Глава 19 Цена последнего прощания

Я не помню, как добежала до сарая — помню только, что фотография выпала у меня из рук где-то на полпути, и я не остановилась, чтобы её поднять.
— Марк! — закричала я, врываясь в темноту, уже не заботясь ни о каких правилах, ни о том, как правильно начинать разговор. — Марк, пожалуйста, верни его! Забери что угодно, только не его память обо мне!
Тишина держалась дольше, чем когда-либо прежде — так долго, что я успела испугаться, что на этот раз он вообще не ответит, что всё, чем я так долго жила, окажется напрасным.
А потом — тихо, почти шёпотом, без прежней сдержанности, которая сквозила во всех предыдущих разговорах:
"Тамара. Ты сказала. Наконец сказала".
— Я не хотела, чтобы так, — всхлипнула я. — Не хотела, чтобы он забыл меня в наказание. Я хотела сама выбрать момент, по-доброму, а не...
"Цена уже назначена была. Не мной. Так работает место это. Я предупредить мог. Отменить — нет".
— Тогда дай мне заплатить что-то другое! — Я почти кричала, уже не сдерживая слёз. — Возьми у меня что угодно. Только не его. Не нашу жизнь.
Снова долгая пауза — на этот раз не пустая, а наполненная чем-то, похожим на тяжёлое, обдумывающее молчание.
"Есть способ. Один".
Я замерла, боясь дышать.
"Отдашь память обо мне. Всю. Не как раньше — не спрятанную, а стёртую совсем. Будто меня у тебя никогда не было. Взамен — его память вернётся. Вся, как была".
Я опустилась на колени прямо на холодную землю сарая, чувствуя, как внутри разрывается что-то, не поддающееся словам.
— А ты? — прошептала я. — Что будет с тобой, если я соглашусь?
"Я уйду. По-настоящему. Туда, откуда не возвращаются уже никогда. Это ведь и моя цена тоже, Тамара. Отпустить тебя до конца".
Я заплакала — не от страха уже, а от какой-то совсем другой, невыносимо сложной печали, смешанной с благодарностью и виной одновременно.
— Марк, — прошептала я, — прости меня. За ту ссору. За то, что не ответила тебе тогда.
"Простил давно. Сразу, может быть, как это случилось. Ты себя всё никак простить не можешь, не меня".
Я молчала, вытирая слёзы, которые не прекращали течь.
"Выбирай, Тамара. Время не ждёт там, в доме. Он сейчас совсем один, напуганный, не понимает, что происходит".
Я подняла голову, глядя в темноту сарая, и, хотя решение далось мне с невероятной, почти физической болью, я знала, что другого пути у меня, по сути, нет — и, что ещё важнее, что сама я этого выбора по-настоящему хочу.
— Забирай, — сказала я тихо. — Забирай меня. Всю эту память. Отпускаю тебя. Отпускаю нас. Я не почувствовала боли — ожидала её, готовилась к ней, а пришло нечто совсем другое: мягкое, тянущее ощущение, похожее на то, как уходит под воду утопающий предмет, медленно, без сопротивления, оставляя на поверхности лишь расходящиеся круги.
Сначала поблёкли краски — лицо Марка, которое я так отчётливо видела во внутреннем взоре все эти недели, вдруг подёрнулось дымкой, будто кто-то плеснул воды на непросохшую акварель. Потом ушёл голос — тот самый, что звучал во мне последние месяцы, растворился, как растворяется последняя нота затихающей мелодии, оставляя после себя не тишину даже, а просто отсутствие звука там, где он только что был.
Я не помню точного момента, когда перестала помнить. В этом и была странность происходящего: само забывание невозможно было поймать, зафиксировать, как нельзя поймать момент засыпания — вот ты ещё здесь, а вот уже там, и границы между этим не существует.
Я стояла в темноте сарая одна, чувствуя странную, необъяснимую лёгкость — не радость, не облегчение, а именно лёгкость, физическую, будто я долго носила что-то тяжёлое в одной руке и наконец это отпустила, хотя сама рука ещё помнит форму тяжести, уже не помня, что именно в ней было.
Я вышла во двор. Воздух был обычным, летним, без всякого намёка на мистику. Сарайка за спиной выглядела просто старой постройкой — пустой, тихой, ничем не примечательной.
Что-то во мне плакало, пока я шла к дому — я чувствовала влагу на щеках, но не могла объяснить себе, откуда взялись эти слёзы, о чём я плачу. Было чувство утраты — глубокое, настоящее, но без адресата, без формы, как фантомная боль в ампутированной конечности: ощущение есть, а того, что болит, уже нет.
На пороге дома я остановилась, вытерла лицо рукавом, и вошла.Геннадий сидел за кухонным столом, бледный, растерянный, разглядывая собственные руки, будто не понимая, куда делась фотография, которую он держал ещё несколько минут назад. При виде меня он вздрогнул, и в его взгляде на мгновение снова мелькнула та пугающая пустота незнакомца — а потом вдруг, резко, как возвращается зрение после ослепительной вспышки, лицо его переменилось.
— Тамара, — сказал он, и в этом единственном слове была уже вся прежняя узнаваемость, вся наша общая жизнь, вернувшаяся разом. — Тамара, что это было? Мне показалось... на секунду мне показалось, что я тебя не знаю. И... фотография какая-то была у меня в руках. Куда она делась?
Я подошла, опустилась рядом с ним на стул, и обняла его крепко, не находя слов для объяснения.
— Это прошло, — прошептала я, уткнувшись ему в плечо. — Главное, что прошло.
Он нахмурился, растерянно оглядывая кухню, будто пытаясь понять, не привиделось ли ему всё целиком.
— Я точно её куда-то дел, — пробормотал он. — Или мне показалось?
Я вспомнила — смутно, будто сквозь дымку — что фотография осталась лежать где-то на тропинке между домом и сараем, там, где выпала у меня из рук. Самой фотографии я уже не помнила отчётливо — только то, что в ней было что-то важное, что-то, ради чего я бежала.
— Показалось, наверное, — сказала я тихо, впервые за весь разговор не солгав ни единым словом в прямом смысле, хотя правда, конечно, была куда сложнее простого «показалось».