенном кипятильнике вас могло нехило так ударить током и досрочно отправить на дембель.
- Нельзя кипятить воду в металлических емкостях, касаться их или воды при включенном кипятильнике. Случись это — чай вы точно пить не будете.
- Ни в коем случае нельзя кипятить соленую воду: долбанет так, что мало не покажется.
- При работе кипятильника из лезвий в воду попадают различные металлы в больших количествах, и качество такой воды весьма сомнительно, но кто в армии на это обращает внимание?

Одним словом, таким устройством лучше не пользоваться, а если пользоваться, то только на свой страх и риск, в крайнем случае. Но разве такие пустяки могли остановить советского воина?

Черепанов с Жульковым все это знали и потому были предельно осторожны: один стоял на стреме, второй занимался бульбулятором.

Короче говоря, в тот самый момент, когда вражеский самолет был захвачен, а ракеты на пусковых установках повернулись в сторону летящего за облаками «ю-ту», на всю свою мощность заработал бульбулятор. Напряжение в сети резко упало. Лампочки на командном пункте замигали, а мониторы начали терять свою яркость. Еще миг — и они потухнут.

Майор Петров в душе материл себя самыми последними словами за установление порочной связи с совхозной электросетью, которая засбоила в самый ответственный момент. Экраны потухнут, цель уйдет, а его майорские звезды превратятся в пыль, как и он сам.

Лампочки и экраны продолжали тускнеть. Атмосфера на КП была близка к панике, на дизеля переключаться было уже поздно.

«Еще чуть-чуть и отключаю! — орал Черепанов, глядя на банку с закипающей водой и на затухающие лампочки. — Пара сек…»

«Все!» — заорал он, выдернул проводки из розетки, сыпанул в банку заварку и накрыл куском фольгированной бумаги из-под упаковки чая.

В этот миг почти потухшие лампочки на КП вспыхнули, как сверхновые звезды.

«Цель захвачена. Пуск!» — четко произнес майор Петров и нажал на красную кнопку.

Но то ли ракета не знала, что пуск учебный, то ли на нее так повлиял скачок напряжения, но она без всяких раздумий с жутким ревом ушла в небо навстречу с «ю-ту».

«Это что было?!» — одновременно заорали на КП и в кабине связи Черепанов с Жульковым, услышав страшный грохот и рев.

Когда любопытствующие высунули свои головы из дверей кабин, ракета уже успела сбросить первую ступень и неслась навстречу самолету.

В этот момент пилот Пауэрс предвкушал, как после полета пойдет в бар, пропустит несколько стаканчиков виски, съест бифштекс из норвежской оленины, выпьет кофе… когда где-то в районе хвостового оперения громыхнуло, сверкнуло, и его безупречный «ю-ту», резко клюнув носом, понесся к земле с первой космической скоростью. Пока Пауэрс соображал, что же это было, автоматически сработала система катапультирования…

— КП чего-то молчит, — задумчиво произнес зам по вооружению.

— Ща проснутся и отвесят столько люлей, что… — договорить командир не успел: динамик ожил, и оттуда раздалось самое страшное, что только могло быть:

— Пятый, «Полушар» на связи!

А «Полушар», доложу я вам, — это не штаб армии и даже не штаб округа, это так высоко, что заглядывать на такую высоту простому майору даже уставы не разрешают.

— Пятый, ты что там, мать твою, натворил?! — суровый начальственный голос, казалось, шел одновременно со всех сторон.

Командир дивизиона инстинктивно встал по стойке смирно:

— Поразил цель, «Полушар»!

— А какого хера молчишь? Почему доклада нет?

— Виноват…

— За это лично приеду и шкуру сдеру! — В кабине КП стало жарко как в аду. Пот лил ручьями со всех присутствующих: если с командира шкуру сдерут, что сделают с ними?

«Полушар» продолжал:

— За то, что отлично выполнил свою работу… дырочку коли под орден… товарищ подполковник!

— Служим Советскому Союзу! — хором, в едином порыве заорали все.

— Отбой! — и «Полушар» смолк.

— Это что сейчас было? — спросил уже не майор, но еще и не подполковник Петров и медленно сполз на пол.

Последствия этой истории удивительны.

После грандиозного международного скандала и суда пилота Пауэрса обменяли на советского разведчика Абеля на берлинском мосту и даже сняли про это несколько фильмов.

Майор Петров получил орден, звание подполковника и стал командиром зенитно-ракетного полка.

«Дедушки» Советской Армии Черепанов и Жульков были в тот же день взяты с поличным за распитием в боевой кабине неуставного чая с конфетами «Ромашка» и препровождены на работы по очистке дивизионного сортира.

Председатель совхоза «Червонная Армия» Степан Силантьевич Коногонов вскоре после описываемых событий получил повышение — ему доверили управлять электросетями целого района, откуда он через несколько лет спокойно ушел на заслуженный отдых.

Через месяц после падения Пауэрса в район пришла директива, обязывающая всех ответственных лиц отпускать электричество Червонноармейскому совхозу по исключительно льготным ценам, то есть — даром.

Отдельно стоящий зенитно-ракетный дивизион N-ской воинской части так и оставался связанным трехкилометровым кабелем с червонноармейским трансформатором вплоть до своего расформирования.


К ДЕМБЕЛЮ, БЕГОМ МАРШ!

Накануне Нового года происходят самые разные чудеса. Особенно много чудес происходит в армии. Начнем с того, что армия вообще самое чудесатое место на этой планете. Ничто с ней не сравнится. Чудо, что ты сюда попал, а если не попал — это уже чудо другое.

Чудеса в армии, конечно, своеобразные, с налетом военной специфики: на гражданке такие если и случаются, то очень редко и почти всегда попадают в раздел «Происшествия».

Бывает, например, ракета сама полетит в дальние дали, ее провожают глазами и молятся, чтоб не на Вашингтон пошла. В конечном итоге улетает она в другую сторону — уже чудо.

Или танк вдруг ни с того ни с сего с места сорвется, а потом как ахнет из пушки! Прибегут к танку, а внутри пусто. Двигатель работает, снаряда не хватает, стреляная гильза присутствует, выстрел был — вдалеке сарай в щепки разнесло. Святой дух — не иначе. Чудеса!

Или еще чудо чудное, диво дивное: с какого-то перепугу прапорщик человеческим языком начинает говорить. Стоят все и слушают, ушам не верят, глаза протирают, а прапорщик говорит уже вторую минуту без матов, на нормальном русском языке. Кому рассказывал — никто не верит. Говорят, быть такого не может. Может, говорю, под Новый год и не такие чудеса случаются.

За два года до своей службы в рядах доблестной Советской Армии встречал я Новый год довольно рослым десятиклассником. До выпускных было еще полгода, до армии еще дальше, а на дворе зима и каникулы. Кайф! В тот год, правда, подфартило: с 1 января ударили сорокаградусные морозы. На улицу выходить можно было только в случае крайней необходимости.

В один прекрасный январский морозный день, когда термометр за окном застыл на отметке ;44, отец — а он к тому времени был уже полковником — ушел в часть проверить, все ли там благополучно. Существовала в армии такая повинность для старших офицеров — «ответственный» называлась.

Минут через двадцать возвращается домой разъяренный как бык и начинает переодеваться в спортивную форму. Всю историю он рассказал уже вечером.

В части обнаружился бардак полнейший. Дежурного офицера нет (у него жена молодая, и лейтенант, вместо того чтобы следить за порядком в казарме, умчался поближе к супружескому ложу).

Но самый страшный бардак творился в каптерке в обличье трех солдат кавказской национальности, без трех месяцев дембелей-весенников. Чувствуя свою полную безнаказанность, они отмечали новогодние праздники и неизбежность своего дембеля. Распивали водку. Отец обнаружил шесть пустых поллитровок. Может быть, собутыльников было больше, но факт остается фактом: попались только трое, к описываемому времени они уже просто не могли передвигаться.

На губу отец решил их не отправлять, а что толку — отоспятся там, и все. В худшем случае подхватят пневмонию, в лучшем — насморк. Ну, еще пару раз напьются с земляками прямо на губе. Отец решил поступить проще — устроил им экскурсию по окрестностям Читы под названием «Бегом к дембелю». Это в сорокаградусный-то мороз! Сам он надел спортивный костюм, куртку, а пьяные солдаты получили приказ облачиться в свои дембельские парадки и плюс шинели.

Часть располагалась в районе госпиталя на улице Лесной. Отсюда и пролегал маршрут пробежки: сначала к стадиону ЗабВО, затем вверх к окружной дороге, немного по ней и далее в район нынешнего «Высокогорья» — в то время там размещалась часть ПВО. После этого маршрут «дороги к дембелю» выходил на лесную тропу, которая пролегает по гребню сопки, выходит на просеку ЛЭП и спускается к кладбищу и телецентру.

Сколько это в километрах — не скажу, но отец в тот день пробежался с большим удовольствием, даже немного вспотел. Для него бег был настоящей страстью: всю жизнь бегал и какое-то время даже был кандидатом в сборную СССР по марафонскому бегу. Не знаю, как чувствовали себя служивые, но, по словам отца, в часть они вернулись абсолютно трезвыми, в насквозь промокших шинелях и шапках. С тех пор в части служивые в дни, когда ответственным был отец, старались вести себя тихо, днями зубрили Устав внутренней службы, листали подшивку газеты «На боевом посту» — любой залет грозил многокилометровым марш-броском.

Впрочем, через полгода нашлись очередные залетчики-умельцы: бедолаги вновь погорели на водке. На их долю выпал маршрут от стадиона ЗабВО до Смоленки. После этой пробежки дембель стал для них километров на двадцать пять ближе.

О чудесах под Новый год вспомнилось и мне в первый год своей службы. Праздники праздниками, но на их время служба не прекращается: дневальные обязаны быть у тумбочек, а караульные — охранять позиции дивизиона.

И вот близится Новый 1988 год. Отцы-командиры в кабинете командира полка расписывают наряды и караулы, как пулю в преферансе. Главный приз — дежурство по всему дивизиону в новогоднюю ночь — достается стартовой батарее.

Но и это еще не все: у караульных своя градация, никому не хочется идти в третью смену. Она самая неудобная и нелюбимая, а в новогоднюю ночь получается еще и самой длинной: начинается в 11 вечера этого года, а заканчивается в час ночи года следующего. Это счастье выпало парнишке с нашего призыва — Олегу Кулькову с Сахалина.

На пост мы его провожали всем дивизионом. Насовали в карманы конфет и печенюшек, хотя Устав гарнизонной и караульной службы сие строго запрещает. А еще Олега настойчиво и от души просили, чтобы он на посту особо не лютовал и пропустил Новый год, когда тот подойдет к границам дивизиона.

Вернувшись с поста, Олег рассказал удивительную историю. Далее — с его слов:

— Караулю я, значит. Смотрю в оба глаза, чтобы Новый год не пропустить. И тут бац — по дороге мне навстречу идет Дед Мороз. Реально! Как настоящий! С бородой и в полушубке с майорскими погонами. Ну, я как положено, все четко, по уставу ему кричу: «Стой, кто идет?» А Дед Мороз мне в ответ человеческим, то есть командирским голосом: «Ты чего, Кульков, совсем охренел, что ли, командира не узнаешь?» Отвечаю: «Здравия желаю, товарищ майор! С Новым годом!» И он меня поздравляет, протягивает мне бутылку пепси-колы и пирожное «картошку». Говорит: «Угощайся, а я тут за тебя покараулю…» Вкусная, кстати, пепси-кола была!

У нас, конечно, таких изысков, как пепси и пирожные, не было на новогоднем столе, но зато были пельмени. Сами лепили, кстати. Половину говяжьей туши привезли со склада, а к ней командир дивизиона выменял на спирт свиную тушу, которая была справедливо поделена между личным составом дивизиона и офицерскими семьями. Вот только крутить на ручных мясорубках такое количество мяса — та еще была задача, но советского солдата разве такое остановит? Пельменей, кстати, получилось с большим избытком: мы их еще и первого, и второго января доедали.


МИШКА И БЯШКА

— На одно место заслонку нужно ставить, чтоб таких дураков не рожала! — начштаба зенитно-ракетного дивизиона майор Николаев был зол. Очень зол. Крайняя степень злости майора характеризовалась полным отсутствием матов в его речи. Во все остальное время начштаба матом разговаривал. Грубо и некрасиво.

Свою гневную тираду майор обрушивал на повара Нургельды, туркмена по национальности. Русский он понимал плохо и еще хуже на нем разговаривал. Изредка, в минуты откровений, Нургельды, а попросту Нури, выдавал такие перлы на великом и могучем, что потом весь дивизион хохотал неделю.

Если по чесноку, Нури к поварскому делу никакого отношения не имел. Поварских учебок не заканчивал. На гражданке до армии ни в одной чайхане не работал. Жил в каком-то далеком ауле в предгорьях Копетдага и после дембеля мечтал стать муллой. Для этого попросил родных прислать ему в армию туркменский халат и специальный молитвенный коврик, на котором праведный туркмен возносил молитву Аллаху. Делал это он от раза к разу, а не так, как велит Коран.

А однажды, страшное дело, его даже застукали на кухне поедающим… свиное сало.

— Нури, а как же так? Аллах ведь видит все. Не быть теперь тебе муллой.

— Зачем так сказать будешь? — Правоверный ничуть не смутился. Далее его слова уже в переводе с туркмено-русского на нормальный русский: — Аллах видит, что здесь жрать нечего, и сало есть разрешает. Вот у меня даже бумага есть.

И из кармана хэбэшки, поверх которой был надет халат, правоверный извлек засаленную и изрядно потрепанную бумажку. Развернул ее и с гордостью показал всем своим обличителям. На бумажке было что-то написано арабской вязью, а убедительности документу придавала алеющая в углу овальная печать с полумесяцем.

— Вот. Здесь Аллах разрешает есть сало. Не будешь есть сала — умрешь. А если я умру, точно муллой не стану, — и с невозмутимым видом доел увесистый кусок сала.

Аллах хотя и разрешил правоверному есть свинину, но, по мнению однополчан других вероисповеданий, не в таких количествах, в которых поглощал ее Нургельды. Видимо, оттого и прошибала каждую неделю повара желудочная хворь.

— Ха, у Нури опять донышко вышибло! — дружно гоготали сослуживцы, когда Нури на всех парах несся к туалету, сжимая в руках газету, только что выдранную из подшивки в ленинской комнате.

Иногда командир отделения обеспечения капитан Анисимов, куда, собственно, и был приписан «правоверный» туркмен, на утреннем разводе для поднятия собственного настроения вызывал рядового Нургельды из строя и очень строго приказывал ему произнести «Обязанности солдата» из Устава внутренней службы. Туркмен с несчастным видом начинал шевелить губами, опускал взгляд в землю, но строки из устава упорно произносил шепотом и только на туркменском. Капитан делал удивленные глаза и к радости рядовых и сержантов Советской Армии всякий раз переспрашивал особо заковыристые туркменские словечки, которые выдавал повар.

— Нет, рядовой, если министр обороны послушает твою интерпретацию устава, он тебя на дембель не отпустит, — выносил свое резюме вдоволь нахохотавшийся капитан.

Из всего сказанного туркмен четко понимал только одно слово — «дембель». Реакция Нургельды всякий раз бывала молниеносной:

— Зачем сказать так будешь, капитан? Аллах могуч. Он все видит, — последние слова произносились Нури на туркменском.

Вечером в пятницу перед отбоем весь личный состав дивизиона обязывали петь гимн — тогда еще СССР. Причем петь не хором, а каждый служивый исполнял гимн соло. Спел — свободен — отбой — спать.

Когда гимн начинал исполнять Нургельды, из казармы прибегали даже те, кто уже успел уснуть после исполнения главной песни государства: настолько громко ржали на плацу. Туркмена просили исполнить гимн на бис, но тот лишь досадливо махал рукой и, не дождавшись, когда капитана разогнет от душившего его смеха, уходил в казарму спать. Вставать повару приходилось на два часа раньше всего дивизиона.

Причиной же майорского гнева стал щенок Бяшка, что в это время старался выудить из миски кусок мяса. По ведомости мясо было говядиной, но таковой его не считал даже Бяшка. Ему просто очень хотелось есть. Половину говяжьей туши привезли еще неделю назад. Тогда же ее поставили варить на плиту. До момента посещения майором Николаевым помещения кухни мясо еще не сварилось. Заморожено было оно еще в 1947 году, о чем свидетельствовал лиловый штамп на бочине туши. Тот кусок, что лежал в миске, уже пытались разжевать за ужином накануне, но из всего дивизиона сделать это никому так и не удалось. В общем хоре возмущенных голосов пробился чей-то совет: неразжеванные куски нужно отдать Бяшке. Все дружно согласились и так же единодушно сплюнули неразжеванное мясо, больше напоминавшее размоченную в воде кирзу.

— Бяшка доест. Ему мясо надо, — решил Мишка Кизявко и вывалил все недоеденное мясо в миску Бяшке.

Собак Мишка любил до беспамятства. Призывался он из северных районов Камчатки и до армии, с его слов, ходил за собачьей упряжкой. Пас колхозных оленей, а между делом охотился. На Бяшку Мишка сильно рассчитывал. Ровно через полгода ему предстояло убыть по дембелю к своим собакам и оленям. Бяшку он хотел взять с собой. Напрасно малограмотному камчадалу объясняли, что с собакой его не пустят в поезд, Мишка стоял на своем: поеду на дембель вместе с Бяшкой!

Бяшку Мишка раздобыл в соседнем колхозе, куда его регулярно отправлял командир дивизиона по программе «Рабочая сила в обмен на продовольствие». Полковые тыловики обычно дивизионщиков не жаловали и припасали к выдаче пайка самый что ни на есть неликвид. Например, говядину времен культа личности. Помимо нее в дивизион привозили маргарин, громко называвшийся сливочным маслом, перловку, по документам проходившую как гречка, и заплесневелый яичный порошок, громко именуемый по накладным: «яйцо диетическое — 300 штук».

Поэтому и приходилось командиру дивизиона майору Хвесюку ради прокорма полсотни бойцов постоянно стоящего на боевом дежурстве зенитно-ракетного дивизиона отправлять к колхозникам лиц, к армейской службе абсолютно непригодных. А если майор к дармовой рабочей силе прибавлял еще и литр спирта, то щедроты колхозников были просто безграничны. Легенды утверждают, что именно в этом и состояло нерушимое единение армии и народа. Позже передовой опыт майора Хвесюка дошел и до самого министра обороны, и тот, здраво рассудив и учуяв рациональное зерно в боевом опыте командира дивизиона, издал приказ об альтернативной воинской службе. Но это было уже значительно позже описываемых событий.

К военной службе камчадал Мишка был абсолютно непригоден, хотя стрелял он, конечно, лучше всех. Командир обычно на нем экономил патроны и благоразумно оставлял их для себя, чтобы при случае поохотиться на коз. Гораздо охотнее Мишка трудился на кухне. С той же охотой он отправлялся в деревню, где ухаживал за коровами или перебирал картошку на колхозном овощехранилище. Мишкины командировки длились месяцами, и приезжал он из них вполне довольный своей армейской жизнью, в окружении туго набитых мешков с картошкой, капустой и морковкой.

В последний раз Мишка вернулся неделю назад. Первым делом он определил на место жительства своего питомца — пузатого и неуклюжего Бяшку. В дальнем углу дивизионной кухни, за бочкой с водой, он сделал щенку лежанку из списанной старшиной шинели. Первые дни Бяшка оттуда даже носа не казал. Только ел то, что приносил Мишка, и пил то, что накапало с бочки на бетонный пол. Но уже через неделю Бяшка был своим среди всего дивизиона и даже выбегал на утренние разводы. Садился на плацу рядом с Мишкой и радостно вилял хвостом при упоминании любой солдатской фамилии.

Майор Хвесюк снисходительно смотрел на щенка и лишь отмахивался от реплик начштаба, что псина в дивизионе — не по уставу.

Отвечал майор майору:

— Ты про устав личному составу мозги полощи, а мне не надо. Солдат же все равно пса упрячет так, что ни ты, ни я его не найдем. Пусть бегает.

Майор Николаев скрипел зубами, гонял желваки на скулах, но вынужден был соглашаться: против старшего по должности не попрешь — уставы не велят. Терпел поэтому Николаев Бяшку, а щенок, чувствуя к себе странную нелюбовь большого человека, всякий раз при встрече норовил отбежать от майора подальше.

В этот раз Бяшка был увлечен разжевыванием сталинской говядины и приближения Николаева не заметил. Мишка в этот момент уехал с водовозкой за водой — вода в дивизионе была привозная. А командир, майор Хвесюк, два дня как был в штабе дивизии. Исполняющим обязанности командира дивизиона оставался Николаев.

— Какого хера у тебя на кухне делает животное?! А?! Товарищ солдат! Отвечайте, когда вас командир спрашивает!

Нургельды и рад был бы ответить, да не мог: из всего сказанного майором он ничего не понял. То, что майор был сильно зол, понятно было и без слов. А вот какой повод? Нури этого не понимал, поэтому туркмен благоразумно предпочел молчать и улыбаться.

Майор замолчал. Внимательно посмотрел в глаза туркмену и заорал ему прямо в лицо:

— Капитана Анисимова! Сюда! Срочно! Ты меня понял, солдат?!

Все еще продолжая улыбаться, Нургельды рванул с кухни и засеменил в сторону боевых позиций зенитно-ракетного дивизиона.

Оставшись один, Николаев заглянул в котел, в котором продолжало с прошлой недели вариться мясо. Потом взял в руки черпак, оглядел его и досадливо сморщился:

— Тьфу ты! Чуркестан здесь развели, — и швырнул черпак в угол кухни. — Эй, пес, ну-ка иди сюда!

Бяшка понял, что речь идет о нем, и стремглав бросился из кухни.

— Догоню — пришибу! — крикнул вдогонку Бяшке майор и не спеша пошел в сторону входа в казарму. Штаб дивизиона, казарма и кухня со столовой располагались в одном здании.

Мрачнее тучи майор зашел в кабинет командира и уселся за стол. Молча перелистал журнал нарядов. Закурил. Позвал дневального, отдал ему тетрадь. Подошел к сейфу и посмотрел в окно: рядом с плацем в траве резвился Бяшка.

Бяшка гонялся за Соляркой. Солярка — это кошка. В силу своей природной хитрости Солярка держалась подальше от казармы и от кухни. Жить она предпочитала рядом с дивизионным командным пунктом. Там была масса укромных мест и в изобилии водились полевые мыши. Солдатской перловкой Солярка брезговала. Даже когда в дивизион привозили рыбу, кошка предпочитала сидеть в своем убежище.

В этот раз она возвращалась от дома офицерского состава, где лакомилась на местной помойке остатками колбасы и рыбьими головами. К ДОСу Солярка наведывалась регулярно. Очень часто люди выбрасывали дивно пахнущие и сказочно вкусные козьи потроха, на которые, кроме Солярки, других охотников не было. Жила, правда, у начальника штаба собака, но она дальше чем на метр от жены начштаба, своей хозяйки, предпочитала не удаляться.

Кошка презрительно проводила взглядом странную собаку и отправилась в сторону ДКП. По пути встретился Бяшка. К этому щенку Солярка питала почти материнские чувства. Неделю назад перепуганный щенок жался к кошке как к мамке. Солярка даже лизнула тогда Бяшку пару раз. И вот — вторая встреча. Щенок немного подрос, но все так же был неуклюж и с кошачьей точки зрения глуп как пробка. Бяшке хотелось играть. Из солдат рядом с казармой никого не было, а тут такая удача: из кустов рядом с плацем выбежала Солярка. Бяшка бросился за ней. Кошка отбегала от щенка, падала на спину и, не выпуская когтей, легонько била щенка по морде. Бяшка пробовал рычать и даже кусаться, но всякий раз вместо уха Солярки хватал пустоту.

Первой неладное почуяла Солярка. Она вскочила и отбежала от Бяшки. К плацу приближался майор Николаев. Бяшка радостно вилял хвостом, готовясь броситься за кошкой: игра ему нравилась. В этот момент из вытянутой руки майора что-то полыхнуло, раздался грохот. Бяшка взвизгнул. Неведомая сила перевернула его и бросила наземь. Солярка стремглав бросилась в кусты. Бяшка продолжал жалобно визжать и силился встать. Николаев ткнул щенка носком сапога, Бяшка заскулил сильнее. Разрядив в собачонку всю обойму «Макарова», начштаба так же не спеша вернулся в кабинет командира и положил пистолет в сейф.

Когда через полчаса на водовозке приехал Мишка, Бяшка еще дышал. Камчадал опустился перед собакой на колени, погладил по голове и бережно взял в руки окровавленный комок шерсти. До вечерней поверки Мишку никто не видел. Дежурный офицер нашел его уже после отбоя на кухне: Мишка драил котлы.

— Почему не отбиваешься?

— Полы еще мыть надо и картошку чистить, — мрачно ответил Мишка.

Всю следующую неделю Мишка не вылезал из кухни.

Скоро история с Бяшкой стала забываться. Начштаба по-прежнему ходил королем по территории дивизиона — командир оставался в штабе дивизии — и на кухню захаживал редко. Теперь вместо него это делала его жена Людмила, которую майор назначил начальником продовольственного склада. Все ее начальствование заключалось в ежедневной выдаче продуктов со склада. Она всегда приходила на кухню в сопровождении своей собаки, которая еще более испуганно жалась к ногам хозяйки, завидев Мишку Кизявко.

— Шавка, — презрительно бросал сквозь зубы Мишка, глядя на неразлучную парочку.

Еще через несколько дней начштаба привез из штаба полка новую кухонную утварь: пластмассовые стаканы и тарелки взамен алюминиевых, новые кастрюли и огромный черпак с деревянной ручкой.

Майор долго и нудно инструктировал Нургельды, как пользоваться черпаком, и стращал всеми карами дисциплинарного устава, если с черпаком что-нибудь случится. Про устав Нури ничего не понял, но огромный черпак принял с благоговением и потом даже прочитал над ним молитву. На следующее утро Нури торжественно повесил черпак на гвоздь в помещении кухни.

За два часа до обеда на склад, как обычно, пришла Людмила в сопровождении своей шавки. Нури послушно поплелся за начальницей на склад получать продукты. Шавка немного замешкалась, что-то нашла на полу кухни и жадно обнюхивала. Дверь в склад закрылась. Мишка оказался с собакой один на один. Он снял со стены новый черпак и изо всех сил рубанул по собаке. Чаша черпака отвалилась и, противно дребезжа, запрыгала по бетонному полу кухни. Мишка отшвырнул черенок с обломанным навершием в сторону, взял за хвост собаку и отнес на помойку.

Начштабова жена какое-то время искала собаку и, решив, что та убежала в ДОС, ушла. Ближе к ужину на кухню пришел майор Николаев. Оглядел все углы помещения и побрел на помойку.

Мишка стоял на пороге кухни и смотрел, как майор, держа за хвост, тащил мертвую собаку в сторону дома офицерского состава.

В тот день на вечернюю поверку в казарму пришел Мишка. До этого он ее попросту игнорировал, да и спать предпочитал на кухне. Вместо замызганной робы на Мишке была надета совершенно новенькая «хэбэшка». Сапоги блестели даже в неярком свете казарменных лампочек: над ними Мишка трудился два часа, старательно вжигая утюгом в кирзу эмолин. Потом долго мылся и брился.

На поверку пришел майор Николаев. Злой и пьяный.

— Рядовой Кизявко! — проревел он. Майор какое-то время молча смотрел на солдата. — До дембеля у меня будешь на кухне гнить!

Развернулся и вышел.

Через два дня в дивизион вернулся командир и после обеда, не дав Мишке вымыть посуду, увез его в колхоз, где Мишка пробыл до самого дембеля.

Месяца через два после демобилизации от него пришло письмо. Судя по обратному штемпелю — из Владивостока. Мишке не хватило денег на всю дорогу до Камчатки, и он устроился кочегаром на какой-то корабль. Весной Мишка обещал написать письмо уже из дома.

Про Бяшку в письме Мишка не вспоминал.


КРЕПИТЬ ОБОРОНОСПОСОБНОСТЬ СТРАНЫ

Существовал в советские годы такой метод, именуемый «хозяйственный способ строительства жилья» (хозспособ). Родился он в силу необходимости. Жилья в то время не хватало. Чтобы построить жилой дом, требовалось пройти семь кругов ада советской бюрократии. Останавливаться на нем подробно не буду, не об этом речь.

Когда хозспособ прошел успешную апробацию на жилье, его стали применять и на другом строительстве, чаще коммунальном. Там особо серьезного проектирования не требовалось, а с учетом того, что в строительных организациях тогда работали грамотные и опытные специалисты, строили надежно.

С годами хозспособ расширил географию и пришел в армию. В армии жилья тоже не хватало: ни офицерам и их семьям, ни солдатам. В некоторых частях личный состав годами жил в палатках. Тогда в Уставе внутренней службы было прописано, что военнослужащий обязан «стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы», поэтому все и переносили и особо при этом не жужжали — главное, чтобы приказ о демобилизации министр обороны не забыл подписать в нужное время.

Так вот, как только в армию пришел хозспособ, началось бурное строительство. Офицеров понять можно — в палатках с женами и детьми они жить не хотели. Строить начали кто во что горазд. Когда первая волна строительства прошла и в отдаленных гарнизонах появились дома офицерского состава, а рядом с ними бани и прочие излишества, командование Вооруженными силами, по всей видимости, решило не гасить инициативу. Напротив, дали ей развиваться и распространили хозспособ и на военные объекты. Но, конечно, не на спецобъекты: ракетные шахты, ангары для истребителей и взлетно-посадочные полосы строили специально созданные для этого войска. А вот мелочевку типа гаражных боксов, площадок для хранения техники, даже иногда ограждение воинской части нужно было строить хозспособом.

Дабы дать стимул подчиненным и пробудить в них смекалку, командиры с большими звездами говорили подчиненным примерно следующее:

«Вот ты, капитан, уже пятый год сидишь на сопке в своем ракетном дивизионе. Тебя бы куда на повышение — в Белоруссию или на Кавказ, где мандарины и вино. Но бокс у тебя не достроен, техника на улице стоит, забор вокруг подразделения дырявый — просто рай для шпионов и диверсантов. Вот если бы ты, капитан…»

Далее следовала длинная, почти театральная пауза, в ходе которой у капитана начинала со страшной силой работать соображалка. И он начинал себя представлять хозяином уютного домика где-то на Кубани или в окрестностях Кишинева, обязательно с виноградником и фруктовым садом. И чтобы мечта стала явью, надо было только достроить бокс.

«Так точно, товарищ полковник! Есть достроить гаражный бокс и забор!»

Начальство довольно улыбалось, и участники разговора расходились в разные стороны.

Это на словах легко сказать: «достроить гаражный бокс». Из готового в нем — только стены и одни ворота. Нужны вторые, чтобы из бокса по тревоге могли быстро выехать аж четыре ЗиЛ-131. Представляете, какая это громадина? Поменьше, конечно, чем дачи у некоторых генералов, но как его построить? Это ж сколько всего надо: кирпич, цемент, металлоконструкции, электропровод и еще куча всего. Где брать?

Нельзя сказать, что начальство не помогало. Оно чаще выполняло роль КПСС, то есть было «руководящей и направляющей силой».

«Поедешь, капитан, туда. Там есть такой подполковник Череззаборвысоконогузадерищенский. Он в курсе твоих проблем, обещает помочь, ну а дальше уже сам договаривайся, выкручивайся!»

И понеслась большая стройка. Где-то обменял шило на мыло, где-то купил что-то за спирт или соляру, но чаще все-таки… украл. Правда, воровство это было своеобразное: когда, где и что будет украдено, было известно всем участникам процесса — и тем, кто ворует, и тем, у кого воруют.

Чаще всего процесс воровства происходил по следующей схеме. Капитан, о котором шла речь, обнаруживал-таки необходимые ворота. Вот прямо все как доктор прописал: встанут в уже готовый проем как там и были. Но вся закавыка в том, что лежат эти ворота на открытом складе автобата. Долго уже лежат. Может быть, они и никому не нужны уже или вообще списаны, но выбросить их некому — тяжелые.

Идет капитан к командиру автобата, такому же капитану Советской Армии, и говорит ему человеческим голосом. А иначе в армии никак: с тобой разговаривать не будут, если начнешь по уставу шпарить.

И вот через какое-то количество выпитого спирта два капитана приходят к мысли, что самое лучшее решение для всех присутствующих — эти самые ворота спи… то есть спионерить или скоммуниздить.

О том, кто что кому будет должен, они, конечно, договариваются. Время такое было, когда всем чего-то было нужно: тот же спирт, или солярка, или даже полосы грунтозащиты. И не будем забывать, что и у автобатовского капитана было свое начальство, которому тоже до зарезу нужны были высокие показатели. Но все это будет позже: сперва надо эти ворота с охраняемой территории вынести.

Автобатовцы, разумеется, этого делать не будут — они с другой стороны баррикад, они охраняют. Но благодаря капитану-автомобилисту охрана в день «Х» будет какое-то время отсутствовать. Да и какая там охрана у автобата: на всю территорию два караульных с одним штык-ножом. Но встречаться с ними нельзя, таковы условия игры. Назовем ее «Зарницей», но только для взрослых капитанов.

А вот у капитана ракетного дивизиона задача сложнее: тяжеленные ворота надо как-то незаметно с территории вынести. Даже с учетом того, что капитан-автомобилист снимет в условленном месте колючку на протяжении 20 метров забора, все равно надо будет ворота до этой дыры донести, а это 170–200 метров, да еще ночью, через железнодорожную ветку, а потом поднять их в кузов грузовика. И все это рядом с оживленной дорогой! Тут гением стратегии и тактики надо быть, чтобы такую операцию провернуть.

Что делает капитан? Он выстраивает весь дивизион и обращается к бойцам с пламенной речью. Нет, не про то, что наша цель — коммунизм, и не про планы пятилетки, и не про угрозы милитаристов. Про это на политзанятиях говорят. Тут все проще. Про то, что советскому воину ближе всего, но не про дембель, а про то, как всем будет хорошо, когда машины будут стоять в теплых боксах: не надо их прогревать в мороз, не надо воду греть с четырех утра, чтобы залить ее в радиаторы, а потом вечером сливать. И солдат понимает, что так действительно будет лучше в первую очередь ему.

После этого командир зачитывает список из двадцати с лишним человек (почитай, добрая половина дивизиона) и обещает всем второй ужин после возвращения с задания и лишние два часа сна поутру. Не сказать чтобы по-царски, но все же.

Под покровом ночи вся эта толпа усаживается в кузов ЗиЛ-157 и мчит — насколько, конечно, можно применить этот глагол к изрядно потрепанному шедевру советского автопрома — на подвиг в рамках одного ракетного дивизиона.

Как диверсанты, воины-ракетчики под покровом ночной тьмы пробираются по территории автобатовского то ли склада, то ли парка к тому месту, где лежат ворота. Распределяются равномерно по всему периметру. На счет «раз-два-три» поднимают их и нога в ногу — зря, что ли, каждую неделю на строевой пыль из плаца выбивали — семенят в сторону дыры в колючке, столь любовно проделанной автобатовцами. Через час вся орава с улюлюканьем возвращается в родные пенаты и сгружает ворота. Оборонная мощь страны становится еще крепче, мечты капитана об очередном звании и домике с виноградником — чуть ближе.

Так служили. Так жили.


ГАУПТВАХТА

Есть в армии одно место, куда никто попадать не хочет. Это «губа», гауптвахта, если политературному. Но хочет солдат или не хочет, формально на губу его могут упечь практически за любой проступок. Меня, например, посадить на губу хотели дважды: один раз за распитие спиртных напитков, а второй раз за нежелание писать конспекты на политзанятиях. И теперь поставьте рядом две причины для губы — где пьянка и где политзанятия?

Хотя и пьянка там была чисто символическая, запаха было больше, на него начштаба и среагировал. Сам до этого не пил целую неделю и каплю водки мог учуять за целую версту. Погрозил, поматерился, но на губу везти поленился. На том дело и закончилось.

А вот во второй раз дело было серьезнее. Тут целый замполит возбудился, да не простой, а приехавший из штаба полка с проверкой, как идет политико-воспитательная работа в подразделении, как личный состав выполняет решения какого-то там съезда и в каком состоянии находится подшивка прессы и полное собрание сочинений вождя мирового пролетариата в ленинской комнате.

Не успел он переступить порог комнаты, как его чуть удар не хватил: подшивок как таковых не было, в лучшем случае присутствовали газеты за последний календарный месяц. Все остальные закончили свои дни в солдатском сортире, который был виден из окон ленкомнаты. От более чем пятидесяти томов собрания Ленина осталось в лучшем случае томов десять, да и у тех половина страниц была выдрана. Кто ж виноват, что ленинские труды про мировую революцию и победу пролетариата, упакованные в увесистые тома, идеально подходят для формовки дембельских шапок? Растащили по всему дивизиону, и валяются они где-нибудь в дизельной да в кабине РЛС.

От души прооравшись и не найдя виновных в совершенном акте вандализма и надругательстве над органами печати ЦК КПСС — газетой «Правда» — и Министерства обороны — газетой «Красная Звезда», замполит затаил дикую обиду. Он целый час таскался по дивизиону, но на беду все были заняты боевой работой — шло регламентное обслуживание техники.

И тут с позиций вернулись мы — бойцы отделения боевого обеспечения. Три кабины с идущими от них кабелями обслужить было несложно. Это как два пальца об асфальт. Это раз. А второе: вечером 80 % личного состава отделения должно было убыть в штаб полка на Пост № 1 — охранять Боевое знамя. Вот командир отделения и отпустил всех пораньше, чтобы бойцы помылись, парадки привели в порядок, сапоги начистили и, в конце концов, статьи Устава гарнизонной и караульной службы тоже не грех было подтянуть.

Заходим мы, ничего не подозревая, в казарму, а там замполит — злой как мой батя после родительского собрания в шестом классе, когда я стекло в учительской разбил. Увидел он нашего командира — капитана Анисимова — и как заорет:

— Ко мне, товарищ капитан!

Наш кэп сначала аж присел: не каждый день в дивизионе подполковники появляются. Подошел к нему почти строевым шагом, представился, а тот ему за ленкомнату предъявляет. Анисимов кое-как от нее отбоярился: мол, знать ничего не знаю, за ленкомнату не отвечаю, газеты читаю на дому, решения съезда выполняю и так далее в том же духе.

Подполковник посмотрел на капитана, понял, что на нем далеко не уедешь, и говорит так зло:

— А когда, капитан, у твоего отделения были политзанятия? Решения такой-то партконференции конспектировали?

Вот тут капитан и замялся. Отвечает в том духе, что последние два месяца личный состав был занят работами на технике и совершенствовал боевую работу в ходе учебно-тактических занятий.

— Ну вот видишь, капитан, как я вовремя. Сейчас и освежим у твоих бойцов знания. Всех своих бойцов — на политзанятия! Надеюсь, тетради у них для этого есть?

Да лучше бы мы с кабелями на позициях мудохались, чем сейчас какую-то хрень в тетрадки писать! А замполит не унимается, всех торопит, следит, чтобы тетради и ручки у всех были и чтобы никто не слинял обратно на позиции дивизиона, куда подполковнику вход был заказан.

Расселись. Началось политзанятие. Хитрый капитан Анисимов под каким-то благовидным предлогом исчез и до отъезда подполковника уже не появлялся.

Сижу, слушаю подпола вполуха, смотрю на однополчан: два туркмена (по-русски уверенно понимают, только если речь идет о еде и о дембеле), один узбек в компании с двумя таджиками. Последние отслужили полтора года и по-русски говорят вполне сносно, но неохотно, чаще на своем родном балаболят. Вот и в этот раз нехотя тянут к себе тетрадки. Им вроде бы как не по статусу сидеть и что-то писать, но таджиков до полусмерти пугает большой и, самое главное, незнакомый им начальник. Как с ним себя вести, они не знают. А вдруг он им дембель зарубит и уволит 31 декабря в шесть вечера? Сидят, боятся, русские буквы вспоминают.

Узбеку тому вообще все до фонаря. Он до армии у своего отца работал в чайхане, которая, если судить по его словам, скорее была наркопритоном и катраном одновременно. В армию он пришел со стойкой наркотической зависимостью и с каким-то дьявольским нюхом на дикорастущую коноплю — он находил ее везде. В ходе обслуживания техники узбек успел хапнуть косячок, и его еще не отпустило, поэтому он был полностью доволен жизнью и всем происходящим вокруг него. Подполковника он рассматривал как досадное препятствие на пути к столовой — на хавчик узбека здорово пробило.

Были еще два брата, венгры из Прикарпатья, по фамилии Кордаш. По-русски они изъяснялись чуть лучше, чем туркмены, но тоже были далеки от совершенства.

Ну и я — солдат-первогодок после двух курсов института, за время которых мне столько конспектов пришлось исписать, что в армии они вызывали у меня тоску и приступы тошноты.

Сначала мы все вместе долго записывали тему. Туркмено-венгерские варианты написания слова «партконференция» и их вопросы едва не довели замполита до инфаркта. С десятой попытки общими усилиями заковыристое слово было перенесено на бумагу, и товарищ подполковник начал медленно зачитывать тезисы, а мы соответственно, высунув языки от старания и делая вид, что нам все это жутко интересно, заносили услышанное в свои тетради.

Заголовок и первый тезис я старательно записал и сделал это максимально каллиграфическим почерком. А дальше пошла чистой воды хулиганка. Вместо тезисов я начал писать слова первой пришедшей на память песни Владимира Высоцкого. Выглядело это примерно так:

«Под собою ног не чую — и качается земля…
Третий месяц я бичую, так как списан подчистую с китобоя-корабля.
Ну, а так как я бичую, беспартийный, не еврей, —
Я на лестницах ночую, где тепло от батарей».

Вспомнилось почему-то про Вачу. Нормальный, кстати, способ избавить себя от той нудистики, что требовал от нас подполковник и изредка капитан Анисимов.

Подсказал мне его один знакомый из Читинского политена. Был у них преподаватель по сопромату, требовавший от студентов на экзамене конспекты всех своих лекций. Без них даже билет не разрешал брать и выпроваживал сразу же за дверь. Лекции он проверял очень интересно: тщательно вычитывал первый исписанный лист, затем всю тетрадку пролистывал не читая и вновь внимательно читал последний лист.

Студенты эту привычку старого препода прочухали и переписывали только два листа лекций — первый и последний. Все остальное были либо слова песен и стихи, либо что-то еще, у кого на что хватало фантазии. Главное, чтобы все было убористо записано с соблюдением абзацев, тем и прочих формальностей. Мой знакомый строчил в тетради стихи Высоцкого, Пушкина, Евтушенко, Бродского, Есенина и других любимых им поэтов. Стихов он знал великое множество. Дай ему десять тетрадей — все испишет. Один раз половину «Одиссеи» настрочил. Написал бы всю, да тетрадка кончилась.

В армии и я начал пользоваться этой методикой. А что еще оставалось делать, если конспекты политзанятий писать не хотелось, да и не читал их никто?

«Это жизнь! Живи и грейся — хрен вам, пуля и петля!
Пью, бывает, хоть залейся: кореша приходят с рейса — и гуляют «от рубля»!
Рупь — не деньги, рупь — бумажка, экономить — тяжкий грех.
Ах, душа моя тельняшка — в сорок полос, семь прорех!
Но послал Господь удачу — заработал свечку он! —
Увидав, как горько плачу, он сказал: «Валяй на Вачу! Торопись, пока сезон!»
Что такое эта Вача — разузнал я у бича, —
Он на Вачу ехал плача — возвращался хохоча».

Вот и в этот раз писал я куплет за куплетом, пока подполковник выдавал тезисы один за другим, повторял их по многу раз, некоторые слова произносил по слогам, чтобы туркмено-венгерский интернационал смог хоть что-то написать.

Туркмены с таджиками, кстати, старались как никогда. Уж не знаю, что у них там получалось, но корпели они над тезисами так, словно от их написания зависела их дальнейшая судьба.

Через полтора часа с тезисами было покончено. Все с облегчением захлопнули тетради и приготовились бежать на обед, но подполковник был неумолим:

— Тетради сюда!

И вот ведь гад — начал читать нашу писанину! Прочел или сделал вид, что читает, каракули уроженцев Каракумов и Кызылкумов. Посмотрел на ровные строчки, написанные мадьярами: они старательно намешали русский с родным венгерским, отчего тезисы партконференции выглядели как колдовское заклинание, написанное на неведомом языке.

И тут подполковник дошел до моей тетрадки. Сначала он молча в нее пялился. Потом начал читать вслух (но, что обидно, без выражения):

— «Вача — это речка с мелью, во глубине сибирских руд, Вача — это дом с постелью, там стараются артелью, — много золота берут! Как вербованный ишачу — не ханыжу, не «торчу»… взял билет, — лечу на Вачу, прилечу — похохочу!»

Вижу: закипает замполит прямо на глазах. Багровеет как железка на раскаленных углях.

— Это чье?! — заорал он, переходя на визг. Потом догадался, что тетрадки-то подписаны. Прочитал. Посмотрел вновь на нас.

Встаю:

— Рядовой имярек.

Что тут началось! За пять минут он успел назвать меня антигосударственным элементом, предавшим своих боевых товарищей, врагом народа… Боюсь, если бы был на дворе тридцать седьмой год — расстрелял бы у ближайшей стенки.

Закончил же он свою тираду фразой:

— По вам, рядовой, гауптвахта плачет! Я на нее вас и определю прямо сегодня. Собирайтесь! — и смотрит на меня.

А что я? Мне бежать и спотыкаться? Не, на губу я не хочу. Но, бляха-муха, обидно: капитан Анисимов нас этому подполу сдал, а сам свинтил домой к жениному борщу! Из всех офицеров только дежурный по дивизиону лейтенант Яненко, год как из училища, увидев настоящего подполковника, сразу же заперся в офицерской канцелярии и все это время оттуда даже поссать не выходил.

Но тут на мое счастье приехал командир дивизиона. Увидел он во вверенном ему подразделении большое начальство и поначалу сильно удивился, а услышав суть претензий заезжего политработника, едва заметно улыбнулся — видимо, фокус с Высоцким и Вачей ему тоже понравился, — и позвал подполковника к себе в кабинет. Минут десять они толковали о чем-то за закрытыми дверями, а я ждал своей участи.

Но и в этот раз все обошлось без последствий: подполковник вышел из кабинета с высоко поднятой головой и, не обращая ни на кого внимания, ушагал к своему уазику.

«Снова ваш я, дорогие, — магаданские, родные, незабвенные бичи!
Мимо носа носят чачу, мимо рота — алычу…
Я на Вачу еду, плачу, над собою хохочу!»

А вот Ваське Гарипову из нашего призыва повезло меньше. На губу он залетел по глупости: был в увольнении и попал на самый дряной вариант патруля — его, ракетчика, повязали летчики. Не знаю почему, но не любили обладатели голубых лычек тех, у кого на петлицах красовались скрещенные пушки. Впрочем, нелюбовь была взаимной.

Ваське ради посещения гарнизонной поликлиники выписали увольнительную. Там он должен был посетить врача, сдать анализы и после этого шагать в сторону штаба полка, где его должен был забрать командир дивизиона. Не дошел Васек до расположения полка каких-то двести метров — свернул не в тот переулок и попал аккурат на летуновский патруль в составе прапорщика и двух сержантов. Бежать было некуда.

И хотя документы у Василия были в порядке, прапорщик нашел в его облике полдюжины нарушений формы одежды и после короткого диалога приказал рядовому Гарипову следовать за ним на гарнизонную гауптвахту. Или на «губу». Или на «кичу». Названий у этого филиала ада на земле было великое множество.

На губе у Васька вывернули все карманы: отобрали ремень, шинель, шнурки, блокнот, авторучку, почти полную пачку сигарет «Стрела», коробок спичек и два рубля. Самой значимой была потеря сигарет и спичек — с ними как-то веселее.

Впереди ждала неизвестность.

— Руки за спину! Вперед!

Короткий маршрут по коридору — и вот она, камера, его пристанище как минимум до утра. Василий сильно надеялся, что командир, не дождавшись его в штабе, начнет поиски и выйдет на комендатуру.

Лязгнули замки, и открылась тяжелая металлическая толстая дверь. Одиночка. Каменный мешок с крошечным окошком под потолком и шконкой, пристегнутой к стене. Сидеть не на чем: шконку отстегивают только на ночь. В камере холодно и жутко воняет шептуром. В туалет на губе выводят только два раза в сутки, все остальное время — терпи. Видимо, не все смогли.

Уже через пять минут Васек начал мерзнуть: ноябрь на дворе, а отопления в камере нет. Остаток дня пришлось провести прыгая и приседая, но помогало это мало. Еще сильнее хотелось курить.

«Бля, как курить-то хочется! И жрать! И курить! И ссать! И курить!» — приговаривал Васек и продолжал прыгать по камере.

И тут в дверь постучали. Васек так и застыл в прыжке.

— Кто там? — спросил он шепотом.

— Зема, привет! От вертухаев слышал, ты из Читы?

— Аха. А ты откуда?

— А я из Нерчинска. Курить хочешь?

— Ясен пень! Уши уже опухли.

— Там сверху на двери, справа от тебя, щелочка есть. Лови!

И в тот же миг из щели показался кусочек бумаги.

— Тяни только осторожно, а мне в камеру пора, вертухаи идут.

Вытащил Вася листочек, а там две сигареты «Прима», сплющенные почти в ноль, черкаш от коробка и четыре спички.

Захотелось закурить сразу же, но нет: надо дождаться отбоя и только потом начинать дымить.

«Но какой же это был кайф! Первая затяжка — это полный улет. Я даже забыл, что на губе, до того хорошо стало», — рассказывал нам Васька про свои злоключения. Казалось, из своего трехдневного пребывания на губе он запомнил только это. А как звали его спасителя из Нерчинска, он так и не узнал.


ГДЕ НАХОДИТСЯ ТЕРЕБОВЛЯ?

По прошествии более чем двадцати лет после службы в армии вспоминаешь то время с такой щемящей ностальгией, что приди ко мне в этот момент строгие дяди из военкомата с повесткой — отправлюсь на срочную не задумываясь. Но так не бывает, и остается лишь вспоминать славные армейские годы…

Службу я проходил в Амурской области в зенитно-ракетных войсках противовоздушной обороны. Наш славный дивизион располагался на вершине одной из мелких сопочек, поросших чахлыми дубами. Ближайшие населенные пункты находились от нас достаточно далеко, и поэтому особой нужды в самоволках ни у кого из служивых не возникало. Ну кому охота переться тринадцать километров до более-менее крупного поселка? Была, конечно, в трех километрах от дивизиона деревня с красивым названием Червонная Армия, но там, кроме сельмага, ничего интересного не было. А вот в располагавшемся неподалеку военном городке, кроме магазинов, была почта.

Вот сюда-то бойцы пятого «бронекопытного» дивизиона и срывались в самоходы. Посылка из дома — это святое! Получать ее должен был только сам адресат, о том, чтобы доверить кому-то это дело, даже речи не шло. В конце концов дивизионному начальству надоело всякий раз возить бойцов на почту за посылками. Оформили на вашего покорного слугу доверенность на получение всей почтовой корреспонденции, включая газеты, журналы, письма, бандероли и посылки. Таким образом, на целый год я стал самым низкооплачиваемым почтальоном во всем Советском Союзе: семь рублей в месяц за ежедневные походы на почту, которая располагалась от нашего дивизиона в трех с половиной километрах.

Впрочем, меня это ничуть не огорчало. Вырваться хотя бы на несколько часов из каждодневной армейской рутины — это же просто кайф! Кроме почтовой корреспонденции, каждый день приходилось тащить с почты еще и кучу сопутствующих товаров: чай, конфеты и сигареты. Ноша эта была приятная, но иногда она все ж таки тянула килограммов на пятнадцать. Тогда путь к дивизиону сам собой удлинялся — требовались дополнительные перекуры. Но и засиживаться тоже нельзя было: воинские патрули никто не отменял. А с учетом того, что в районе военного городка и деревни Червонная Армия курсировали патрульные с голубыми петлицами, каждая встреча с ними грозила гауптвахтой. Приятного, согласитесь, мало.

И вот в какой-то из теплых сентябрьских дней шагаю я по главной червонноармейской улице, нагруженный газетами, журналами, письмами, чаем, сигаретами и карамельками «Дубок». Настроение просто замечательное: солнышко светит, птички чирикают, душу греет письмо из дома, да и до дембеля осталось всего лишь восемь месяцев. Иду, мечтаю, чем в первую очередь займусь на гражданке… и тут совершенно неожиданно откуда-то из проулка вываливают мне навстречу трое патрульных: прапорщик, а с ним два сержанта. Все с голубыми петличками. Что называется, попал!

Дело в том, что во времена СССР все, до самой последней солдатской портянки, было распланировано. Для этого даже специальная контора существовала — Госплан. Планы спускали всем: заводам, фабрикам, вузам и даже военным патрулям. За время своего дежурства патрульные просто обязаны были задержать определенное количество нарушителей воинской дисциплины. Своих старались не трогать, а вот к пэвэошникам у летчиков были особо теплые чувства. Нас задерживать было необходимо, причем даже за пустяк. В этот раз я железно попадал за нарушение формы одежды: расстегнутый воротничок и неуставная ширина подворотничка тянули на десять суток губы железобетонно.

Но прежде чем препроводить меня на гарнизонную гауптвахту, начальник патруля должен был соблюсти формальности.

— Ваши документы, товарищ солдат, — говорит прапорщик.

Протягиваю военный билет с вложенной в него доверенностью на получение почты. Оба сержанта встают по бокам от меня. Делают вид, что бдительно стерегут. А куда мне бежать с десятикилограммовым рюкзаком и без военника?

Прапорщик открывает военный билет и начинает изучать первые две странички. Он долго читает мои анкетные данные: фамилию, имя, отчество, национальность, место рождения, откуда призвался и прочее. Читает непозволительно долго — за это время мы бы успели проделать треть пути до губы. Сержантов тоже начинают мучить непонятки, один из них осторожно заглядывает в мой военник. В это время прапорщик закрывает основной армейский документ, протягивает его мне и произносит тираду, которая теперь уже меня вгоняет в ступор:

— Ничего не понимаю… Призывался из Читы?

Киваю головой.

— По национальности удмурт?

Снова киваю.

— Родился на Западной Украине?!

В третий раз соглашаюсь с прапорщиком.

— Ни хрена не понимаю, — произносит он и шагает в ту сторону, откуда десять минут назад пришел я.

Сержанты недоуменно смотрят на своего начальника, затем на меня и через некоторое время, почесав стриженые затылки, почти бегом устремляются вслед за прапорщиком.

Еще минут пять я рассматриваю свои анкетные данные в военном билете, которые уберегли меня от гауптвахты, и прихожу к выводу: в школе у прапорщика по географии была железная пятерка. А иначе откуда бы он знал, где живут удмурты и где находится город Теребовля?

А вы знаете, где это?


ЗАПРЕЩЕННЫЕ НАПИТКИ

О том, насколько бывает опасен алкоголь в армии, я узнал еще в школе. Причем это был не приглашенный нарколог и не лекция в исполнении учителя биологии и анатомии в одном лице — все было гораздо нагляднее, с привлечением наглядных пособий, если можно так сказать.

Существовали в советское время так называемые учебно-производственные комбинаты, УПК сокращенно. Один день в течение учебной недели старшеклассники проводили, осваивая самые разные профессии: начиная от швеи-мотористки у девчонок и кончая плиточниками и паркетчиками у пацанов. Мы стали «хлебопеками» — это сокращенное название специальности «слесарь-наладчик технологического оборудования хлебопекарного производства». Особо сложного в ней ничего не было: все обучение сводилось к экскурсиям по хлебозаводам и пищевым фабрикам, где можно было попробовать не только хлеб, но и пряники, печенье, ириски, сгущенное молоко и еще много всего вкусного и дивно пахнущего.

В один из дней должны мы были побывать на первом хлебозаводе. Причем не с экскурсией — нам дали задание провести ремонт хлебопекарных деж, в них обычно тесто замешивают. По сути, это огромное корыто на колесиках. Колесики и были самым слабым местом в этом транспортном средстве. Несколько таких тележек мы уже успели отремонтировать за неделю до этого.

Приезжаем мы на хлебозавод, проходим в цех, а там кипиш до небес: все бегают, суетятся, кричат друг на друга. Что происходит — непонятно. Но в целом процесс идет: печи работают, хлеб выпекается, но какая-то часть производства либо стоит, либо работает как-то неправильно. Стоим мы и понять ничего не можем.

Спрашиваем у знакомого слесаря, совершенно случайно появившегося рядом с нами, что случилось. Он нам и говорит:

— Шли бы вы, пацаны, домой. Не будет сегодня работы. ЧП у нас — Петрович (это еще один слесарь) куда-то пропал. Вчера пил с солдатами. Служивых-то нашли, а его нет. Хрен его знает, может, по пьяни в печь залез? — и пошел своей дорогой, а навстречу тащат носилки с солдатиком, накрытым простыней.

Походили мы по заводу, поспрашивали — интересно же, что стряслось. Оказывается, на выходные на завод привезли солдат: должны они были на строительстве пристройки к цеху работать. Работали они субботу и часть воскресенья, а потом пришел Петрович с бутылкой какого-то пойла, которое впоследствии оказалось то ли метиловым спиртом, то ли тормозухой. Уболтал двоих выпить с ним «на троих». Вот и выпили: солдатики оба ласты склеили, а Петрович куда-то пропал. Через пару дней он нашелся. Не могу сказать, что здоровый, но живой. Оказывается, выпив одну бутылку неизвестной жидкости, он пошел еще за одной и повстречал своих дружков. С ними и завис на несколько дней.

А второй раз с метиловым спиртом пришлось столкнуться уже в армии, ближе к дембелю. Тогда в округе случилось массовое отравление военнослужащих то ли спиртом, то ли антифризом. Не помню всех обстоятельств дела, но речь комдива перед личным составом запомнилась, наверное, на всю жизнь.

Построил нас командир и для начала рассказал вкратце суть дела. Это вроде бы как в обязаловку было для командиров подразделений — приходила кодограмма из вышестоящего штаба с пометкой «довести до личного состава». За два года мне столько таких бумаг «довели» — страшно вспомнить, потому и не вспоминаю!

Зачитал майор нам кодограмму, затем всех оглядел и толкнул речь:

— Воины! Многим из вас уже этой осенью предстоит убыть домой. Многие по традиции отмечать будут это дело, выпьют. Все это хорошо, я и сам выпить не дурак, но знайте, что пьете! Если вам, дуракам, попадется в руки сосуд с жидкостью, которая спиртом пахнет, не торопитесь ее лакать стаканами. Проверьте! Возьмите проволочку медную, нагрейте ее докрасна и суньте в стакан. Говном запахло — выливайте на хрен, это спирт метиловый! Если яблоками пахнет — пейте смело. Тем, кто на гражданке, ничего не будет, а если здесь напьетесь — на губу отправлять не буду, сам всю дурь из вас выбью! — и показал всем свой увесистый кулак.

— Ага, добра самогонка завжде яблуками пахне, — сказал на это молдавский хохол Савчук.

— Что, Савчук, самогонкой меня угостить хочешь? — спросил командир.

— Батьке напишу, так він вам бочку відправить, товариш майор!

— Я ему сам напишу, Савчук, если и дальше балбесничать будешь, — ответил комдив и пошел с плаца.

Обещание он свое сдержал: если кто попадался на пьянке — а таких случаев было совсем немного, — на губу не отправлял, воспитывал по своей методике: хозработы на дивизионном сортире, строевая подготовка в ОЗК и кросс в полной боевой в течение трех дней с перерывами на прием пищи и сон. Если у кого и оставалось после этого желание выпить, то только после армии.

А вот чай пили гораздо чаще. Сами мы его чифирем называли, хотя по сути это был нормальный, даже не крепкий чай, заваренный не по армейским нормам, а от души, по-домашнему. Ну в самом деле, какой чай может получиться, если Минобороны выделяло на одного солдата-срочника 1,2 грамма заварки в сутки? При условии, что в дивизионе служит 50 солдат, получается 60 граммов на сутки. Теперь поделите это число на два (чай все-таки пили на завтрак и ужин) и получите примерный цвет солдатского чая — так, седьмая вода на киселе. От полного фиаско чай спасал только сахар, но и он имел обыкновение кончаться задолго до того дня, когда с полкового склада привозили паек на следующие две недели.

Солдатский чай готовился очень просто. Пачка чая — в идеале «со слоном» Иркутской чаеразвесочной фабрики, но вполне подходил и плиточный грузинский — массой 50 граммов шла на четыре кружки воды, это чуть более полутора литров. После закипания воды в чайник засыпается заварка, закрывается крышкой, а носик затыкается пробкой. Чай настаивается примерно пять минут.

На вкус — это божественный чай! Даже если при заваривании использовался плиточный чай, все равно он получался гораздо вкуснее того, что давали в солдатской столовой. К чаю обязательно нужна была конфета — карамелька, но чтобы была не слишком твердой. С шоколадной чаек тоже был хорош, но такие конфеты появлялись только после посылок из дома.

За таким чаем приятно было поговорить о гражданке, вспомнить дом, друзей, девчонок — о чем угодно можно было говорить, и все было в тему. Но отцам-командирам такой неуставной чай почему-то не нравился: гоняли за него со страшной силой, а если попался за распитием неуставных чайных напитков, то наряд вне очереди тебе был обеспечен. Если попадался не в первый раз, то можно было отхватить наказание уже более серьезное. Но никого это не пугало — чай пили все.

Особенно такой чай спасал во время нарядов. Спать порой хотелось неимоверно, и поэтому пили чай. В наряде и офицеры не брезговали таким чаем, некоторые даже приносили из дома и заварку получше, и конфет с печенюшками.

Уже после дембеля сидели мы как-то с моим другом Мишкой за рюмкой чая и между делом вспоминали армейскую службу. Зашел разговор и про чай. Рассказал я про наш чаек, а он удивился и спрашивает:

— И что, даже сгущенку в «шару» не добавляли? — в Монголии чай почему-то «шарой» называли.

— Да я за два года сгущенку вообще не видел, — говорю.

Мишка-то в Монголии служил, а там все продукты были либо сгущенные, либо сухие. Сгухи — хоть залейся! И чай с ней варили, потому как в Монголии сгущенка была массовым, доступным и, я бы даже сказал, жизненно важным продуктом.

Пропорции воды и чая были точно такие же, с той лишь разницей, что после закипания воды в чайник засыпалась заварка, а затем шла сгущенка. Какое-то время напиток настаивался и затем выпивался в теплой мужской компании под приятные разговоры на самые разные темы.

Говорят, в некоторых частях Забайкальского военного округа, что располагались в Монголии или на юге Читинской области и Бурятии, некоторые гурманы добавляли в чаек поджаренные зерна… конопли. Сам не пробовал, но говорят, получался гораздо более бодрящий напиток.

Впрочем, это уже совсем другая история.


НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

«В лагерях сидели люди едва ли не всех национальностей, живших на территориях Советского Союза, и при всех особенностях характера, привычек, манеры поведения никто не давал повода судить по себе обо всем своем народе. Честность, гордость, смелость, великодушие, совесть, скромность — человеку могут быть свойственны любые из этих черт, независимо от того, каков его родной язык и чем прославились его предки. Это зависит не от происхождения, не от глубоких исторических корней, а только от индивидуальности. Можно найти мерзость в любой национальности, и в любой же встретишь человека, который никогда не предаст».

Вадим Туманов. «Все потерять — и вновь начать с мечты…»)

Нас в армии было много и самых разных национальностей, но все были немного… «чурками». Универсальное такое слово, обозначающее не представителей каких-то определенных народов, а всех солдат, у которых руки растут из заднего места. В первые полгода службы все такими были, и слово это тебя никаким образом не должно было обижать. Всем хотелось, чтобы полгода прошли как можно быстрее, правда, это не гарантировало того, что руки начинали расти из нужного места. Так что можно было призываться с Рязанщины и все два года пребывать в звании чурки с руками, растущими из того места, что метром ниже головы.

В один прекрасный день наш начштаба, внося изменения в записи в штатно-должностную книгу, сделал удивительное открытие: на 52 солдат и сержантов, в ней числившихся, приходилось 33 национальности. Майора это настолько поразило, что он еще целую неделю делился этим удивительным открытием и с личным составом, и с офицерами. А потом даже вместо политзанятий прочел лекцию. Не помню точно о чем, но что-то про интернационализм.

Большинству срочников до этого интернационализма было как до штаба дивизии пешком: никто не знал, где он вообще находится, и уж тем более никто не хотел туда попасть. Но все знали, что все мы разные. И никто из этого не делал проблемы. Представители самых разных народов и национальностей были объединены одним общим делом, и о том, что ты таджик или немец, вспоминали в самую последнюю очередь. Чаще вообще не вспоминали.

Богаче всего была представлена советская Средняя Азия — казахи, киргизы, узбеки, таджики, туркмены, турки-месхетинцы и даже один немец из Талды-Курганской области, потомок поволжских немцев, перемещенных в казахские степи в годы войны.

Но оставим в покое немца и турок, тем паче что они пришли в дивизион перед самым моим дембелем и о них ничего определенного не могу рассказать, кроме одного случая, когда один турок за неимением зубной пасты почистил зубы асидолом. Кто не знает, это паста на основе нашатырного спирта, предназначена для чистки бляхи на ремне и прочих предметов из меди и ее сплавов. Результат, кстати, так себе: зубы у турка блестеть не стали. Впрочем, никакого вреда своему здоровью он не нанес.

Мы его, конечно, спросили потом: какого хрена ты, турка с глазами, начал чистить зубы асидолом? Он искренне так отвечает:

— Так я в учебке бляху чистил зубной пастой — хорошо получилось. Значит, и асидолом зубы можно.

Логично, конечно.

Вся остальная Средняя Азия поначалу держалась по национальным признакам, и друг с другом они особо не контактировали. Но в армии так нельзя, да и не получится в армии жить одной купкой: с окружающим миром хочешь не хочешь, а придется контактировать.

Самое же интересное было видеть, как эти азиаты находили между собой общий язык. Русский само собой, но уровень владения им у всех был самый разный, некоторые его вообще не знали — как их из школы-то выпустили? Азиаты общий язык даже не находили, а вырабатывали единый среднеазиатский для общения между собой. Максимум через месяц все прекрасно понимали друг друга. Не знаю, хорошо это или плохо, но так было.

Однажды вечером рассорились между собой киргиз и казах. Сначала они долго ругались. Потом, судя по всему, начали обзывать друг друга обидными словами. Со стороны это было похоже на ссору двух детсадовцев в песочнице, когда один другому говорит, что тот дурак. «Сам дурак», — следует ответ. «А ты дурнее дурак!» — «А у тебя штаны дурацкие!» — «А у тебя шапка!» — «А у меня старший брат есть, он тебе накостыляет!» — «А у меня брат и сестра, они вдвоем тебе накостыляют!»

В какой-то момент, видимо когда перебрали всю свою родню, киргиз замолчал, пристально посмотрел на казаха и крикнул ему прямо в лицо:

— Калагауз!

Хрен его знает, что это означает, но казаха аж подбросило, и он с диким ревом кинулся на киргиза. Тот наутек. Эти два придурка полтора часа бегали: казах пытался догнать киргиза.

Целую неделю длился локальный казахо-киргизский конфликт. Стороны волком друг на друга смотрели, но на мировую идти не хотели, и никто из них так и не признавался, что означает это загадочное слово «калагауз».

Через месяц после феерической гонки киргиза за казахом в дивизион привезли двух армян. Было в них что-то то ли карикатурное, то ли мультяшное. Оба неуловимо были похожи на героев мультфильмов студии «Арменфильм». Помните мультики про говорящую рыбу, про Масленицу? Они тогда были на пике своей популярности, показывали их чуть ли не каждую неделю по телеку, а тут в дивизионе появляются два мультика.

Мы бы, наверное, и смеялись над ними, но пробыли они в дивизионе совсем немного: через несколько дней случилось в Спитаке и Ленинакане страшное землетрясение, и пришел приказ — всех призванных с территории Армянской ССР вернуть в республику. Сказали, будут участвовать в восстановительных работах.

Что удивительно, у нас в дивизионе очень многие вызвались добровольцами поехать в Армению. Но никого не пустили: часть стояла на постоянном боевом дежурстве, даже в краткосрочные отпуска солдат практически не отпускали, а тут такое… Все понимали, что командировка затянется как минимум на несколько месяцев.

Провожали мы мультяшных армян всем дивизионом. Помогли чем смогли: чай, конфеты, сигареты, запас подшивы, лезвия для бритвы и еще чего-то по мелочи, сейчас уже и не вспомню. Армяне даже прослезились, когда им все это вручали. По-русски, кстати, они вообще не говорили.

А ровно через полгода и я домой отправился. Страна еще была прежней, но до землетрясения, которое сотрясло всю страну, оставалось совсем немного. У самого порога стояли девяностые…

Когда-нибудь через много лет ученые дадут оценку тому, что происходило в нашей стране в 90-е и в начале 2000-х годов. Может быть, этому времени посвятят в школьных учебниках целые главы с вопросами для правильного усвоения материала.

Для себя я дал оценку тому времени. Это было время разлома эпох. Можно даже сравнить со сдвигом огромных тектонических плит. Но если в геологии этот процесс растянут на миллионы лет, то в России девяностых все произошло в течение нескольких лет, даже месяцев.

Государство рухнуло, но главное — разрушилась привычная жизнь, нарушился привычный порядок вещей: то, что было вчера белым, стало черным, и наоборот. Поломанными оказались жизни миллионов людей. Такое не сразу можно охватить умом, настолько велики были масштабы произошедшего.

Разлом обнажил и вывалил наружу многое, что дремало в недрах государства и зрело в умах людей. Все это ринулось на поверхность. Наружу одновременно вылезли драгоценные металлы и алмазы, но и дерьмо ринулось наружу, и его было много, и неизвестно еще, чего было больше.