Слабое звено Часть 2 Лабиринт Глава 2

2. Утром первого мая по ратушной площади города Игельдаль гулял свежий ветер, разноцветные флажки на майском дереве трепетали и вздрагивали в такт буханью полицейского духового оркестра, который в полном составе и при параде исполнял марши. По узким улочкам на площадь стекался народ. Терентьев с Ильёй и Саввой пришли рано и сумели разместиться прямо напротив ратуши за одним из длинных деревянных столов, вынесенных на брусчатку из внутреннего двора, принадлежавшего пивному ресторанчику. Несмотря на ранний час, официанты принимали заказы и разносили пиво. К десяти часам за столами уже было тесно.

Трибуна напротив постепенно заполнялась пенсионерами в тёмных очках, среди которых время от времени мелькали официальные лица города, узнаваемые по серым пиджакам. С грузовичка сгружали дополнительные скамьи и расставляли вдоль фасадов домов, в результате чего площадь стала напоминать мини-Колизей в ожидании зрелища.

Молодёжи почти не было видно, места в основном занимали бюргеры средних лет, у многих в петлицах – красные ленточки. По брусчатке фланировали группы колоритных мужичков в рабочих кепках и комбинезонах. Несмотря на тесноту и шум, атмосфера царила расслабленная, и Терентьев не ощущал никакого неудобства и, тем более, опасности от нахождения лицом к лицу и соприкосновения с незнакомыми людьми.
Илья, как заправский кельнер, ловко передвигаясь в узком пространстве между столами, принёс из ресторана три бокала пива.

– Я отлучусь на двадцать минут, – сказал он, сделав пару торопливых глотков, – нужно поздравить людей. Это часть работы. А вы отдыхайте.
Илья подмигнул отцу, кинул на скамью куртку, чтобы застолбить место, и пошёл на площадь, быстро затерявшись в праздничной толпе.

Терентьев остался вдвоём с Саввой и решил воспользоваться моментом, чтобы поговорить о делах. Савва, похоже, и сам ожидал какого-то разговора, или, может быть, ему Илья подсказал. Словом, обойдясь без длинного вступления, Терентьев сразу перешёл к делу. 

– Савва, я вчера говорил с Ильёй по поводу угроз, поступающих в адрес сообщества и компании. Скажите, а вам лично угрожали?
– Нет, Кирилл Олегович, – с готовностью отозвался Савва, – мне лично нет.
– Насколько серьёзны эти угрозы, как вы думаете?
– Что касается прямых угроз, то я им не верю. Похоже на хулиганничество. Или на попытку запугать. Скорее всего. Но надо признать, нажим на нас идёт серьёзный.
– Даже после прекращения сотрудничества с таинственным заказчиком?
– После прекращения нажим даже усилился. Кажется, мы оказались в этом проекте по ошибке.
– Или по чьему-то умыслу, причём этот кто-то, возможно, вовсе и не заказчик? – уточнил Терентьев.
– Может быть, – ответил Савва.
– Илья сказал, что это похоже на компьютерную игру.

– На специфический виртуальный мир, если уж точно. У нас же репутация крутого разработчика виртуальных миров, вселенных. Вон, кстати, идёт создательница миров, – Савва указал на группу пенсионеров, которые вдоль стены дома медленно двигались к трибуне под приглядом круглой, как яблоко, чернокожей фрау в розовых леггинсах.
– Нет, – сказал он, поймав удивлённый взгляд Терентьева, – за ними.
Терентьев, наконец, увидел женскую головку, возвышавшуюся над пенсионерскими бейсболками, а потом и саму девушку – обладательницу изящной фигуры и длинных ног.

– Марта, – позвал Савва. Девушка помахала им рукой и показала знаками, что подойдёт попозже.
– Есть такая профессия – дизайнер компьютерных игр, – сказал Савва, – Марта в этом деле мастер.
– Так это всё-таки игра.
– Игра – это весьма условно. В нашем случае, как мне показалось, нет выраженного соперничества, а в игре это важно. Зато много вариантов виртуальной среды, или миров, как у нас говорят, очень подробных и красивых. Пользователь может создавать внутри и свою собственную уникальную среду – для работы, общения, отдыха, обучения, а возможно, и для личной жизни. Честно говоря, это очень интересно. Ощущение, что участвуешь в создании будущего.

– А какая личная жизнь может быть в виртуальной среде?
– Самая разнообразная, – Савва улыбнулся и, как показалось Терентьеву, слегка смутился, – как и в обычной жизни.
– Да? – удивился Кот. – Не знал. Так это получается не корпоративная сеть, а рай на земле?
– Там не только рай, – несколько загадочно ответил Савва, – есть и ад... До Босха далеко, конечно. Хотя, – кто их знает...
– Хорошо, – рубанул рукой Терентьев, решив не вдаваться в подробности чужой виртуальной жизни, – Савва, вывод? Ваше мнение: что это может быть?
– Не знаю. Честно. Развлечение для богатых? Социальная сеть будущего? Виртуальный мир общественного движения, субкультуры, секты? Всё, что угодно.

– А требуется в такой работе допуск к секретам, к конфиденциальной информации?  – спросил Кот.
– В контракте есть все необходимые оговорки на этот счёт.
– Хорошо, тогда последний вопрос, – Терентьев сделал лёгкую паузу, – а заказчик не боится, что разработчик заложит закладки в каких-то своих интересах? Говорят, все приложения, вообще весь софт имеет такую фичу.
– Не весь, конечно, но – бывает, – спокойно ответил Савва и кивнул головой в подтверждение своих слов. – В этом проекте, например, мы обнаружили несколько закладок, заложенных кем-то до нас.

– И что с ними делать? Уничтожить или, может быть, использовать в своих интересах?
– Ну, какие тут могут быть интересы, если проект не касается государственной или корпоративной тайны, а подрядчик не шпион? Выполнил работу – и сдал. Если всё сложится удачно, с заказчиком можно работать долго. Репутация, опять же, важна. Потерять – в два счёта. Здесь многое на доверии, как и вообще в бизнесе.
Кот услышал в голосе Саввы нотки участия и подумал о том, что он – Терентьев – совершенно далёк от бизнеса, а также о том, что проницательный Савва это заметил.
– Разве что фирменный значок разработчика – это мы оставляем, – добавил Савва, – совершенно безобидный код, не влияющий на работу программы. Что-то вроде невидимого эмодзи. Многие разработчики так делают.

– А заказчик об этом знает?
– Тут нет никакого секрета.
Народ по-прежнему прибывал, уплотнялся, и Терентьеву с Саввой всё труднее было удерживать место за столом, поэтому они облегчённо вздохнули, когда, наконец, за их спинами материализовался Илья в компании создательницы виртуальных миров по имени Марта. Их сопровождал парень-кельнер, который водрузил на стол ещё четыре бокала пива.

Марта наклонилась к Савве, и они обменялись приветственным поцелуем, потом подала руку Терентьеву. Он осторожно пожал её длинные пальцы с тёмно-зелёными ноготками. Теперь Кот мог разглядеть Марту получше. Правая половина головы, которой она была сейчас повёрнута к Терентьеву, выбрита до блеска, а в ухо вдето толстое кольцо белого металла, так что она напоминала инопланетянку, какой её представляют в голливудском кино. На левой же половине головы тёмные волосы аккуратно сложены в причёску, при этом ни один волос с левой половины головы не попадал на голую правую половину. Когда Марта поворачивалась своей левой стороной, она приобретала вид школьной отличницы.

Коту подумалось, что, хоть старшеклассница выглядит ностальгически и даже пробуждает забытые воспоминания, инопланетянка, пожалуй, будет поинтереснее. Одета Марта была подчёркнуто демократично, но Терентьев не мог не отметить дорогие фирменные кроссовки и сумку от Гуччи.
 
Когда все разместились, Терентьев на правах старшего поднял бокал.
– Как говорят на Руси, – сказал он, воспроизводя сцену из известного мужского кино, – тост должен быть коротким, как выстрел. Прост!
Трое мужчин и девушка энергично сдвинули бокалы, глухо звякнувшие и обменявшиеся пивной пеной.
Марта сидела, прислонившись к Илье, и Кот понял, что она – его девушка. Сын раскрывался с интересной стороны.

– А я вас вчера видела на улице, – обратилась она к Терентьеву, когда первая жажда была утолена, – вы прямо из России приехали?
– Прямо из Москвы! – ответил Кот. – А вы откуда родом?
– Я живу в Игельдале, – ответила Марта.
– Понимаю, а сами откуда? Вы немка?
– Это неважно. Я – это я.

Терентьев кивнул, не удивившись, и отхлебнул ещё пива.
– А чем занимаетесь? – спросил он.
– Дизайнер, программист, «зелёный» активист.
– Ну что ж, приятно встретить стильную девушку с такими разносторонними интересами, – решил сделать ей комплимент Кот.
– Не называйте меня девушкой, – серьёзно и даже чуть нахмурясь сказала она. – Я – Марта.
– Но Марта ведь не... – приподняв брови, начал Терентьев.
– Марта – это Марта.
– ОК. Марта имеет какие-нибудь отличительные признаки?
– Рост 178, вес 52 кг, зелёная футболка.
– Понял. Хотел ещё спросить: Марта – человек?

– Возможно, – засмеялась Марта, посмотрев снизу на Илью, – я не ломаю голову над этим.
– Э-э... – Терентьев на секунду засомневался, стоит ли продолжать, но после пары глотков из бокала решил, что стоит.
– А если я скажу, – обратился он к Марте, – что я – это я. Не мужчина, не русский...
– Я думаю, вы скажете неправду, – тактично ответила Марта.
– А вот и нет, – возразил Кот, – давайте так: с вами я – это я. Очень удобно, мне нравится.
– Нет, это не пройдёт.
– Почему? Вам можно, а мне нет? У меня тоже есть право быть собой.
– Для этого нужно быть свободным.
– Правда? – заинтересованно спросил Кот. – Объясните?
– Не обидитесь?
– Что вы.
– Вы безнадёжно устарели! Может быть, не вы лично, а такие, как вы.
– И? – Терентьев, приняв сказанное на свой счёт, удовлетворённо кивнул и отхлебнул из бокала.

– Вы не понимаете современный мир, – продолжила Марта, время от времени поглядывая на Илью. Её щёки сделались пунцовыми, – вы утонули в обществе потребления. Думаете, молодёжь только мечтает, ленится и ничего не делает? Нет! Мы абсолютно рациональны. И мы видим, что ни деньги, ни статус, ни собственность больше не являются ключевыми ресурсами современности.

Говорила она всё это для него, Терентьева, поэтому Кот решил двинуться дальше.
– Допускаю. А какие же тогда ключевые?
– Свобода и время, – с жаром ответила Марта, – это то, что убивается деньгами, статусом и собственностью. Молодёжь более мотивирована и духовна, чем вы. Да-да. Не смейтесь. У нас есть идеалы, но эти идеалы не привязаны к иерархии и церемониалам прошлого, которыми озабочены вы.

– А зачем вам свобода и время? – спросил Кот.
– Для создания мира, где нет иерархии, в котором нет чинов и званий. Где «я» равно «я». Это же здорово, согласитесь!
Илья и Савва с интересом наблюдали за развивавшимся на их глазах баттлом.
– Пожалуй, – согласился Терентьев, – но я не совсем понимаю, что такое это ваше «я»?  Ваша личность?
– Нет. «я» – это я сама.
– В чём разница?
– Во всём. «я» – больше, чем личность.
– Я вас понял, – снова не удивившись, кивнул Кот.

Марта нагнула голову и уткнулась в свой бокал. Помолчали.
– Кстати, я согласен, – подумав, решил развить тему Терентьев, – взять, например, любовь. Когда любишь человека, то любишь ведь всего человека, а не его личность. Кто же влюбляется в личность? А, Марта? Вы, получается, правы.

Марта не ответила, но Терентьев видел, что она внимательно слушает.
– С другой стороны, – продолжил он, – если любишь человека, интересно же знать: кто он, откуда, традиции его рода, страны. В конце концов, какого он пола. Чтобы любимый был не как картонка одномерная, а чтоб «три д»! – Кот, как мог, показал руками. – А ваше «я», извините, закрыто на замочек и поэтому одиноко и очень уязвимо.

Он посмотрел на сына, тот с интересом слушал разговор.
Марта по-прежнему маленькими глотками отхлёбывала из бокала и молчала.
– Савва представил вас как создательницу чудо-миров, виртуальных вселенных, – не сдавался Терентьев, – а скажите, вы готовы убежать в созданный вами виртуальный мир, если... – или лучше – когда это будет возможно?

– Нет! – подняла голову Марта. – Я хочу остаться материальной. Тело имеет значение.
– Браво, Марта, – сказал Илья, и было видно, что он слегка захмелел.
Браво-брависсимо! – подхватил Кот, тоже ощутивший приятные последствия употребления хмельного напитка. – Всё верно. Голова – в виртуальном мире, но хвост-то остаётся в материальном. Если кто наступит, боль будет не виртуальная. А случись что серьёзное: землетрясение, война...
– Мы не дадим вам развязать войну, – быстро произнесла Марта.
– Да мы вроде и не собираемся, – Терентьев повернулся к сыну, – а, Илья?

– Виртуальный мир – это область духовного, – Марта отодвинула свой бокал и подняла глаза на Терентьева, – люди же ходили в храмы? А как без этого? Если потребуется защитить мой храм, я готова. И храмы моих друзей. Вы назвали меня уязвимой. Я не неженка и не бессильная, как это могло вам показаться. Я умею защищаться.

– Конечно, конечно, – согласился Кот, – только, пожалуйста, не от меня. Я человек мирный.
– Спасибо за угощение, с праздником, – Марта перекинула длинные ноги через скамейку и, повернувшись к Терентьеву своей нежной половиной, вполголоса сказала:
– То, какой вы видите меня, это не я, это вы.
– Согласен, – секунду подумав, также вполголоса ответил ей Кот.
– Я – это то, каким я вижу ВАС! – она скорчила смешную физиономию и поднялась со скамейки.
– Взаимно, – ответил Терентьев. Он явно чувствовал симпатию к этой девчонке, или кто она там.
– Только Бог видит нас такими, какие мы есть на самом деле, – заключил Савва, прислушивавшийся к их разговору.

– Аминь, – помахала всем рукой Марта. Илья тоже поднялся и подал ей руку, помогая выбраться из тесноты застолья. Они отошли в сторону, обменялись парой фраз, поглядывая на Терентьева с Саввой, потом Илья вернулся за стол.
Марта ушла, оставив Терентьева в философском настроении.

– Ну как? – поинтересовался Илья, с любопытством глядя на отца. – Как тебе наша молодёжь?
– Впечатлило, – задумчиво ответил Кот.
– Ты – молодец, справился с молодёжным напором.
– Да, – подтвердил Савва, – не каждый смог бы.
– Савва в компании за молодёжную политику отвечает, – объяснил Илья. Он повернулся к другу: – Расскажи.
– А что рассказывать? Молодёжь как молодёжь. В Бога не верит, но в добро – да. Более откровенна, чем мы. И да, вы правы: уязвима, несмотря на гонор. Но не беззащитна.

Оркестр у ратуши заиграл громче, и с боковой улицы   на площадь стали выходить первые группы людей с плакатами. Появилась колонна горняков в касках с транспарантом во всю ширину: «Наша судьба – ваше завтра» Её сопровождали несколько фотокорреспондентов и киношников. На плакатах мелькали знакомые Терентьеву с детства слова: капитализм, революция, равенство, братство. Молодая женщина в стильном пальто несла портрет Ленина.

Вслед за горняками на площадь вышли ещё несколько пролетарских групп пожиже, но тоже все в кумаче и в лозунгах. За ними появилась колонна «зелёных» – несколько десятков девушек в толстовках и бейсболках цвета «электрик». Они улыбались, махали руками, приветствуя зрителей, и напоминали молодым напором и бодростью колонну олимпийцев на церемонии открытия.

На площади сразу стало тесно, но народ всё затекал ручейками, собираясь в группы по интересам.
Профсоюзные колонны встали под стеной ратуши, и с трибуны понеслись знакомые Терентьеву речи. Эхо шариками прыгало между строениями, слов было почти не разобрать, но бюргеры, сидевшие за столами, оторвались от пива и, повернувшись к трибуне, внимательно слушали ораторов.

– Пойти выступить, что ли? – у Ильи загорелись глаза. – Рассказать о перспективах, о будущем...
– Куда ты в таком виде, – недовольно сказал сыну Терентьев, – выпили же. 
– Поддерживаю, – откликнулся Савва, – не нужно, Илья.
– Ладно, – он махнул рукой и стал быстро набирать что-то на смартфоне.

Через некоторое время народ начал утекать обратно в узкие улочки, и центр площади постепенно освобождался от толпы. Илья допил своё пиво и говорил с кем-то по телефону. До Терентьева сквозь шум и смех окружающих доносились обрывки разговора:
– Мы недалеко, нас трое...
– Подвинетесь?..
– Хорошо, сейчас идём.

– Ну что, допиваем и двигаем дальше, – весело сказал Илья, закончив разговор, и, обращаясь к Терентьеву, добавил, – познакомлю тебя с нашей интеллигенцией.
Они вышли на площадь и, миновав трибуну с очередным возбуждённым оратором перед микрофоном, свернули в одну из улиц, где не было толпы, но также стояли столики, за которыми сидели бюргеры и так же, как на площади, словно выполняя важную работу, усиленно употребляли национальный хмельной напиток.

Илья остановился на углу и указал взглядом на двух мужчин, в которых неуловимо можно было разглядеть выходцев из России. Они сидели за столиком в стороне от других в тени и были увлечены беседой.
– Наша философская ячейка, – сказал Илья Терентьеву, – Фиников и Булочников.
– Бобчинский и Добчинский?
– Ну что ты, они люди в высшей степени достойные и страшно умные. На сто порядков умнее меня. Видишь, мы празднуем, а они обсуждают актуальные философские проблемы.

Илья, извинившись, отвернулся и снова заговорил с кем-то по телефону, Савва смотрел на площадь, где у стены ратуши готовилась к выступлению группа балерин в розовых пачках, и у Терентьева появилась возможность понаблюдать за членами философской ячейки. Один из них был уже в возрасте, небольшого роста, с круглым лицом, наполовину прикрытым большими круглыми очками, и с круглым же телом, обёрнутым в модный серый плащ. Он много улыбался, отхлёбывая пиво, один раз засмеялся – всей фигурой и подвижным лицом, поприветствовал жестом проходившего мимо знакомого и непрерывно что-то рассказывал другу, трогая его за рукав. Когда замолкал, подвижное полное лицо его замирало, на подбородке обозначалась ямка, и становилось понятно, что человек этот не прост, обладает харизмой и внутренней силой.

Его визави – высокий худой мужчина на той границе возраста, когда его уже неловко называть парнем, но ещё не хочется назвать дядей. У него в контраст со старшим коллегой было узкое лицо с острым подбородком, тонким носом и узкими же глазами из тех, поймать взгляд которых нелегко, но, коль поймал, становишься его пленником надолго. Мужчина внимательно слушал и не улыбаясь смотрел себе под ноги, иногда поднимая глаза на старшего собеседника. Было видно, что интерес к разговору у него искренний.

Когда Терентьев с Ильёй и Саввой подошли к столику, младший философ нагнулся, почти сложившись пополам, и, перебирая длинными руками, достал из-под стола полутораметровую доску, которую с помощью старшего коллеги водрузил между стульями, создав два дополнительных сидячих места.
Илья усадил Терентьева и Савву, а сам, извинившись, ушёл и через некоторое время появился у майского дерева перед микрофоном.

– Разрешите представиться, – церемонно произнёс старший философ, проводив взглядом Илью, – Андрей Петрович Фиников или Генрих Петер Фильберт, если так больше нравится. А это мой младший друг Пётр Андреевич Булочников или Петер Генрих Беккер. Мне в сыновья годится, да и имя намекает: я Андрей, он Андреевич.
Фиников добродушно рассмеялся. Булочников сдержанно улыбнулся и закурил, стараясь приладиться к ветру, уносившему табачный дым по улице прочь.
 
– Фиников и Булочников – это псевдонимы? – осведомился Терентьев.
– Что вы, – ответил Фиников, – настоящие имена, могу паспорт показать.
Он снова рассмеялся и спросил:
– Как там у нас на Руси?
– Хорошо, – просто ответил Терентьев.
– Ну, слава богу! – воскликнул он. – Вы это произнесли, спасибо. А то в лучшем случае скажут «нормально», и то не всегда...

Оркестр заиграл канкан, и на площади появилась группа полуголых мужиков, которые пошли вдоль столов, делая неприличные жесты, взмахивая бледными тощими ногами, приглашая на селфи и позируя для желающих. Их сопровождали двое сонных парней-полицейских.

– Клоуны! – вдруг произнёс Булочников хриплым голосом. – Их не устраивает быть цветным пером в хвосте, – он привстал и похлопал себя пониже спины, – цивилизации, они претендуют на голову.
– Экий неполиткорректный, – то ли шутя, то ли всерьёз ответил Фиников.
Булочников засопел и промолчал.
– А мне сегодня больше всего понравились «зелёные», – сказал Терентьев, – они, по-моему, в этом строю были самые симпатичные.
– Наивные и обманутые! – снова громко прокомментировал Булочников. – Трахнутые зелёной палкой! Выучили слово «экология», а что это такое, им не объяснили.

– Петя! – укоризненно, и даже с лёгкой угрозой произнёс Фиников. Он повернулся к Терентьеву и сказал:
– Зря я ему водки налил, тем более водки «Горбачёв» – местное говно.
– Я привёз из России приличную водку, – ответил Финикову Терентьев, – «Путинка» называется. Угощу.
– С таким названием водка не может быть неприличной, – сказал Фиников, – не откажусь.
– Так, – он повернулся к Булочникову, – и что же такое экология?
– Я скажу, только вам не понравится, – ответил Булочников, и все повернулись к нему.

– Экологичный – значит мёртвый! – объявил он и привстал, будто в готовности принять удар от своих политкорректных коллег. – Вселенная экологична везде, где нет жизни. Биосфера неэкологична по отношению к геосфере. А ноосфера – по отношению к тому и другому.
– Да, тебе только лекции читать по философии экологии, – фыркнул Фиников.
– Я бы и книгу написал. Только ведь эти, – Булочников показал рукой на площадь, – читать её не будут. Они хотят доминировать. А те, кто за ними – властвовать.
– Что-то у нас сегодня с утра разговоры всё какие-то серьёзные, – отметил Терентьев.

– У нас под пиво всегда так, – вступил в разговор Савва, – но я думаю, что экология – это всё-таки не об окружающей среде, а о человеке.
– Вы про гигиену? – хрипло засмеялся Булочников.
– В том числе, – Савва тоже засмеялся, – человек чистый, человек экологичный – это ведь прекрасно. Перефразируя Чехова: в человеке всё должно быть экологично: и лицо, и одежда, и поступки, и душа, и мысли.
– Вы, коллега, сдвигаете экологию в сторону этики, – по-профессорски строго сказал Фиников.

– Да, – повернулся к нему Савва, – экология как этика будущего. Этика устанавливает границы поведения человека, так? А экология устанавливает границы человеческой деятельности. Всё сходится.
– Этика в зелёной обёртке, – сказал Фиников, – почему нет? Очень привлекательно и современно. Молодёжь будет в восторге.
– Я имею в виду не зелёную обёртку, а зелёную конфетку, если можно так выразиться, – улыбаясь возразил Савва, – ведь когда человек внутри себя экологичен, то и мир вокруг него экологичен.
– Вообще-то, внутренняя экологичность – это признак аристократии, – заметил Терентьев, – но: от чистого и экологичного недалеко и до стерильного, а от стерильного... до бесплодного. Нет?
– О чём я и говорил, – подытожил Булочников, – экология – наука о смерти. Круг замкнулся.

Неожиданный спор утомил всех, и воцарилась тишина. Народ постепенно убывал, но столики не пустели. Появились большие семьи. Женщин в джинсах сменили женщины в длинных юбках и платках. Забегали шумные требовательные дети. Поговорив ещё о том о сём, засобирались – каждый по своим делам. Илья так и не появился, растворившись в сутолоке праздничного официоза. Савва, извинившись, отправился в контору. Терентьев остался с философами. 

– Я хочу пригласить вас посетить нашу библиотеку, – предложил Фиников, – расскажу историю, покажу редкие издания, угощу маринованными грибами с чёрным хлебом. Он здесь не хуже, чем у нас в Питере. Как?
– За, – ответил Терентьев, – домой только заскочу.
– Петя, с нами? – Фиников повернулся к младшему коллеге.
– Идите, – махнул рукой Булочников, – я позже присоединюсь.
Он снял доску со стульев и аккуратно уложил её рядом со столиком вдоль стены.
– Удобно для большой компании, – сказал он, заметив вопросительный взгляд Терентьева, – мы здесь часто собираемся, и хозяин её не убирает. Только на зиму вместе со столиком.

*   *   *
Библиотека разместилась на втором этаже скромного здания в глубине квартала, примыкавшего к торговой части города. Как зашли в миниатюрный квадратный двор, монотонный городской шум остался позади и сменился благоговейной тишиной, прерывавшейся лишь пиканьем невидимых птиц в переплетении узловатых стволов и молодых побегов дикого винограда, карабкавшегося по стене дома к свету.

Посредине дворика – стандартный куст, покрытый жёлтыми цветами, по бокам у стен – велосипеды. Табличка на входной двери – на трёх языках: немецком, английском и русском. Внутри всё как из Кириного библиотечного детства: стены в деревянных панелях, ряды добротных книжных стеллажей, заманчивые книжные переплёты, скрывающие неведомые знания и обещающие удивительные открытия, несколько столов, покрытых зелёным сукном, на которых, однако, стояли суперсовременные настольные компьютеры. На стенах портреты мужчин и женщин, всё больше философов, большая карта мира, карты Европы и России, а также планы нескольких городов, из которых Терентьев сходу узнал Санкт-Петербург, Берлин и Игельдаль.
 
Разместились в уголке отдыха, на низких креслах перед журнальным столом, сервированным фарфоровой и хрустальной посудой, на которой была разложена типичная для таких встреч русская закуска.

Фиников, оказавшись в домашней обстановке, превратился из строгого, но справедливого папаши в добродушного медведя-панду. Он улыбался, непрерывно потирал мягкие руки, изящными движениями раскладывал по тарелкам закуску и радостно поднимал хрустальную стопочку под тосты и без них.
Закусив и дав Терентьеву время освоиться, Фиников неожиданно сделался серьёзным и на некоторое время замолчал.

– Я хочу рассказать вам свою историю, – произнёс он после длинной паузы, – вряд ли она вас удивит, но, надеюсь, добавит несколько свежих деталей, характеризующих мир, в котором мы живём.
– Интересно, – ответил Кот.
– Тогда давайте подойдём вон к тем картам, – Фиников указал на планы двух городов, которые Терентьев не сумел сходу распознать.

Предыстория 10. Дитя степи и дитя камня

Я ведь чистокровный немец, пруссак. И детство моё прошло в немецкой среде. Только не в Германии, а на юге Казахстана, в городе Джамбул, сейчас он называется Тараз. Фамилия моего отца была Фильберт.

В Джамбуле было несколько семей с такой фамилией, но наша семья в их число не вошла. Дело в том, что, когда моих родителей этапировали из Самары в Казахстан, выехали они как Фильберты, а приехали как Финиковы. Где-то на перегоне фамилия поменялась, то ли служака не расслышал, то ли чиновники решили посмеяться, но я родился уже Финиковым. И, в общем, не жалею. Фильбертов было много, а Фиников, как родители померли, в Казахстане остался я один, а сейчас, наверное, ни одного нет.

Папа с мамой по приезде устроились на фосфатный завод, где говорили по-русски, но жили они в немецкой слободе, где говорили по-немецки. Даже церковь у нас была своя – лютеранская. Когда я родился, немецкое население уже полностью обрусело, но у нас дома папа ввёл строгое правило: с мамой говорить по-русски, с ним – по-немецки. За нарушение – щелбан, за повторное – подзатыльник. Так что двуязычие своё я получил через лоб.

Джамбул – город моего детства и юности. Когда я родился, это был город спецпереселенцев, высланных из Москвы, Ленинграда, Киева, Прибалтики. Сюда в войну эвакуировали московские и ленинградские институты. Доктора и кандидаты наук не только в вузах, но и в техникумах преподавали.

И вот представьте: вы в центре того, что принято называть у нас Востоком. Кругом степь – вольная, жаркая, местами как пустыня, которая на горизонте упирается в великие горы. Незыблемость вековых правил, духовное спокойствие, упорядоченность, устойчивость, парадоксальным образом сочетающаяся с расслабленностью бытия. Единство противоположностей: свет и тень, мужчина и женщина, жара и холод, степь и горы, тишь и землетрясения.

А внутри этой восточной оболочки – бурление европейской культуры – русской, конечно, прежде всего, но и немецкой тоже: литература, музыка, театр, точные науки, философия. И во главе стоят не кто-нибудь, а столпы советской, а то и мировой науки.

Я познакомился с профессором из Ленинграда с редкой фамилией Баснословцев и под его влиянием не на шутку увлёкся философией. Баснословцев жил в Алма-Ате и владел громадной библиотекой философской литературы. В ней были дореволюционные издания, советские, зарубежные, в том числе произведения Гегеля, Канта и других классиков на немецком языке. Я кое-что переводил для него, и мы подружились. Он помог мне подготовиться к поступлению в университет, так что в начале 80-х я стал студентом и перебрался в Алма-Ату. Это мой второй любимый город после Ленинграда. Джамбул не считается, он – часть меня самого.

Закончил учёбу я уже в перестройку и остался на кафедре преподавать философию. Это были лучшие годы моей жизни.
Один за другим уходили в мир иной старые кадры, и свои библиотеки, рукописи, архивы они отдавали на хранение Баснословцеву. Такое к нему было доверие. Он оставался их душеприказчиком, хранителем интеллектуальных сокровищ. Он снимал отдельную квартиру, где хранилась библиотека, составил каталог книг и меня привлёк к этой работе.

Поначалу Баснословцев хотел передать библиотеку и архивы Алма-Атинскому университету и почти договорился о выделении помещения, а также двух ставок библиотекарей. Но вмешалась политика. В Казахстане ведь почти миллион немцев обитали, только в Джамбуле и окрестностях тысяч пятьдесят, в основном, интеллигенция. И вот в 70-х годах немцы Казахстана стали активно выступать за создание в республике немецкой автономии. Ресурсы, наверное, были привлечены немалые, так как идею неожиданно поддержали наверху, и в 1979 году Политбюро ЦК КПСС приняло соответствующее постановление, несмотря на то, что казахстанское руководство, да и определённая часть местного населения, выступили против.

А потом умер Брежнев, начались подвижки в высшем руководстве, и постановление благополучно положили под сукно, а нас стали – сначала слегка, потом сильнее – поджимать. Поэтому Баснословцев передумал отдавать библиотеку в университет, а решил вывезти её в Россию. Так как он был уже стар, то ответственным за эту операцию назначил меня. А после его смерти я стал фактическим владельцем библиотеки.
К началу 90-х я был уже доцентом, приобрёл уважение и кое-какую известность в узких кругах. Потом рассыпался Советский Союз, немцы стали массово репатриироваться в Германию, а те, кто не хотел или не мог, возвращались в Россию. Так что после 1993 года оставаться в Алма-Ате уже не имело смысла, тем более что немцев и русских всё более энергично вытесняли на периферию политической и культурной жизни. Словом, я принял трудное, но верное решение: заказал пятитонный контейнер и вывез библиотеку в Ленинград, который к этому времени стал Санкт-Петербургом. И сам туда перебрался.

Время было тёмное, для умных тяжёлое, но для шустрых – перспективное. Вот и пришлось мне в те годы на время сделаться шустрым. Я организовал кооператив по написанию научных статей, монографий и диссертаций. От клиентов отбоя не было: каждый второй владелец продуктового ларька у метро должен был быть не менее чем кандидатом наук. Философию я тоже не бросал, защитил докторскую. На заработанные тяжёлым интеллектуальным трудом деньги приобрёл приличную жилплощадь в центре города, машину и даже дачу в Сиверском, хоть никогда о ней не мечтал. Для библиотеки снимал отдельную квартиру на набережной Мойки, пускал туда работать питерскую профессуру и талантливых аспирантов.

И вот в центре этого скромного успеха произошло событие, радикально изменившее мою жизнь. Я натолкнулся на человека – полного антипода, но равного мне по мне духу и знаниям, и при этом очень уязвимого, нуждающегося в опеке, если не сказать – в защите.

Он был человек городской, не знавший, что такое деревня, поле, не говоря уж о степи. Я назвал его дитя камня, хотя каменной устойчивостью он не обладал. Умел иногда сжаться в кулак так, что не подступиться. Но на самом деле – нервный, мятущийся, мрачный, голодный и неприкаянный. Иногда мне казалось, что он сумасшедший, если бы не блестящий ум, образованность и какая-то таинственная аристократичность, которой я, к сожалению или к счастью, лишён.

Это был человек, которому не нужно жить в Петербурге, таких Питер сначала возбуждает, потом обволакивает, дальше лишает воли, а то и разума, и в конце концов убивает. Смерть в Питере для таких не страшна, а как бы естественна. В Москве же над такими смеются. В лучшем случае держат как диковину: похвастаться и богатым друзьям показать.

Словом, это был человек Европы: узких улиц, холодных домов и малых расстояний. Звали его Петя Булочников. Он пришёл проситься ко мне в аспиранты со словами: «я прочитал всего Гегеля». А в руках держал компакт диск «Гегель для «чайников». Так и назывался, не шучу, этот диск у меня в столе лежит. Триста страниц авторского текста. И вот этот Булочников мне, немцу, начал объяснять, что такое немецкая классическая философия. Подробно, системно, убедительно. И очень страстно. Как было не взять такого к себе в аспиранты! 

Не учитывал только Петя, что той Германии, для которой Гегель придумывал и строил свою философскую систему, уже нет и больше не будет. Так что реализовывать гегелевскую философию на практике больше некому. Всё: гегельянство как законченная философская система – это артефакт, который можно растаскивать по кусочкам, чем, собственно, все и занимаются уже без малого два века.

Но Петя хотел бороться, он считал, что правильная философия изменит мир, и желал лично в этом участвовать. В 19-м веке он вполне мог стать одним из тех, кого называли нигилистами, а потом революционерами. Сергей Нечаев – помните такого? Основателя «Общества народной расправы»? Который писал: «Революционер – человек обречённый, его дело – страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение!» Я преувеличиваю, конечно, Петя не такой, он европейский гуманист, пацифист, да просто добрый человек. Однако в те тёмные времена, когда я с ним познакомился, мне казалось разумным оградить его от ошибок.

Нигилизм, конечно, не следует из философии Гегеля. Гегель говорит об империи духа, и не просто духа, а духа народа. Вот его цель. Но, с другой стороны, кто сказал, что этот Нечаев, говоря о разрушении, не имел в виду какой-то своей возвышенной цели, рассматривая себя как средство, как расходный материал для её достижения? И я представил: Петя – расходный материал?

Вокруг классической философии ведь собирались и собираются одержимые претворить её в жизнь, построить, так сказать, систему. А что такое системность в социуме? Это иерархия, отношения власти. Не мне вам рассказывать, что вся философия – это, в конечном итоге, о власти. И я подумал, что не мог же он – умный Петя – не ставить вопрос о том, как воплотить всё это в жизнь.

Дальше я вынужден немного притушить пафос: любая философская система, если её реализовать в социуме, в пределе приведёт к фашизму. Будь то платоновская, гегелевская или современная либеральная. Именно из-за своей системности. И что важно, стремление к этому пределу – необоримо и неизбежно.

Словом, я, как сентиментальная тётка, испугался за Петю Булочникова и стал искать противоядие. Ничего лучше русской религиозной философии не нашёл, хотя Петя презрительно называл её «соловьёвщиной» и философией не считал, как раз потому что там не было системы. Во мне вспыхнула новая, незнакомая раньше страсть к обучению, более того – к воспитанию. Я решил, что, если не вмешаюсь, всё пойдёт наперекосяк и Петя Булочников останется наедине с гегелевской, а точнее, уже со своей, пусть великой, но голой и безжизненной системой. Ещё и в фашисты запишут, сейчас с этим просто.
Я стал пытаться донести до него учение о Софии – премудрости Божьей, как я его сам понимаю.

Помните в притчах Соломона: «София – художница всего»? Она – дыхание Божией силы, она оживляет мир, задуманный и созданный Богом, она инструмент настройки этого божественного мира и одновременно его модератор. Без Софии мир – лишь каркас, арматурная клетка, та самая голая система, представляющая собой конструкцию подавления, жёсткая, пустая и гулкая как барабан. Такая, если рухнет, то уничтожит себя и других, что, собственно, неоднократно и происходило. В той же Германии в 20-м веке, да и в античности тоже.

Только София, будучи посредницей между творением и Богом, способна заполнить арматурную клетку мира жизнью. Мы знаем и любим мир через Софию... Животные ведь этого лишены... Когда я говорю об этом, всегда волнуюсь... Кстати, современное общество потребления антисофийно, а потому обречено на гибель.

Петя Булочников слушал меня внимательно, сначала из уважения, потом из интереса, а когда он включил софиологию в третью главу (в которой принято излагать новые мысли и авторские концепции) свой диссертации, посвящённой немецкой классической философии, я понял, что добился своего: вложил в него частичку себя. 

Петя был в чём-то лучше меня: я искал в жизни и в профессии поощрения, признания, наград, а он занимался наукой страстно и бескорыстно. Философия ведь это по сути его хобби. Он учился на факультете информационных технологий, но бросил и вернулся к своей специальности уже здесь, в Германии, и то благодаря Илье, который разглядел в нём талант и отправил стажироваться в Штаты. А тогда, как принято было говорить, он в рынок не вписался, жил бедно, снимал маленькую комнату на окраине города. Мать жила с отчимом, отца не было. Я сначала выступил в роли учителя, потом в роли отца, потом друга, а потом взял и забрал его к себе. С тех пор мы вместе.

Пришли нулевые, новое тысячелетие, как много мы все от него ждали! Но как раз в это время фортуна стала отворачиваться от меня. Новой прагматичной элите требовались новые смыслы, философские взгляды выпрямлялись, упрощались, подгонялись под конъюнктуру. И, как раньше в Алма-Ате, я почувствовал, что меня вытесняют из моего профессионального круга и – хуже того – из профессии. Недруги начали муссировать слухи о том, что я украл у кого-то библиотеку и что живу вместе с молодым доцентом. Словом, понял я, что пора уезжать. А куда немцу ехать? В Германию, конечно. 

Вот мы и уехали: я как немец, а Петя просто со мной. Помните, у Ильфа и Петрова: «этот мальчик со мной». Удалось вывезти и часть библиотеки: зарубежные издания, книги на иностранных языках, периодику, рукописи. Тут уж я поднял все свои связи, а где нужно, и деньги, прости господи: квартиру-то продал...

Когда я думаю об эмиграции, всегда вспоминаю «Братьев Карамазовых». Помните, там Иван предлагает Мите уехать с Грушенькой в Америку, чтобы избежать неправедного наказания. А тот отказывается (молодец, не то, что некоторые). Америка в сознании людей того времени была божьим даром. Она давала истинную или гипотетическую возможность начать жизнь с начала, возвратиться к состоянию до «первородного греха», чтобы попытаться его избежать. Вырваться из замкнутого мира морали и нравственности, или наоборот безнравственности и жестокости, из системности в энтропию или в иную системность. Умереть и заново родиться.

И профессор из Питера с радостью шёл в нью-йоркские таксисты, не теряя самоуважения и даже гордясь этим. Я его понимаю: это тяжкое, но самостоятельное решение свободного человека дорогого стоит. Не все справились с последствиями, однако это уже другая тема.

Вот и я: был профессором университета в пятимиллионном Питере, а теперь состою заведующим библиотекой в пятидесятитысячном Игельдале. Не хвалюсь этим, но и не жалею. Кстати, всё это случилось благодаря вашему сыну. Это он сделал из частного книжного собрания полноценную публичную библиотеку, в которой я получил прилично оплачиваемую должность. Мы расширили фонды, создали разделы по современной философии, экологии и информационным технологиям.

Петя работает по специальности – он у нас главный специалист по компьютерной безопасности, говорят, один из лучших в Старом свете, но и философию не бросил. Мы с ним ведём большой философский портал в интернете на русском и немецком языках. Милости просим.

*  *  *
Хлопнула входная дверь, и в помещение библиотеки вошёл Булочников.
– Хорошо смотритесь, – похвалил он Терентьева с Финиковым, которые после нескольких рюмок и плотной закуски полулежали c утомлённым видом в просторных креслах.

– Я покурю на балконе и присоединюсь к вам, – сказал Булочников и скрылся за книжными стеллажами.
Фиников подобрал под себя ноги, толкнулся вперёд и, крякнув, медленно встал, опираясь на подлокотник кресла. Он прошёл к холодильнику, разместившемуся в нише рядом с сейфом, совсем таким же, какие стояли в директорских кабинетах советских предприятий и учреждений, и вернулся с бутылкой пива и пустым бокалом.
– Это Пете, – объяснил он и, помолчав, добавил, – хочу вам сказать, что мужская дружба – очень тонкая вещь. Иметь друга и близкого человека – большая ответственность и большое счастье... 

– Я знаю, – коротко ответил Терентьев.
– Спасибо! – Фиников привстал и исполнил лёгкий поклон. – Я был уверен, что вы меня поймёте.
Подошёл – точнее, подбежал – Булочников и, бросившись в свободное кресло, с наслаждением вытянул худые ноги.
– Не люблю я эти праздники, никакого толку от них, одни хлопоты, – сказал он, сморщившись, и Кот понял, что это он так улыбается. Подняв длинными пальцами со стола запотевший бокал, Булочников стал жадно пить.

Фиников повернулся к Терентьеву.
 – Илья говорил, что вы русский офицер в отставке, – он понизил голос, – это ведь не секрет? Ничего, что я... то есть мы с Петей об этом знаем?
– Конечно не секрет, это было давно, – ответил Терентьев, приятно удивившись тому, что его, кажется, впервые в жизни назвали русским офицером.
– Тогда я могу поделиться с вами некоторыми мыслями по вашей специальности. Мы здесь обсуждаем философские школы, но почти не думаем о том, что настоящая философская школа – это пороховая бочка. За каждой большой войной стоит большая философия и наоборот. К сожалению, это так. Сейчас большой войны нет, потому что нет настоящей философской школы. Нет полноты, завершённости, системности.
– Либерализм в философском плане давно завершён, скоро начнёт пахнуть, – неожиданно перебил коллегу Булочников, – экзистенциальный враг определён, осталось лишь уточнить детали и – вуаля.

– Что вуаля? – спросил Кот.
– Война, что же ещё.
– Молодёжь тут сегодня сказала, что не даст нам развязать войну.
– Какая молодёжь?
– Девушка Марта, создательница виртуальных миров.

– А, Марта, – оживился Фиников. – Тут вот в чём дело. Наше с вами поколение остаётся в плену рефлексий и неразорванных связей ещё с тем веком, за это нас кличут «совками». Не знаю как вы, а я не против, потому что наше поколение во всех странах – «совки». В том мире ещё существовала системность, и мы помним, что была Великая Война. Мало того, имеем основания подозревать, что она не была последней, а некоторые не прочь ещё и поучаствовать. Вот Петино поколение уже почти не помнит. Единицы, да, Петя? И тем более не хочет.

– Может быть, и не помнит, но знает, – откликнулся Булочников, – как знает про наполеоновские и прочие древние войны. Про те даже больше. В войну любят играть, участвовать – вряд ли.

– Всё так, – кивнул Фиников, – А эта девочка Марта живёт за горизонтом сегодняшнего мира. Я Илье говорил. Инопланетянка в первом поколении в кругу таких же инопланетян. Для них наш мир – сумерки, их восход – через несколько десятилетий. Если только не случится ВОЙНА. Они об этом не думают, а те редкие, которые всё-таки думают, – боятся. Кого, как вы считаете?
Терентьев пожал плечами.

– НАС! Они боятся нас и правильно делают. Не то чтобы война была в каких-то наших конкретных планах, но она сидит у нас в головах. Мы по-прежнему имеем её в виду в качестве инструмента, с помощью которого можно что-то подрихтовать в нашем несовершенном мире, а то и изменить его. Как всегда к лучшему, не сомневаюсь.
Фиников замолчал. Булочников, убедившись, что тот закончил, покачал головой и сказал:

– Не подсела бы девчонка на какую-нибудь дрянь, это сейчас актуальней, мне кажется. Хотя, если война всё-таки случится, – Булочников сделал паузу, – а она случится, – он поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Терентьеву, – простите, но вы лучше меня это знаете, – так вот, когда война случится, Марта исчезнет, как и все её уединённые друзья и подруги. Даже не появившись над горизонтом.

– Думаете, даже не попытается? – спросил Кот.
– Не попытается что?
– Побороться за себя?
– С кем, с НАМИ? – Булочников посмотрел поочерёдно на Терентьева и на Финикова странным весёлым взглядом, вдруг засветившимся в его неулыбающихся глазах. – Ну-ну. С нами – без шансов.
– Экий ты, – буркнул Фиников.
Терентьев покачал головой:
– Не знаю. Такие только с виду – нежные цветочки.

– Дай-то бог, – Булочников поднялся, и то же сделали Терентьев с Финиковым. – Извините за прямоту. Предлагаю выйти на воздух, проветрить нужно, а то мы тут надышали алкоголем... Оставьте всё, я ещё вернусь сюда поработать, приберусь.
Побродили втроём по близлежащим кварталам, но без удовольствия, и Терентьев решил прощаться. Перед тем как разойтись, Фиников придержал Терентьева за рукав и, убедившись, что Булочников не слушает, сказал вполголоса:

– Как восточный человек я уважаю и ценю разумную власть. Ваш сын молод и целеустремлён, способен объединять вокруг себя совершенно разных людей. Пусть интуитивно, но он чувствует, понимает механизм власти и не боится пробовать её инструменты. Этому не научишь, это как музыкальный слух: или он есть, или его нет. У меня, например, нет. Хотя своя теория власти имеется. Опубликовал на эту тему несколько статей. Расскажу при следующей встрече.

Терентьев и Фиников прощались долго и церемонно. С Булочниковым Кот обменялся коротким мужским рукопожатием.
Расставшись с философами, Терентьев двинулся на призывные звуки города и вскоре оказался на главной торговой улице, устремившейся прямо в майский золотой закат. Улица была наполнена музыкой и движением. Праздничная толпа, гомон и смех, огни магазинов и баров, звуки джаза, обрывки песен – всё это расступалось перед Терентьевым, обтекало его, не касаясь, и смыкалось за спиной.

Он видел себя в центре косяка серебристых рыб, переливавшихся в лучах кубинского солнца его молодости, когда карнавалы и праздники возбуждали и придавали силы. Теперь же в его голове происходил сумбур от новых знакомств, странных разговоров и выпитого вина. Кроме того, Терентьев чувствовал растущее беспокойство, будто на него мельничным камнем накатывает новая ответственность, грозя смолоть в муку. С чем связана эта ответственность, что изменилось – в нём или в окружающей действительности после прибытия в Игельдаль, или раньше – Кот ещё не понял, но императивное внутреннее требование разобраться с этим как можно скорее не давало шанса на расслабление.

Такое внутреннее состояние возникало у Терентьева и раньше, когда он находился на пороге открытия или понимания чего-то важного, к чему стремился и чего добивался. Внешней информации уже с избытком, на полную мощность работает глубинная память, но контуры выводов пока не наметились, кристаллизация нового знания не началась. Здесь для полного раскрытия и понимания должна подключаться интуиция. Однако интуиция – капризная дама, её не пригласишь, она по заказу не включается. Кот владел практиками, помогающими стимулировать процесс, но они требовали прежде всего спокойствия, а как раз спокойствия в его душе и не было.
 
Терентьев купил в уличном киоске кофе в бумажном стаканчике и решительно соскочил со сверкающего променада. Пройдя метров сто по тёмной улице и миновав несколько шумных молодёжных компаний, он оказался в сквере, освещённым единственным тусклым фонарём. Слабый запах гниющих водорослей указывал на присутствие недалеко стоячей воды. Кот сел на скамейку, чтобы перевести дух. Пульс частил, побаливала голова. Терентьев проделал несколько дыхательных упражнений, помогающих успокоиться, но его отвлекла группа чёрных парней, вынырнувших из темноты и быстро оккупировавших соседнюю скамейку. Они достали миниатюрную крикливую аудиоколонку и, укутавшись в клубы сладкого дыма, стали синхронно двигаться в такт ритмичной музыке.
 
Кот почувствовал себя чужим и одиноким в этом сквере, в этом городе, да что там, на всей планете – и решил пойти домой. 
Поднявшись к своим апартаментам, Терентьев увидел, что дверь напротив, ведущая в квартиру Ильи, приоткрыта. Кот встал и прислушался: ему показалось, что в глубине квартиры раздавались громкие голоса. Несколько раз постучав и убедившись, что его не слышат, Терентьев решительно распахнул дверь и прошёл в холл. Во всех помещениях квартиры горел свет. Из дальней комнаты слышался возбуждённый голос Ильи. Слов было не разобрать, но его сын явно отчитывал кого-то на повышенных тонах.

Терентьев хотел уже уйти, как вдруг дверь в комнату резко открылась, и из комнаты быстрыми шагами вышел Савва. Не обращая внимания на Терентьева, он выскочил из квартиры, и через несколько секунд внизу хлопнула дверь.
Вслед за ним из комнаты вышел Илья. Увидев отца, он замешкался и произнёс скороговоркой:
– Добрый вечер.
– Привет, – недружелюбно ответил Кот, – и часто ты так?
– Что?
– Скандалы устраиваешь. Человек власти, да? Инструменты пробуешь?
– Папа, ты о чём? – взволнованно спросил Илья. – Какая власть, какие инструменты? Мы просто поспорили с Саввой...
– Поспорили? Да ты кричал на весь дом как выпивший мужик.
– Вот это ты зря. Ты сам кричишь и обижаешь.

– Вас обидишь, – понизил тон Кот, – а почему же в результате спора убежал он, а не ты?
– Савва побежал на спортплощадку и вернётся через полчаса. Он каждый вечер туда бегает, – Илья испытывающе посмотрел на отца, – Налить чаю?
– Нет, спасибо, – устало ответил Терентьев, – поздно уже.

Утром Терентьеву позвонила Марта и пригласила к завтраку. Стол был накрыт на одну персону: омлет с тостами, ломти сыра, кружочки салями, душистый кофе.  Кот столкнулся с Мартой у входной двери. Она вскинула на него быстрый взгляд, коротко поздоровалась и побежала вниз по крутой лестнице.

– Вы Илью сейчас увидите? – крикнул ей вслед Терентьев.
– Да, я иду в офис, – на секунду застыв на месте, ответила она.
–  Напомните ему, что я через час в Гамбург уезжаю. Пусть придёт меня проводит.