Глава 20 Эпилог

Прошёл год.
Сарайку мы так и не достроили до конца — доски для пола  остались сложены штабелем в углу, крыша по-прежнему держалась на честном слове старого шифера, и ни я, ни Геннадий больше не заговаривали о том, чтобы наконец сделать там нормальный сарай для банок и лопат.
Холод из-под половиц больше не возвращался. Запах арбуза не приходил ни разу. Фонарь, если его туда заносили, просто горел, как положено хорошему фонарю.
Сонька теперь спала прямо на пороге сарайки в солнечные дни, свернувшись клубком, безмятежная, как будто там никогда не было ничего, кроме обычной деревенской тишины.
Я прожила этот год совершенно спокойно — без необъяснимой тоски по весне, без снов о беге в темноте, без единого смутного укола, который подсказал бы, что когда-то во мне было нечто, чего теперь нет. Та часть меня просто перестала существовать, без следа, без шрама, без эха — как не существует комната, которую снесли вместе с домом: нельзя скучать по тому, о существовании которого даже не подозреваешь.
Геннадий иногда, вороша старые ящики на чердаке, натыкался на вещи моей молодости — письма подруг, старые тетради, — и ни разу больше не находил среди них ничего, что заставило бы его хоть на секунду усомниться во мне. Фотография, оставшаяся лежать когда-то на тропинке между домом и сараем, больше никогда не нашлась — то ли унесло дождём, то ли ветром, то ли, может быть, то место попросту забрало её себе, вместе со всем остальным, что должно было уйти навсегда.
Валентина Сергеевна приходит к нам по-прежнему, каждую пятницу, с банкой очередного варенья. Витя, говорят, женился в прошлом месяце. Дамир так и не вернулся.
Люди иногда ещё спрашивают — слух, однажды пущенный, затихает медленно, годами, — но мы с Геннадием теперь честно отвечаем всем, кто приходит: там больше ничего нет. Не потому что боимся платы, не потому что устали помогать, а потому что это чистая правда — сарайка снова стала просто сараем, обычной покосившейся постройкой с крышей на честном слове, и единственный, кто держал дверь между мирами приоткрытой, ушёл сам, закрыв её за собой навсегда.
Иногда ночью, уже засыпая, я слышу, как Геннадий тихо, в полудрёме, бормочет моё имя — просто так, без причины, будто проверяя, что я всё ещё здесь, рядом, целиком принадлежащая только ему и этой жизни.
И я всегда отвечаю.
 Каждый раз, не подозревая, что однажды Геннадий мог бы спросить меня о человеке, которого я сама уже не помню.