Их доля

Основано на реальных событиях

1

Торгом стоял на корме небольшой баржи, которая отплывала из Трабзона в Батуми. Легкий ветер играл в его каштановых волосах, а медового цвета глаза — признак отцовского рода — неотрывно смотрели на удаляющийся порт.
Баржа уже отплыла достаточно далеко, но он все еще мог видеть свою семью, которая в полном составе провожала его. Жена Торгома, Диана, стояла на берегу с младшеньким Мгером на руках и изредка махала ему свободной рукой. Три младшие дочки уже бегали у самой воды, занятые своими детскими делами, а два брата — Акоп и Маргар — о чем-то говорили со знакомыми.
С кормы баржи Торгом мог обозревать не только весь город, но и родное село рядом с ним. То, что называлось селом Дзаванис, уже давно стало зажиточным пригородом Трабзона. Семья Оганянов жила здесь сколько себя помнила.
Помимо них тут проживало до полутора сотен армянских семей. Расположенные на высоком холме многочисленные двух- и трехэтажные особняки из местного темного камня с просторными деревянными балконами и террасами буквально утопали в зелени садов; оттуда открывался панорамный вид на море и сам город. Первые этажи обычно строились из массивного тесаного камня, дабы в доме было достаточно прохлады и можно было хранить продукты, а вторые — из дерева или деревянного каркаса, заполненного кирпичом. Высокие четырехскатные крыши домов были покрыты красной марсельской черепицей. Выступающие застекленные балконы в большинстве своем были направлены в сторону моря, чтобы дамы могли наслаждаться прохладным бризом и прекрасным видом.
Каждый дом был окружен садовыми террасами с фундуком, инжиром, хурмой, гранатом, маслинами, а также табачными сушилками. В ухоженных садах росли многочисленные густо посаженные деревья, а кое-где поднимались к небу вековые дубы и раскидистые клены. В каждом саду выделялось место и цветам: повсюду благоухали рододендроны, олеандры, гортензии и другие цветы. С моря виднелся также узнаваемый купол армянской церкви Сурб Аствацацин, где Торгом венчался с Дианой.
Помимо выращивания фундука, хурмы, инжира и граната, семья уже давно занималась производством табака. Табак рос на террасированных склонах холмов вокруг города. Весь цикл его производства — от высадки рассады до сбора листьев — был ручным и чисто семейным делом. Сбор урожая начинался летом, обычно в начале июля. Одно из ранних воспоминаний Торгома — это как дед поднимал взрослых и старших детей рано утром, пока листья еще были покрыты прозрачными каплями утренней росы, делавшей их мягкими и податливыми. Табак созревал неравномерно, поэтому сбор начинали с нижних листьев, поспевавших первыми. С одного куста за раз снимали всего несколько штук.
Торгом помнил, как еще дед учил его, сидя на табуретке с трубкой в зубах:
— Бери только те, которые созрели, вот эти, с пожелтевшими краями и со светлой центральной жилкой, видишь? — дед терпеливо показывал, какие листья и как нужно срывать. — Вслушайся, отламывая, ты должен слышать вот такой хруст, — говорил он, имитируя звук, с которым отделялся созревший лист.
Уже вечером собиралась вся семья, даже малые дети, и начинался процесс нанизывания листьев на длинные бечевки с помощью продолговатых игл. Получившиеся гирлянды табака вывешивали на специальных деревянных каркасах во дворе или прямо под карнизами домов. Завешенные табачными гирляндами эркеры и балконы Дзаваниса со временем стали неотъемлемой частью его летнего пейзажа, придавая селу особую живописность в это время года.
После того как листья высыхали, их складывали в тюки и переносили в прохладные подвалы каменных домов, где табак проходил стадию томления и ферментации, приобретая свой знаменитый аромат и золотисто-коричневый цвет. Трабзонский табак сорта «Самсун» или «Трабзон» ценился в Европе за мягкий аромат и низкое содержание никотина. Его экспортировали в Египет, где изготавливали знаменитые египетские сигареты, в Германию, Англию и Российскую империю. Его также часто использовали в купажах для смягчения более крепких сортов.
____________________

До 1883 года торговля табаком была свободной, однако огромные долги Оттоманской империи вынудили власти искать возможности их выплаты. Чтобы гарантировать выплаты европейским кредиторам, была создана Администрация государственного долга, и в 1883 году она на 30 лет передала исключительное право на покупку, переработку и продажу табака французскому консорциуму «Regie». Это означало, что крестьяне были обязаны продавать табак только этой компании и по ценам, которые она сама устанавливала. Новшество вызвало возмущение и протесты фермеров. Для контроля над ними «Regie» создала собственную военизированную полицию — кольчу, сотрудники которой имели право обыскивать дома и даже стрелять в тех, кто прятал товар.
Крестьяне Трабзона и Самсуна массово занялись контрабандой, торгуя табаком в обход монополии. Для многих семей это было не только делом чести, но и вопросом выживания. Между военизированной полицией кольчу и контрабандистами разных национальностей начали происходить кровавые стычки, что с годами привело к гибели тысяч человек.
Дзаванис тоже не остался в стороне от конфликта. Отец Торгома, Сероб, вместе с братьями был активным контрабандистом и участником сопротивления. В основном братья работали с греком по имени Василиос, который владел судном, участвовавшим в торговле с Российской империей. После проверки судна в порту и выхода в море корабль шел вдоль берега, где к нему на лодках подвозили контрабандный табак. Его через горные тропы перевозили на ишаках и мулах до секретной бухты, откуда лодками доставляли до судна. Тропы эти называли «Тропами тумана», так как контрабандисты часто пользовались густой облачностью, окутывавшей горы вокруг Трабзона.
На быстроходных лодках с черными парусами они в полной тишине подплывали к судну грека.
— Калиспера, Васил, — тихо подавал голос Сероб с лодки. — Ти канис?
— Барев, Сероб, — отвечал Василиос, — лав, лав.
Табак в тюках перегружали на судно, перекидывались парой слов и тихо отплывали. Старший сын Сероба, Ованес, еще с юных лет был излишне рассудительным, «правильным» и не хотел участвовать в контрабанде. Двое младших — Торгом и Маргар — были тогда еще слишком малы, а вот второй по возрасту, Акоп, уже десятилетним мальчиком ходил с отцом в горы с товаром. Очень быстро он изучил горные тропы лучше, чем любой из взрослых.
Среди производителей табака не было согласия: некоторые находили общий язык со скупщиками, договаривались о цене, давали бакшиши и исправно поставляли товар консорциуму. Естественно, это не нравилось тем, кто, рискуя жизнью, сопротивлялся навязанной системе. Случались ссоры, нередко дело доходило и до рукоприкладства.
Обычно для перевозки грузов на судно старались выбирать безлунные ночи либо туманную дорогу, дабы избежать патрулей. Однако в ту злополучную ночь тучи внезапно рассеялись, и показалась яркая луна, оставлявшая длинные блики на спокойной глади моря. Посовещавшись, контрабандисты решили все-таки рискнуть, так как осведомители ничего о рейдах не сообщали. Уже на полпути к судну они заметили два патрульных катера, шедших в их сторону. Поняв, что не успеют добраться до берега раньше патрульных кольчу, Сероб перекинул сына на соседнюю лодку и, несмотря на его протесты, велел что есть мочи грести к суше.
Две лодки с молодыми ребятами быстро поплыли к берегу, а Сероб со взрослыми остался на самой большой ожидать преследователей. К тюкам с табаком привязали грузы и выкинули за борт. Так часто делали, дабы спасти товар, который всплывал уже после проверки.
На подплывшей к ним лодке виднелись красные фески кольчу, на металлических бляхах которых была выбита эмблема компании «Regie».
— Откуда? Из какой деревни? — бросил высокий усатый офицер, как только катер поравнялся с лодкой.
— Из разных, — отозвался Сероб на турецком.
— Чем тут занимаетесь?
— Плывем по нашим делам. Хотели поговорить с хозяином судна.
Усатый офицер улыбнулся и повернулся к солдату, стоявшему рядом.
— Видишь, прогулка у них ночью. Видимо, днем очень заняты были. — Чуть помолчав, он спросил: — А есть ли среди вас Сероб и Вардгез?
— Да, — ответили мужчины, удивившись, — мы это.
— Отлично, — усмехнулся офицер, — значит, все верно.
К этому времени две другие лодки уже добрались до берега, и контрабандисты побежали в сторону холмов, где были спрятаны мулы и ослы. Внезапно со стороны моря донеслась стрельба. Один, два, а затем еще два десятка выстрелов. Все остановились и стали всматриваться в темноту. Спустя минуту катера кольчу уехали в сторону порта. Из восьми оставшихся на лодке не выжил никто. Погибли и два брата Сероба.
В селе долго спорили, предал ли кто-то контрабандистов или это было случайностью. Выяснить это так и не удалось.
Так четыре брата — Ованес, Акоп, Торгом и младший Маргар, оставшись рано без отца, были вынуждены взять на себя все хозяйство. Ованес, с детства бывший умным и ответственным ребенком, с честью справлялся с ролью старшего мужчины в семье. Братья его в основном слушались и старались во всем помогать. Разве что от Акопа время от времени были проблемы. Он никак не хотел отказываться от общения с контрабандистами, хотя бы из мести. Несмотря на увещевания брата и матери, он то и дело помогал водить караваны через горы и продолжал дружить теперь уже с сыном Василиоса — Ставросом, так как самому старому греку запретили выходить в море.

2

Судно, на котором плыл Торгом, оставив семью в Трабзоне, направлялось в Батуми. Хотя напряжение между двумя империями возрастало, морская связь между черноморскими городами все еще существовала.
Шел июнь 1915 года, повсюду гремела война, равной которой еще не было в мировой истории. Старые империи вцепились друг другу в глотку в надежде урвать кусок земли побольше, не ощущая, что их самих разрывает изнутри. «Больной человек Европы» бился в агонии, грозя похоронить под собой все малые народы, населявшие некогда грозную державу. Под разнообразными прогрессивными лозунгами к власти пришли «реформаторы», однако Торгом, лежа в каюте, вспоминал слова старшего брата Ованеса.
— Вот увидите, — утверждал тот, когда братья вечером сидели на балконе отцовского дома, — эти будут пострашнее кровавого султана.
— Почему ты так думаешь? — спросил тогда младший Маргар.
— С революционерами и реформаторами всегда так.
Сам Ованес задолго до начала большой войны покинул Трабзон и с семьей переехал в Батуми. Хотя город был под властью еще одной дряхлеющей империи, для христиан и особенно армян тут было гораздо безопаснее и спокойнее. Поначалу Ованес искал возможность открыть в городе магазин ковров либо скобяных изделий, которые планировал привозить из Трабзона, однако его отговорили, так как дела в городе шли не очень хорошо из-за политической нестабильности. Тогда Ованес решил вернуться к корням и очень скоро нашел себе участок земли недалеко от города, очень напоминающий их надел на родине, построил дом и стал заниматься садом, выращивая хурму и инжир.
Обустроившись, Ованес сразу начал писать письма братьям одно за другим, прося, умоляя, требуя переехать к нему. К сожалению, Акопа с Маргаром ему уговорить не удалось, и в начале 1915 года их мобилизовали в армию по Сеферберлику — всеобщей мобилизации. В действующие войска они не попали, а служили в Амеле Табуру — рабочих батальонах, так как турки не доверяли армянам и грекам, считая, что они могут переметнуться к русским. Так как из мужчин в семье остался только Торгом, братья попросили его официально откупиться. После того как эти формальности были улажены, Торгом, посоветовавшись с женой, сразу же написал брату, что приедет к нему для того, чтобы обустроиться и перевезти жену с детьми, а также жену Акопа с дочерью.
___________

Торгому не спалось, он вышел на палубу, скрутил самокрутку из собственного табака высшего сорта и закурил. Мысли вновь вернулись к семье, за которую было так тревожно на душе.
В 1915 году ему было 28 лет. Женился он рано, но не по тогдашней традиции сватанья, а потому, что невесту выбрал себе сам еще в детстве. Это была соседская дочь с европейским именем Диана. Она была одной из трех дочерей Никогоса Налбандяна, которому очень нравились иностранные имена и который назвал девочек Луиза, Диана и Джульетта. Диана была средней — умная, бойкая и веселая, светловолосая и с голубыми глазами, какие в семье Никогоса были у всех. По уже сложившейся в кругу армян Трабзона традиции, Никогос решил отправить двух старших дочек учиться в Европу: остановились на Софии, где у семьи было много родственников.
Решение Никогоса вызвало гнев Торгома и чуть было не стало причиной серьезного конфликта. Сосед запретил Торгому появляться у них дома, и молодые были вынуждены тайком встречаться по вечерам в саду, у забора. Торгом уже намеревался уговорить Диану сбежать и пожениться в городе, а может, и вовсе уехать в Полис (Константинополь). Родственники с двух сторон пытались посредничать, однако ничего не получалось: и Никогос, и Торгом были очень упрямы.
Все удалось решить самой Диане. В один из вечеров она вновь тайком ускользнула из дома и встретилась в саду с Торгомом у их любимой яблони — большого раскидистого дерева, к которому приладили скамейку-качели.
— Я тебя никуда не отпущу, — сразу после того, как они обнялись, заявил Торгом. — Если надо, и корабль потоплю!
— Вай, вай, ишь как разбушевался, — улыбнулась Диана, — так уж и потопишь.
— А вот и потоплю, — не унимался Торгом, — я без тебя жить не буду. Ну почему ты не хочешь сбежать? Ты знаешь, я не из тех, кто будет красть невесту, если она сама не захочет, но мы же сможем прожить где угодно. Я хороший работник, работу найду везде.
Диана, все еще улыбаясь, взяла Торгома за руку.
— Конечно найдешь, кто же сомневается. Но давай подумаем вместе: ты же хочешь, чтобы твоя жена была образованная и умная?
— Как будто без образования мы прожить не сможем. Для того чтобы сад растить и скот содержать, образование не нужно.
— А ты хочешь, чтобы наши будущие дети были образованными?
Диана всегда знала, что сказать, чтобы смягчить упрямство Торгома.
— Ну, — смутился Торгом, — конечно хочу. Так и будет.
— Тогда будет правильно, чтобы их мать была образованна и могла бы обучать их сама, чтобы они росли развитыми и умными. А скольких ты хочешь?
— Я думаю, четверых, — смягчился Торгом, — двух мальчиков и двух девочек.
— Ну вот, как вернусь из Софии, сразу поженимся. Так и скажем папе: уеду только с условием, что по возвращении сразу сыграем свадьбу.
— Да, так и скажем! — неуверенно произнес Торгом, в очередной раз удивившись, как у нее получается разбить его аргументы буквально парой фраз. Хотя он для вида еще сопротивлялся некоторое время, но это было скорее природное упрямство — в душе он уже понимал, что надо смириться с временной разлукой.
На следующий день состоялась встреча семей и помолвка. Никогос с Торгомом поначалу хмурились и молчали, однако вино и веселье окружающих скоро заразили и их. За большим столом собрались обе семьи, а также многочисленные родственники. Присутствовал, конечно же, Саркис — друг отца, крестный семьи, спокойный и молчаливый мужчина, владевший лавкой по продаже головных уборов. Все были довольны, за исключением матери Дианы — Вардануш, которая изначально не одобряла этот брак, считая, что Диана могла бы найти себе партию получше, что, впрочем, было совсем не удивительно для армянской тещи. Помимо прочих угощений, Никогос забил сразу двух поросят, а дочери приготовили известную на всю округу пахлаву. К концу дня будущие зять и тесть помирились, обнялись и согласились, что свадьба состоится, когда Диана вернется с учебы.
Подготовка к отправлению Дианы с сестрой была долгой. Несмотря на твердое намерение послать дочерей учиться, Никогос сам с трудом переносил мысль о расставании с ними, чем вызывал легкое злорадство у Торгома. Провожали девушек большой делегацией со всей деревни, не представляя, что встречать их придется довольно скоро.
Всего полтора года спустя мать девочек, Вардануш, внезапно скончалась от остановки сердца, и отец позвал сестер домой.
Когда прошел положенный срок скорби по матери, Торгом и Диана сыграли скромную свадьбу на радость обеим семьям. Диана переехала недалеко, в соседний дом, что стало большим утешением для ее отца.
К 1915 году, несмотря на молодые годы, у Торгома с Дианой было уже четверо детей: три девчонки и мальчик. Торгом души не чаял в жене и детях, особенно в младшеньком, который сразу же стал любимцем всей большой семьи. Щекастый малыш, которого назвали Мгером, был сильно привязан к отцу. Если он просыпался рано, когда отцу надо было выходить из дома, это становилось проблемой — малыш никак не хотел отпускать его. В конце концов мальчика стали брать с собой в сад, где он обычно играл и смотрел, как работают отец и дяди.
Старшая дочь Мариам росла серьезной девочкой и, несмотря на ранний возраст, уже помогала матери и бабушке приглядывать за младшими и собирать табак в гирлянды. Две средние девочки — Забел и Шушаник — в основном дружно играли друг с дружкой или с соседскими детьми. Любимым занятием Шушаник было прятаться от родни, чтобы ее искали. Пару раз она спряталась так мастерски, что встревоженная родня искала ее несколько часов.
Ближе к вечеру братья с детьми собирались на большом дворе, выходящем в сад. Маргар к своим двадцати годам еще не женился и очень любил возиться с племянниками. К ним часто присоединялись также соседи с детьми, и вся округа наполнялась шумом. Сам Маргар со старшим братом Ованесом к тому времени уже переехали в город, где Ованес открыл магазин по продаже ковров, а Маргар понемногу помогал ему во всех делах.
___________

Торгом снова подумал о детях. Переживание за их судьбу ни на секунду не покидало его. Присев на снасти, он улыбнулся, вспомнив, как Мгер и соседский сын Геворг сцепились из-за гладкого камня, который нашли около колодца. Крик стоял такой, что прибежали все, но никак не могли их унять, предлагали разные камни и игрушки, но успокоить мальчишек смог только дед Мгера — Никогос, начавший громогласно петь свою любимую песню. Особенно Мгер любил сидеть на коленях у своей бабушки Варсеник, у которой всегда было чем полакомиться.
Дождь лил весь день, холодный и неотвратимый, как сама судьба, которая вела Торгома в Батуми. Стоял март, и хотя было зябко и мокро, Торгом вышел на палубу, чтобы бросить взгляд на город, куда им с семьей, скорее всего, предстояло переехать. На берегу уже виднелись небольшие двухэтажные постройки, набережная, на которой выстроились в ряд несколько добротных зданий с широкими, вдоль всего фасада, балконами и резными балюстрадами. За ними чуть дальше виднелся минарет мечети, а правее сверкали купола православного храма. Из-за тумана выглядывали высокие холмы и горы, покрытые плотной растительностью, из-за которых Батуми и был таким дождливым и влажным. В тот момент Торгому казалось, что этот город всегда был и будет покрыт водной пленкой, его море — тиной, а камни — мхом и плесенью.
«У нас в Трабзоне, конечно, тоже бывают дожди, — подумал он, — но таких ливней я давно не видел — под стать настроению».
Торгом с неохотой признался себе, что скучал не только по родной деревне, но и по городу. После переезда братьев в Трабзон они часто ездили к ним в гости. И не только к ним. Старшая дочка соседа Никогоса, Луиза, уже также была замужем и жила в городе. Там она крепко подружилась с дочерью известного врача по имени Звард, такой же прогрессивной и образованной девушкой, как и они сами. Так собралась небольшая компания друзей, которые часто ходили в гости друг к другу, а также бывали у иностранных торговых представителей, работников посольств и благотворительных организаций.
— Уфф, опять наряжайся ради них, — ворчал Торгом, стоя перед зеркалом. — Я в этом сюртуке выгляжу как та обезьянка, которую продавцы кофе таскают на плечах по набережной.
— И вовсе не обезьянка, — смеялась Диана, — выглядишь как серьезный деловой человек из Европы.
— Ну слушай, они постоянно разговаривают про политику, торговлю, науку и историю, а я сижу как наряженный попугай, пью чай да варенье ем.
— Да что ты говоришь, — честно возражала Диана, — они очень любят слушать ваши с братьями рассуждения о том, как может измениться империя, что нужно сделать армянам, грекам и другим народам и как нам могут помочь христианские страны.
— Ну, слушать-то слушают иногда, — задумчиво возразил Торгом, — но что толку? Думаешь, если что-то случится с нами, на помощь кто-то поспешит?
— А почему нет? Сейчас же не девятнадцатый век. Сейчас век прогресса, век развития, эмансипации, развития науки и культуры. Народы уже не будут бессмысленно воевать.
— Я пока что вижу, — вздохнул Торгом, — как оружие становится все более смертоносным, а армии — все больше и больше.
— Мой дорогой пессимист, — улыбнулась Диана, — все будет хорошо, если только мы успеем в лавку взять пахлавы к чаю.
Несмотря на свое ворчание, Торгом очень любил такие посиделки, потому что можно было послушать рассуждения умных людей, и при этом становилось чуть спокойнее на душе от мысли, что прогресс поглотит тьму и невежество.
______________
На берегу Торгома встретил старший брат и еще двое армян, с которыми он успел познакомиться уже в городе: один работал извозчиком, другой пек хлеб. Крепко обнялись и зашли в кафетерий рядом, чтобы поделиться новостями и все подробно обсудить. За чашкой кофе со сладкой булкой Ованес опять просил брата поспешить, так как ничего хорошего, по его мнению, не ожидалось.
— Торгом, Османская империя будет рушиться под ударом русских и европейцев и задавит под собой в первую очередь нас — армян, а также греков, ассирийцев и других христиан.
— Знаю, брат, знаю, потому и приехал. Я себе дал пару недель, потом обратно за ними. Надо перевезти семьи и найти братьев.
— Я поеду с тобой, — сказал Ованес.
— Нет, не надо, надо будет все тут обустроить к их прибытию.
— Есть вести о них?
— В последний раз письмо приходило три месяца назад. К ним очень плохо относятся, работают как каторжные, без отдыха.
— Добром это не кончится, — опять вздыхал Ованес, — войну проиграют они, а поплатимся мы.
К разговору присоединились люди с соседних столов, и даже начался небольшой спор среди собравшихся. Кто-то говорил, что сейчас самое время, чтобы восстать и получить наконец-то свою страну, свое государство, где армяне смогут жить спокойно и безопасно. Ованес возражал, что, воюя за большие империи, свою страну не получить, а малые народы лишь поменяют хозяев. В конце концов Ованес встал, расплатился и сказал:
— Делайте что хотите сами, но семьи надо оттуда вывезти. По крайней мере, резать христиан в России не будут.
___________

За пару недель Торгом не управился, но к середине весны 1915 года им с братом удалось найти добротный участок земли недалеко от того места, где устроился сам Ованес с семьей. Хозяйкой надела была пожилая мегрелка по имени Манана, потерявшая мужа еще в войну 1877–1878 годов. Спокойная женщина с большим достоинством — видно было, что в молодости она была очень красива. К сожалению, родственников у нее не осталось, зато был чудесный сад, где они с мужем выращивали разнообразные фрукты — новомодные апельсины, хурму и инжир. В саду росли магнолии, большое эвкалиптовое дерево, несколько хвойных кустов и деревьев и много-много разных цветов. Сад со временем захирел и нуждался в уходе. Договорились, что Манана оставит себе маленький клочок земли в другом конце участка, где ей выстроят домик, а семья будет заботиться о ней самой и о саде, когда сама Манана уже не сможет им заниматься.
Так как дом Мананы был не в лучшем состоянии — покосившийся, с гнилыми досками, прохудившейся крышей и ржавым забором, сошлись на том, что надо его быстро привести в порядок, прежде чем везти семью. За несколько недель поправили крыльцо, отремонтировали отошедшие и прогнившие доски в полу, покрасили забор, поправили ворота, отделили две небольшие спальни для четверых детей, починили печку, завезли дров и даже успели купить корову.
___________

Уже в конце апреля начали приходить тревожные, а иногда и ужасные вести и слухи о том, что происходит в Турции. Говорили, что, мотивируя наступлением русских, турки решили депортировать всех армян из приграничных районов. Позже стали приходить известия, о какой именно депортации шла речь: погромы, издевательства, насилие были повсеместными. Ходили слухи, что забирают детей, убивают мужчин, людей сбивают в колонны и уводят из их деревень и городов. Про солдат-армян, которых отделили от войск, и вовсе не было никаких вестей.
Безмерно встревоженный Торгом не находил себе места. Телеграфная связь была полностью заблокирована с начала войны, так что возможностей узнать что-либо о семье было мало. Торгом каждое утро ходил на берег уточнить, когда поплывет следующее судно в Трапезунд, однако найти возможность быстро переправиться из одной воюющей империи в другую было практически немыслимо. Границы также были закрыты.
Так наступил конец июня 1915 года. Торгом был сам не свой, уговаривал рыбацкие баркасы и торговые суда взять его на борт и высадить где-нибудь на турецком берегу. Уже собирался перейти через горы и линию фронта пешком, чтобы попасть в родной город. В конце концов возможность нашлась: небольшое рыболовецкое судно, обычно промышлявшее контрабандой, согласилось перевезти Торгома за золото, и тот уже собрался было в путь, когда пришла весть, что в порт зашло судно из Трапезунда.
Братья стояли на берегу среди таких же, как они, встревоженных людей, которые смотрели на приближающееся небольшое судно с огромным количеством людей на борту. Торгом сразу узнал баркас Ставроса, который был ему знаком с детства. Люди стояли, сидели или лежали прямо на палубе вокруг своего скудного скарба, который успели прихватить с собой. Стояла мертвая тишина как на палубе, так и среди встречающих. Люди всматривались в лица на корабле в надежде разглядеть родных или хотя бы знакомых.
Как только люди начали сходить, их окружали со всех сторон, пытаясь выяснить, что же все-таки происходит «там». Рассказы не только не утешали ждущих, но и повергали всех в ужас и трепет. Все было даже хуже, чем доходившие слухи. Редкие спасшиеся рассказывали, что только чудо, случай либо какие-то сердобольные соседи — греки или даже турки — помогли им выжить в этом аду.
Среди спускающихся по перекинутому через борт мостику Торгом заметил старика Гранта, который жил неподалеку от них, и кинулся к нему.
— Грант папи1, Грант папи, умоляю, скажи, что с моими? Ты их видел? — взмолился он.
Старик смотрел уставшим, замутненным, почти безразличным к происходящему взглядом прямо перед собой, затем потерянно обвел им окружающих, два раза громко вздохнул, покачал головой и тихо сказал:
— Никого нет. Никого. Всех увели, всех убили. Никого, никого... — Старик начал бормотать и сбиваться.
— Грант папи, умоляю, это я, Торгом! Что с моими? Посмотри на меня, это я, Торгом!
Все ждали, что скажет дед. Дед несколько секунд всматривался в молодое лицо Торгома. Узнав соседского мальчика, он начал говорить:
— Вай, Торгом джан. Да, твоих видел. Еще в начале июня, когда вывесили приказ о том, что всех армян депортируют, твоя жена с сестрами и подругой из города ходили в иностранные посольства, прося их заступиться за нас. Однако потом за всеми начали приходить. Мужчин и тех женщин, которые не захотели расставаться с мужьями, пешком отправляли на юг. Не давали даже продать имущество, чтобы повозки купить. Остальных женщин, в основном беременных, и детей поместили в городе к грекам в их церкви и дома либо в американские и европейские миссии. Несколько тысяч женщин и детей осталось. Остальных депортировали. Твоя Диана и жена Акопа — имя не помню — тоже остались, надеясь дождаться мужчин, однако их с детьми и сестрами тоже забрали в город. Дальше я их не видел.
Мы не отъехали и на час от города, как начались погромы. Мужчин убивали всех, женщин похищали, насиловали и также убивали. Не щадили даже детей. Спаслись лишь те, кто в сумерках смог добежать до леса. После того как убийцы ушли, те, кто остался жив, собрались в темноте и пошли в горы, в сторону моря. Там тоже нашли выживших: оказалось, что есть группы наших, которые сразу после того, как вышел приказ о депортации, ушли в горы тропами контрабандистов. Среди них был твой брат Акоп. Он выводил всех тропами и прятал в лесу. Молодые решили остаться и бороться дальше, ожидая прихода русских, а мы отдали последнее за шлюпку, которая отвезла нас к судну Ставроса. Бедняга на свой страх и риск собирал армян по берегу, чтобы вывезти кого мог.
Старик замолчал. Торгом дрожал всем телом, тяжело дышал и не мог произнести ни слова. С трудом выдавил:
— А брат Маргар был с Акопом?
— Нет, Маргара не видел.
— А женщины и дети в городе? — с дрожью в голосе произнес он.
— Некоторые спускались в город за помощью, едой и лекарствами, в основном женщины, так как мужчин ловили, — продолжил свой рассказ дед. — Но женщин и детей нельзя было оставлять у греков и иностранцев. Их все равно всех забрали и отвезли в свои же пустующие, разграбленные дома, где они содержатся под надзором турок. Кое-кого забрали в больницу, может, там им будет полегче, хотя кто его знает — больше ничего о них неизвестно.
Старик умолк и развел руками, желая показать, что больше ему нечего сказать.



3
На следующий же день Торгом записался в добровольческий отряд, который шел на соединение с русскими войсками, готовившимися к наступлению на Османскую империю. Уже через несколько месяцев, в начале 1916 года, русские войска, тесня осман, приблизились к Трапезунду. По дороге в город к ним выходили отряды армянских фидаинов, которые спустились с гор, узнав о приближении русской армии.
При встрече с ними Торгом с трепетом в душе обходил всех, надеясь увидеть брата. Уже совсем близко к городу в одном из отрядов Торгом заметил Акопа, которого едва узнал — настолько тот исхудал и стал мрачным. Всегда веселый, улыбчивый, усатый красавец теперь был бледной тенью самого себя. Братья крепко обнялись и долго не могли разомкнуть объятий.
— Что знаешь, Акоп? — спросил Торгом с беспокойством. — Есть известия от наших?
Акоп посмотрел на брата с большой любовью и жалостью, погладил по голове, поцеловал его и сказал:
— Сядь, брат, сядь.
— Что, Акоп? Их же вернули в дома и больницу!
— После того как детей с женщинами вернули, к ним стали приходить турки и отбирать их для себя. Некоторых дарили как рабов. Женщины и оставшиеся в невыносимых условиях дети умирали дома от болезней и голода. Твоя жена с сестрами и подругой Звард пыталась протестовать у иностранных представительств. Их поймали. Старшую сестру Дианы застрелили на месте. Звард отдали начальнику порта, который уже давно положил на нее глаз, а Диану с Джульеттой и детьми забрали в больницу.
Акоп замолчал на секунду, потом продолжил:
— Как оказалось, в больнице дела обстояли еще хуже. Рассказывали о ежедневном насилии над женщинами, опытах и пытках. Потом большую часть утопили в море... — Акоп сделал паузу. — Среди них были наши жены... и двое твоих старших детей.
Несмотря на пронзившую все тело безумную боль, Торгом нашел в себе силы спросить:
— Что с твоими?
Акоп покачал головой:
— Оба скончались в доме от болезни и голода. Сначала ребенок, потом и Ануш. Я все узнал месяц назад, когда русские начали приближаться и из города стало поступать больше информации.
— А Маргар? — уже без особой надежды спросил Торгом.
— Когда к нам начали поступать разоруженные солдаты, даже офицеры, стало ясно, что все очень плохо. Мы с Маргаром решили бежать. Вместе с восьмью нашими парнями отломали доску нашего барака, вылезли и попытались уйти в горы. Нас заметили, послали погоню. Начали наугад обстреливать лес и гору, даже из пушки палили. Почти все погибли, и Маргар тоже. Спаслись лишь мы с Григором.
— А мои младшие? Что с Шушаник и Мгером?
— О них ничего не известно. Когда зайдем в город, узнаем у Звард. Говорят, она знает все. Кого к кому забрали — у кого дети, у кого женщины.
__________

Через месяц русские вошли в город. В боях на подступах к нему Акоп был тяжело ранен, а через неделю скончался в походном госпитале, не приходя в сознание. Несмотря на ужасную потерю, у Торгома не оставалось сил горевать. Похоронив брата на кладбище их деревни, он стал искать Звард. Нашел легко, так как ее искали все армяне города. Девушка действительно собирала информацию и точно знала, где были многие из похищенных женщин и детей. Сидя на ступенях около главной площади, Звард рассказывала всем по очереди, где могут быть их родные. Некоторых забрали с собой отходившие османские войска и чиновники, но многих продолжали держать в своих домах местные зажиточные граждане и оставшиеся из чиновников.
Когда дошла очередь Торгома, Звард обняла его, посадила рядом с собой и рассказала ту же историю, которую уже поведал Акоп. Младшие дети, вероятнее всего, были среди тех, кого турки забрали обратно у греков и иностранных миссий и отвели в пустые дома. Большинство из них потом либо умерло от голода, холода и болезней, либо их также отдали в турецкие семьи. Сведений было мало. Надо было искать и опрашивать всех, кто хоть что-то знал.
Все последующие дни Торгом искал хоть какие-то следы детей. Дело продвигалось сложно, так как новые русские власти, не желая портить отношения с местными мусульманскими жителями, которым надлежало стать гражданами империи, неохотно делились информацией или помогали с тем, чтобы отбирать женщин и детей обратно. Однако, если не считать высокое начальство, младшие чины и сами солдаты очень жалели армян и помогали чем могли. Примерно за месяц удалось вернуть около 700 женщин и детей, и это были все, кто выжил из двух десятков тысяч населения самого города. Составляли списки всех, кого кто-либо видел или хотя бы слышал о их местонахождении.
В списках госпиталя детей Торгома не было, также Шушан и Мгера не нашли в списках погибших. Лишь спустя месяц Звард сообщила, что одна из женщин, которых забрали от турок, рассказывала про группу детей, которых отдали в последний караван, так как многие уже понимали, какая судьба ждет оставшихся. Караван двигался на юг. Их могли оставить по дороге в одной из деревень, могли потом передать русским или миссиям, которые собирали выживших детей, либо они могли дойти с караваном до одного из больших лагерей на юге.
_____________

Несколько месяцев Торгом жил в городе, помогая с поиском пропавших и занимаясь поисками своих детей. Поняв, что больше в Трабзоне информации он не найдет, Торгом вернулся в Батуми, дабы уже оттуда продолжить поиски. Все усложнялось тем, что в Российской империи также царил хаос. Грянула Февральская революция, а за ней и Октябрьская. Рассыпался Кавказский фронт, и большевики решили отказаться от всего, что было добыто немалой кровью. Узнав, что войска покинут Трабзон, братья отправились туда еще раз, помогая всем, кто хотел эвакуироваться из города.
Все это время Торгом получал газеты из Тбилиси и Баку, где печатали списки найденных детей, но своих он пока не находил. Шло время, турецкие войска не только вернули Трабзон, но и подходили к Батуми. Многие армяне покинули город и уехали кто куда, дабы не оставаться в захваченном крае. Торгом решил поехать в новосозданную Республику Армения, так как в Александрополе (Гюмри) собралось большое количество сирот.
Прибыв в город, Торгом застал огромное скопление сирот, которых и без того небогато живущие местные жители едва могли прокормить. Выручали миссии, такие как Американский комитет помощи Ближнему Востоку (Near East Relief). Им и начал помогать Торгом, попутно занимаясь поиском своих детей: чинил все, что мог, обучал грамоте тех, кто постарше, работал на кухне, принимал и размещал новоприбывших, которым не было конца и края. В списках детей своих он не нашел, но дети были еще малы, и их имена могли не знать или записать неверно. Торгом сначала обошел все дома и приюты, где были дети подходящего возраста, потом начал опрашивать всех, кто хоть что-то знал о том, откуда забирали сирот, оставались ли там еще дети, а может, были погибшие или больные.
_____________

Прошло еще несколько месяцев, а следов своих отпрысков он так и не смог найти. Скоро пришлось эвакуироваться также из Александрополя, так как к городу подходили все те же турки, которые во главе нового правительства Ататюрка начали войну с Арменией. Город был ненадолго захвачен, детей лишили довольствия, и они опять оказались в безвыходном положении. Только в мае 1921 года Александрополь вновь вернулся Армении, успевшей стать Социалистической республикой.
К этому времени в Стамбуле уже состоялся суд над учинившими резню, где выступали как свидетели ужасных событий иностранцы, турки, греки, так и сами редкие выжившие жертвы. Несмотря на большое количество обвинительных приговоров и объявленную организаторам смертную казнь, вскоре правительство Кемаля Ататюрка свернуло эти суды, и многие из обвиненных даже заняли серьезные посты в правительстве. Однако губернатор вилайета — Джемаль Азми-бей — своей участи не избежал. Его настигла и убила пуля, выпущенная армянским мстителем в 1922 году в Берлине.
Несмотря на то, что регион переживал большие потрясения и, захлебываясь в крови, переходил из рук в руки, Торгом не предавался унынию и пытался найти детей. Исчерпав все возможности для поиска внутри страны, Торгом пытался писать в иностранные миссии, торговые представительства, посольства, больницы — везде, где могли быть хоть какие-то сведения. Время шло, письма за границу и из-за границы шли все хуже и дольше. К середине 20-х годов советские власти стали закрывать и национализировать все иностранные миссии, благотворительные организации и компании, и возможностей для поиска стало еще меньше.


4
Рана Торгома не затягивалась. Иногда боль притуплялась, и он мог некоторое, хоть и небольшое время не думать о потере. Но чаще тоска не покидала его ни на минуту — ни днем, ни ночью. Его мучили кошмары, от которых он не мог спать; выходил на крыльцо и тихо курил, пока полудрема не уносила его в забытье. Иногда в своих снах он видел, как спасает семью, как вывозит их в горы, как они уходят через леса, встречают русских и спасаются... Наяву же он понимал, что мало чем помог бы семье, ибо мало кому из мужчин удалось выжить, но ему во сто крат лучше было бы погибнуть там, чем жить с вырванным сердцем. Он корил себя за то, что уехал, что не смог быстро найти жилье в Батуми, что стал тратить время на то, чтобы привести дом в порядок, хотя мог сразу поехать за семьей.
Изредка снилось что-то хорошее, теплое: дети, смотрящие в колодец, жена за пряжей или вся семья за сбором табака, но тем сильнее было ощущение утраты поутру. С годами Торгом становился все более молчаливым, а иногда — мрачным и совсем апатичным. Он практически не улыбался, избегал досужих разговоров, говорил только по делу, по работе и по необходимости. Не интересовался и не говорил о политике в стране и мире. Одевался скромно, пил мало, но много курил. Оживлялся, только когда приходило какое-нибудь письмо либо находились крохи информации, которые могли помочь с поиском детей.
По возвращении в Батуми Торгом и его старший брат Ованес пытались наладить жизнь заново. Ованес, будучи человеком разумным и дальновидным, вовремя почувствовал опасность новой советской реальности: он понял, что оставаться зажиточными хозяевами с собственным крупным делом теперь смертельно опасно. Ованес уговорил брата ликвидировать прежнее независимое хозяйство, продать скот и уйти на государственную службу, чтобы не попасть под каток раскулачивания.
Торгом, который к тому времени отлично разбирался в технике, устроился работать механиком в местный колхоз. Сам Ованес, человек деятельный и умный, устроился на портовый склад работать на приемке товара. Дела его шли успешно, и со временем он стал заместителем начальника порта.
Дети Ованеса росли: старшая дочь уже работала вместе с отцом в порту, младшие мальчики учились в школе. По вечерам большая семья собиралась дома, но Торгом никогда не приходил к ним ужинать, несмотря ни на какие уговоры. В те немногие случаи, когда родные заходили на перекус к нему самому, они всегда становились свидетелями одного и того же ритуала: Торгом клал еду себе в тарелку, брал с собой еще две, шел в угол комнаты, садился на небольшой коврик, расставлял тарелки рядом с собой, отсыпал в них немного еды и только потом начинал есть. На немой вопрос Ованеса, который впервые стал свидетелем этого, Торгом тихо ответил:
— Их доля.
Больше этот вопрос ему никогда не задавали.
Несмотря на то, что связи с заграницей в СССР были чреваты большими неприятностями, Торгом не прекращал свои поиски: уговаривал знакомых и чужих людей, знавших кого-то и едущих за рубеж, передать письмо, просьбу о поиске или запрос. Все реже и реже кто-либо брался помочь — люди боялись привлечь внимание соответствующих органов, а то и сами в них состояли. За неподобающую советскому человеку активность Торгома давным-давно должны были привлечь к ответственности, однако с его грустной историей были знакомы многие, а кто не знал — быстро узнавали от других. Возможно, большинство, включая людей из компетентных органов, было склонно приписывать одержимость Торгома поисками определенной степени помешательства на фоне постигшего его страшного горя.
На дворе был уже 1935 год, Торгому шел 48-й год. Брат давно упрашивал его завести новую семью. Приводил примеры, показывал, как люди вопреки выпавшему на их долю большому горю находили утешение в новой семье и детях. Ованес даже приглашал знакомых со схожей историей к себе в гости.
Так Торгом познакомился с Ишхануи. Тихая, спокойная женщина, на 13 лет моложе Торгома, она была бездетной вдовой грузинского военного, которого потеряла еще в Гражданскую войну. Через год у них родилась девочка, а еще через год — мальчик. Поначалу новая жена и дети изменили Торгома. Его очаг наполнился жизнью, детскими криками и смехом. Иногла улыбался и он сам, особенно когда маленький сын сидел у него на коленях. Однако ел он всегда в углу, один, расставив рядом тарелки и отделяя часть еды.
Ишхнуи видела как Торгом старается если не забыть, то хотя бы заглушить память ради нее и детей, чтобы собственное состояние не становилось кандалами на бытие всей семьи. Это период их жизни, хотя и недолгий, стал  по сути самым счастличым для жизни внутри самой семьм, несмотря на страшные собятия в окружающем мире. Ишхануи уже начало казаться, что время все же сможет хотя бы покрыть тонкой коркой незаживающую рану. Однако вскоре проблески хорошего настроения и покоя вновь начали перемежаться с днями отчуждения и молчания, и как ни старался Торгом не показывать жене и детям тьму, которая вновь возвращалась в его жизнь, не заметить это было невозможно.
В жизни Торгома было всего два чувства — боль и надежда: они и только они сменяли друг друга, не оставляя места чему-нибудь еще. Когда приходили очередные вести о том, что сведений о детях нет, либо возвращались письма и приходили отказы на его обращения, надежда уступала место тоске, и тогда Торгом мог уйти из дома в горы на несколько дней, прихватив с собой лишь палатку и немного еды. В такое время его все оставляли в покое, и даже дети привыкли к перепадам его настроения и старались не тревожить отца.
В конце 30-х годов по ложным доносам арестовали нескольких человек из руководства порта и, в том числе, Ованеса. Арестованных обвинили в хищениях и растратах. Несмотря на то, что против самого Ованеса каких-либо доказательств преступлений не было, дружба с начальником порта стоила ему нескольких лет лагерей. Возможно, ему еще и повезло, так как на самом пике репрессий 1937–1938 годов он уже сидел за решеткой, что уберегло его от расстрела.
Ованеса выпустили уже во время Великой Отечественной войны. К тому времени его сыновей забрали на фронт, и сам он, едва оказавшись на свободе, записался добровольцем. Старший сын Ованеса вернулся с войны довольно рано — получил сразу несколько тяжелых ранений и пролежал долгое время в госпитале. Младший сын прошел всю войну и вернулся в звании майора. Сам же Ованес погиб под Сталинградом в первые же дни пребывания на фронте.
Когда пришла похоронка на брата, Торгом с ужасом заметил, что уже не способен сильно горевать: лишь немного усилилась тупая онемелая боль, а сам он стал еще более отчужденным, так как единственный человек, который знал всю его прошлую жизнь, навсегда оставил его.

_____________

В первые послевоенные месяцы, когда всюду царила атмосфера общей эйфории и надежд, через младшего сына Ованеса была получена весть о том, что несколько детей из Трабзона, которых турки успели вывезти в 1915 году, были оставлены сочувствующей турецкой семье в одном из небольших селений по дороге. В дальнейшем, во время отступления турецких сил под натиском русской армии, их забрали в Айнтап, где передали местной гуманитарной миссии. Некоторые из детей попали в госпиталь, других усыновили.
Два года ушло на то, чтобы получить список этих детей, и хотя в списке не было прежних имен детей Торгома, почти все они подходили по возрасту. Торгом утверждал, что своих настоящих имен малыши помнить не могли, так как были слишком малы — скорее всего, им их просто поменяли.
Некое время Торгом был оживлен и даже активен. Но уже очень скоро маховик сталинских репрессий закрутился опять, и всякое общение с зарубежьем было жестко прекращено. Шли годы, дети Торгома выросли, а у детей Ованеса родились свои. Старший сын Торгома с детьми продолжил дело своего отца и дяди — выращивал в батумском саду апельсины, мандарины, инжир и хурму. Несмотря на мрачность и нелюдимость Торгома, его все очень любили и жалели. Его историю знали практически все в округе, да и в городе тоже. Ему старались помочь знакомые армяне, грузины, аджарцы, евреи, греки. Кто мог хоть чем-то помочь, что-то узнать — все старались обязательно это сделать, так как даже небольшое оживление и внимание Торгома было для родственников огромной радостью.
______________

Шла весна 1957 года. На дворе стояла оттепель во всех смыслах. Бурные потоки весенних дождей грозили смыть город, так же как долгожданные глотки хрущевской свободы грозили безвозвратно изменить старые порядки. Сквозь сырость асфальта пробивался дурманящий аромат магнолий, а люди на улицах впервые за долгие годы начали открыто улыбаться и говорить чуть громче обычного. И все же в воздухе все еще витал страх, что капризное южное солнце не даст достаточного тепла и заморозки вернутся.
Торгому шел уже 70-й год. На многие его старые письма наконец пришли ответы. Нескольких детей из списков он отыскал. Двух усыновили во Франции — ему даже прислали их детские фотографии, но это были не его дети. Одного мальчика усыновили в Ливане, и хотя это был не его сын, тот пригласил Торгома с семьей к себе в Бейрут, если будет возможность. Следы троих детей терялись после госпиталя в Сирии, и лишь в прошлом, 1956 году, ему удалось получить вероятные адреса в Европе, куда их могли передать на усыновление. Письма писали уже и сами взрослые дети Торгома, и внуки Ованеса. Следы выводили в Канаду, США и даже Австралию. Через полгода в посольства указанных стран вновь были направлены запросы.


5

В один из вечеров в мае 1957 года Торгом долго курил на крыльце, сидя на скамейке. Утром на почту пришло письмо из США, насчет которого он питал самые большие надежды. Многообещающая ниточка, к сожалению, никуда не привела и оборвалась в потеряных архивах одной из закрытых благотворительных организаций.
— Торгом, — тихо позвала его Ишхануи, потом гчуть громче — Торгом.
Он как будто не слышал ее. Жена села рядом и нежно взяла его за руку. Он чуть вздрогнул, повернул голову в ее сторону, но взгляд его был устремлен куда-то сквозь нее.
— Ты в порядке? — спросила жена.
— Да, — отозвался Торгом. — Дети уже спят?
— Нет пока, радио слушают. Ты не переживай, письма долго идут, я думаю, скоро получим ответ.
— Знаю, Хано, знаю, — на лице Торгома даже заиграла слабая блуждающая улыбка. — Бог даст, я их найду. Рано или поздно. Здесь или там.
На следующий день Торгом не вернулся к обеду. Хотя о его привычке уходить в горы знали все, с возрастом он перестал так поступать — здоровье уже не позволяло. Ишхануи забила тревогу и позвала детей и внуков Ованеса. Все бросились на поиски.
Вскоре с криком прибежала напуганная внучка Ованеса и показала на амбар. Это был день, когда из чаши с надеждой упала последняя капля. Торгом повесился в амбаре.
____________

Письмо от дочери пришло из Австралии через две недели после похорон. Шушаник теперь звали Элиза. Она прислала длинное письмо с описанием всей своей жизни и попыток найти родственников. Из своего далекого детства она помнила лишь то, как пряталась в цветущем саду, а ее искала вся семья. Помнила огромный дом и море. К письму были приложены фотографии: на них она стояла со своей новой семьей — большим улыбающимся австралийцем и двумя взрослыми сыновьями. Также она писала, что уже подала документы на визу, чтобы приехать к отцу.
Письмо от сына из Канады пришло через три недели после смерти Торгома. Мгера звали Дэниел. Отыскала его сестра, они уже ездили друг к другу в гости, несмотря на дальнее расстояние, и постоянно переписывались. Мгер стал строителем, был женат и воспитывал двух дочек. Мгер тоже подал документы на въездную визу, дабы обнять отца.
Они успели приехать на сороковину. Встречать их собрался чуть ли не весь город, ибо причастными к истории их отца, его горю, редким радостям, вечным поискам и разочарованиям себя считали все старожилы. Эти уже взрослые, чужие на вид люди в сердцах и умах всех собравшихся все еще были теми маленькими детьми, какими их помнил и искал Торгом. На вокзале на них смотрели как на родных. Посторонние люди подходили со слезами на глазах, обнимали их, выражали соболезнования на непонятных им языках, целовали и приглашали к себе в дома.
Дети были потрясены тем, насколько история их отца, который никогда не забывал о них и искал их всю жизнь, стала частью души этого города, его легенд, трагедий и исторической памяти. Вновь приобритенные братья и сестры никак не могли поверить, что спустя столько лет Шушан и Мгер все-таки нашлись.
____________

В погожее солнечное июньское утро вся большая семья собралась на могиле Торгома. Бурная растительность Батуми быстро захватывала любой свободный кусок земли. На некоторых старых могилах уже выросли густые заросли и даже небольшие деревья. Плиты были покрыты зеленой пленкой мха и блестели от утренней росы.
Небольшая могила Торгома была выкопана рядом с пустой символической могилой его погибших братьев. На свежей земле лежала его фотография в кожаной куртке и кепке — временно, пока каменотесы готовили надгробие. Шушан с Мгером держали друг друга за руки и всматривались в лицо отца. На них смотрел серьезный человек, проживший жизнь с непреходящей раной в груди.
Вернувшись кладбища, семья Торгома собралась у стола, чтобы почтить его память. Все заняли свои места. Повзрослевшие сын и дочь с грустным любопытством осматривали дом, где всю жизнь прожил их отец. Шушан подошла к Ишхануи и что-то тихо спросила у нее. Ишхануи молча указала на один из углов комнаты, где на полу лежал старый маленький коврик, а на нем тарелка с небольшим количеством еды, которую ставили туда после кончины Торгома каждый день.
Шушан и Мгер подошли к коврику, забрали тарелку с «его долей», поместили в главе стола, где он обычно сидел и сели за стол с семьей.


1папи (папик) - дедушка