Игра в жизнь

Гений ответственен лишь перед самим собой; он единственный судия своих действий, ибо он один знает их коренную цель. Он должен стать выше законов, ибо призван преобразовать их; а кто стал властелином своего века, тот может всё брать, всё ставить на карту, ибо всё принадлежит ему

© Оноре де Бальзак


Часть I

Яркое июльское солнце освещало средних размеров город, и только в аллее близ реки можно было сыскать спасения от его лучей. По ней шёл молодой человек, лет, вероятно, восемнадцати, любуясь тихо устремлявшимися к берегу волнами. Длинные его волосы развивались на легком летнем ветру, а его походка была уверенной, быстрой, словно он куда-то спешил, хотя его мертвецкая худоба, словно из него все соки истинной жизни уже высосаны, создавала впечатление «бегущей тени». Лицо его, наоборот, бывало, жизнью играло, краснея в минуты волнения и бледнея в моменты ужаса, смущаясь при курьёзах и улыбаясь от шуток. В действительности же Пьер, как звали этого прохожего, никуда не спешил, лишь имел привычку ходить стремительно. Он любил это место, стараясь всякий раз проходить через него, находясь в центре города. Пьер размышлял над тем, что его ждет через полчаса: он шёл на собрание литературного клуба, где будут обсуждать книгу, прочитанную Пьером как раз к этому случаю. По обыкновению, в ней не было никаких прямых указаний на великое, поэтому приходилось искать косвенные указания, какие Пьер считал ненастоящими. Тем не менее он надеялся, что «ненастоящие указания», найденные другими, подтолкнут его в какое-нибудь занятное размышление.

Пьер размышлял много. Чаще всего это происходило на улице. Он намеренно выбирал пеший путь, несмотря на наличие общественного транспорта в городе, только чтобы предаться какой-нибудь неразрешённой еще мысли, мучившей его тяжелую голову, постоянно склонявшуюся в задумчивости вниз. Он размышлял обо всём: о том, как стоит устроить общество и государство, о том, что стало первопричиной мира, о том, что будет завтра, и проч., и проч., и суждения его колебались от настроения: в один момент он склонялся к демократии, в другой – к атеизму, в третий – к абсолютному я, в четвёртый – к планам на завтра.

Куда он уплывёт в реке логического размышления теперь? Да и поставит ли он свою лодку именно на эту реку? Ах, слишком хороший день для раздумий! Сегодня он погрузиться в мечтания. Сперва он вспомнит о знакомстве неделю назад: Пьер познакомился с хорошенькими студентками со старших курсов своего университета. Потом будет жить с ними вместе (с обоими!). Затем придумает себе сына, который, ожидаемо, будет точной копией его самого, но «лучше». В конце концов Пьер придёт к моменту, когда поймёт, что больше ничего не хочет достигать и проживать, к моменту старости, вспомнит музыкальный мотив, напоминавший ему старческое угасание, и тогда забросит эти грёзы, вынырнет из уже захватившего его водоворота мечт и решит составить план сближения с ними, но дальше идеи позвать их в аллею гулять не зайдёт.

Лоренцо, спешивший на ту же встречу литературного клуба, наткнулся на Пьера как раз тогда, когда тот всем разумом своим был устремлён вдаль желаний. Поздоровавшись, они было начали говорить, однако Пьер, отвечая неохотно ввиду нахождения «не в этом мире», свёл диалог на нет. Они продолжили путь в тишине.

Пока голова мечтает об абстрактном, глаза грезят более приземленно: Пьер заглядывается на каждую проходящую мимо девушку.
- Тебе нет дела до конкретных студенток, знакомство с которыми ты мне с таким упоением вчера описывал. – сказал Лоренцо, заметив его блуждающий взгляд.
- Нет, Лоренцо. Студенток, как ты выразился, я люблю, а прохожими девушками лишь любуюсь.
- Ты сам себе врёшь, мой милый друг…
Противоречие думать об одних, смотря на других, действительно часто происходило с чувствами Пьера, но он не придавал этому значения.
Всё это – не более, чем шутка, и герой сцены может извращать её по своему усмотрению.  – сказал Пьер, совершенно не тронутый словами Лоренцо.
- Всё для тебя – какая-то шутка? – В недоумении спросил Лоренцо – Когда, пару лет назад, ты корчился от боли в ужасной лихорадке, тебя выворачивало наизнанку от рвоты и ты просил меня закончить эти мучения, тебе было не до смеха.
- Не более, чем временное помутнение рассудка. А ведь тогда я облегчал свои страдания, представляя себя в объятии девушки, с которой перестал общаться спустя некоторое время после этой болезни. Как хочешь, Лоренцо, а я остаюсь при своём: всё – «субъективный идеализм, чистая феноменология» , как писал Пруст, а потому всё – шутка!
- Тогда, получается, вся твоя личность, все твои переживания, воспоминая – тоже шутка? Ты сам – тоже шутка? – Произнес Лоренцо, уже предвкушая добычу в сетях своей логической ловушки.
- Получается, так.
- Что ж, это значит, что ты – герой анекдота, хоть, может, и главный, но совершенно безвластный за его пределами. Ты, Пьер, такого же качества, как и всё вокруг тебя, а если ты такой же степени «шутливости», как и всё остальное, то ты должен относиться к нему как к равному, то есть – к серьёзному.

— Моя галлюцинация не должна противоречить моим убеждениям. – Шутливо ответил Пьер. Стоит отметить, что из них двоих солипсистами были оба, но ввиду очевидного противоречия, которое возникает при общении двух солипсистов, они часто шутили над этим.
— Это кто еще чья галлюцинация! – вопросил Лоренцо, усмехнувшись. Они расхохотались, и настроение их было настолько поднято этой легкой конфузией, что оба и не заметили, как очутились перед входом в библиотеку. Крыльцо было недавно отремонтировано, так что, смотря на его белые стены, на надпись «Научная Библиотека», на голубое стекло постмодернистского небоскреба, Пьер ощутил, что мир уже не будет прежним, что он – человек новой эпохи. Такое технократическое упование часто захлестывает юные умы.  Однако по приходе в здание перед ними открылась другая картина: в «здании будущего» стояли нелепые деревянные столы, какие стояли, наверно, и в XVIII веке у любого аристократа или купца, на нелепых металлических ножках, создавая впечатление кустарности происходящего. За ними сидели охранники – обычные, до карикатурности обычные люди лет пятидесяти, с морщинами и щетиной на уже немолодом лице, с небольшим животом, появившемся, по распространенному мнению, вследствие употребления алкоголя. Ни о какой техно-утопии речи больше быть не могло.

Они прошли в зал заседания и сели к остальным, за стол. Обсуждение было решительно неинтересным, однако Пьер живо разговаривал и следил за ходом диалога.
«На самом деле, то, о чём говорит Джек Лондон , уже говорил Ницше: мы судим по поступкам не самим по себе, а в некоем контексте. Ницше говорил, что, если бы были предосудительные a priori  поступки, мир был бы вообще ни на что не годен. Насилие внутри общества – это убийство, а за пределами общества – борьба за родину . Есть еще и другие примеры. Общество, в этом отношении, лицемерно, можете не сомневаться!». Во время своей речи Пьер, однако, заметил интересную вещь: он говорит как бы «на автомате», в этот момент думая: «какую же незначительную чепуху я несу! Разве я когда-то выступал против лицемерия? Да и зачем расходовать время на обсуждение настолько очевидных вещей? Лицемерие общества же очевидно, очевидно настолько же, насколько очевидно, что 2 + 2 = 4!». Тем не менее, Пьер не останавливался. Ему не попытались возразить, и даже Лоренцо, который, кажется, вступал в спор с Пьером по любому поводу, не выступил против: моральный релятивизм, следующий из слов Пьера – то немногое, в чем оба были согласны. Но обсуждение уже подошло к концу, все начали расходиться. Наши друзья возвращались домой вместе.

- Послушай, Пьер: ведь наша жизнь – единственное, что у нас есть – начал диалог Лоренцо.
- Но жизнь невозможно потерять, в том-то и проблема! Умереть нельзя. Я приводил тебе аргументы в пользу бессмертия. Взять хотя бы размышления Эпикура.
- Неважно, пусть так; но, если мы предполагаем существования высшего мира, существование которого следует из теоремы Геделя о неполноте , при этом зная о бесконечной ценности жизни, не можем ли мы сказать, что высший мир создал нас исключительно для того, чтобы мы жили? Следовательно, мы должны увеличивать количество жизни внутри себя, а единственный способ этого – наслаждаться! Но нам также не стоит забывать, дорогой друг, что сиюминутное удовольствие не должно рушить долгосрочное благо.
- Выводить из метафизики  мораль… Это – бред.
— Это не мораль. Это этика.
- Я не помню твоего деления на мораль и этику, ибо мне это не интересно. Морали не существует и точка.
- Мораль относится к обществу, этика – к себе, различие просто.
- Мне безразлично.
- Разве мы занимаемся философией не ради того, чтобы понять, как жить, ради этики?
- Нет, милый Лоренцо, мы занимаемся философией ради науки.
Разговор был окончен: сказать обоим было более нечего. Они разошлись.

На другой день Пьер проснулся, полностью выспавшись. Он отправился на съемки фильма, в котором был актером. Всё шло достаточно хорошо: Пьер делал все движения отлажено, безошибочно, пока не прозвенел будильник: Пьер проснулся вновь. В его голове промелькнула странная, малообоснованная, но оттого не менее занимательная мысль: «А ведь забудь я поставить будильник, я, может быть, и остался жить в том мире, где всё хорошо, навсегда». Он не торопился вставать, ибо совершенно не выспался. Периодически сон побеждал его, и тогда он слегка вскакивал, чтобы не заснуть. Наконец, нарратив текущей реальности победил: он встал с кровати.

Сегодня Пьера ждали «дела», как принято называть в нашем обществе такое времяпрепровождение. Сперва он направился в приют для бездомных животных, где занимался волонтерством. Весело проведя время, Пьер пошёл на работу, по дороге проходя стачку политических активистов. Посмотрев на их флаги, послушав мельком их слова, можно было заключить: монархисты боролись с коммунистами.
- За правое дело! – крикнул Пьер, обращаясь ко всей толпе. Голос его раздался поразительно громко и высоко, так что был замечен некоторыми выступающими, которые невольно подумали: «Да! За правое дело!», и каждый из них, без сомнения, подумал, что этот незнакомец поддерживает именно их. В действительности же Пьер кричал исключительно для собственного удовольствия. После этого шёпотом он проговорил: «Чуму на оба ваших дома!». Пьер одинаково презирал обоих. На работе Пьер принялся за свои юридические обязанности: составление документов, доведение их до идеала точности и определенности. Ни одна запятая не могла быть пропущена им, и каждая запятая была поставлена в строгом соответствии с нормами языка. В этой лингвистической игре Пьер забывался, и время пролетало незаметно. Кроме запятых Пьер обожал расставлять и другие знаки препинания, находя в каждой мелочи великий грамматический смысл. Идиллию прерывал лишь охранник, выгоняя Пьера с рабочего места ввиду позднего часа.

Уже выйдя на центральную улицу города, выложенную брусчаткой и напоминавшую ему строгую Прусскую дисциплину, вглядываясь в каждый её кирпичик, находя в нем олицетворение своей логической работы, он услышал за своей спиной знакомый голос:
- И с непонятной быстротой
Кружась, несется шар земной.
Лоренцо, также обожавший центр за его величественные деревья, ровные аллеи и его неудержимое, на первый взгляд, постоянное движение, которое, впрочем, для отдельного наблюдателя казалось бессмысленной игрой: уже привычные машины больше походили на игрушечные, прохожие – на неумело разыгрывающих спектакль актеров, да и Лоренцо походил на театрала: своей походкой, игривыми длинными волосами, развивающиеся легко, по-французски, при самом незначительном ветре, в отличии от волос Пьера, обычно вычесано-строго спускавшихся до плеча. Карие его глаза, к его великому сожалению, были не способны скрыть ни одну эмоцию, ни одну мысль, таившуюся у него в голове.
- Нет более правдоподобного объяснения этим зевакам, чем то, что они играют лично для меня – бросил Лоренцо вслед за стихотворением, указывая на людей вокруг – Ха, и ты решил присоединиться к ним, Пьер? И как тучного логика занесло в театральное училище? Впрочем, нет, этот вопрос я должен задать себе, ибо именно я по какой-то причине дал тебе эту роль.
- Спектакль Бытия поставлен им самим, и ты, как и я, актеры, равные по своей форме, или, выражаясь логическим языком, «классом объектов» - сухо, с явным раздражением ответил Пьер. Нельзя было заявить, что Пьер в этот момент отверг свой солипсизм. Но самомнение друга выводило из себя уставшего человека, который, к тому же, считал себя таким же единственным субъектом во вселенной, как и Пьер: иными словами, он обладал таким же огромным самомнением, как и Лоренцо.
- Но ведь именно наблюдатель заставляет квантовую функцию схлопнуться и определиться. Откуда мне знать, что ты тоже наблюдатель, а не мой сон?
- Ты, Лоренцо, сегодня на редкость легок. Еще один шаг и ты признаешь, что всё – шутка?
- В такое мне ребячество не впасть. Скажи, видел ли ты сегодня студенток?
Пьер забыл о них, как только сон увёл его из нарратива земной жизни, как игрок в мафию забывает свою предыдущую роль после того, как получает новую. От тяжелой ноши ответственности отвечать друзьям на житейские вопросы Пьера спасло лишь обстоятельство повстречать их общего знакомого, г-на Сэмми.
- Вижу знакомое лицо! – Воскликнул Пьер. – Какими судьбами?
- Очевидно, моими! Волею моей судьбы! Дорогой друг, как вы? – с легкой иронией произнес Лоренцо, еще не отошедший от опьянения собственной гениальностью, нашедшую свой выход, по его мнению, в превосходном метафоре театра.
- Иду со свидания с девушкой
- Куда?
- На свидание с девушкой
- Не отходя от кассы! Вот, как надо жить, мой милый Пьер! Вместо того, чтобы копаться в пустых и скучнейших вещах, придайтесь лучше наслаждению любви! Сэмми, где вы смогли познакомиться с ними?
- С одной – в университете, в другой – в баре, за бокалом вина.
- Ах, за бокалом вина! Вот оно, истинное l'art de vivre! La simplicit; est la cl; de l';l;gance!
- Господа интеллигенты, я не знаю французский язык.
- Вам и не нужно, милый Сэмми! Скажите лучше, когда вы пойдете в бар в следующий раз?
- сегодня же, после свидания.
- Сколько оно продлится?
- не более двух часов. Бар находится в тут же, в центре.
- Отлично! Ma fortune va prendre une face nouvelle?  Встретимся вечером! – Лоренцо от искреннего восхищения Сэмми (которое читалось у него в глазах), решил, видимо, показать, что «и он не плох», и не нашёл ничего лучше, как продемонстрировать свою образованность.

Сэмми был хорош собой, не худой, но и крепким телосложением похвастаться не мог. Черты лица оставались правильными и при выражении самых сильных эмоций, а чуть выше левого глаза красовалась характерная родинка.  «Держит маску» - шутил Лоренцо про него. Искренние глаза выражали либо сострадание и поддержку, либо полную вовлеченность в разговор, и никогда не гнев, презрение или усталость, несмотря на то что Сэмми почти не запоминал той ерунды, что постоянно говорили ему дамы. «Ни одного характера бы не хватило, чтобы проникаться всеми человеческими глупостями!» - оправдывал себя Сэмми, когда совесть всё-таки приходила к нему. Ученик кафедры точных наук, он не отличался отменным разумом, однако его интуиция в делах любовных и дружеских восхищала наших философов. Им казалось, что Сэмми обладает секретным знанием, пусть неосознанным, но позволяющем ему достигать любых высот, которые он поставит, от хорошеньких женщин до прекрасных знакомств. Сэмми, в отличии от наших интеллигентиков, имел отменное здоровье: очень редко простужался, очки не носил, осанку держал ровно.

Лоренцо и Пьер попрощались с Сэмми и продолжили прогулку в тишине. Через некоторое время они вышли на набережную, откуда открывался величественный вид на широкую реку и бескрайний небосвод.
- Когда я смотрю на солнце, - начал Пьер, - вначале оно кажется мне желтым, но через пару секунд начинает переливаться в синий цвет. Так какого цвета солнце?
- Зависит от времени твоего созерцания.
- Ясное, как солнце, дело, но… зачем?
К чему бегут, волнуют звёзды
Наш синеватый небосвод?
Зачем заходят они в гости
Всё будоража весь наш род?
Пьер, для большей эмоциональности, надеясь тем самым задеть своего собеседника, рассказал сочинённое им же стихотворение.
- Таков ход вещей! Если бы не было звёзд, смог ли ты ими наслаждаться? Если бы солнце не переливалось, смог бы ты это подметить? Очевидно, что нет. Каждая мелочь создана, чтобы радовать нас, чтобы наслаждаться ею, и, если даже это не так с некой объективной точки зрения, не всё ли равно нам? Чистая феноменология проявляется не только по отношению к вещам, но и к событиям и нашему отношению к ним.
- Ты, конечно, прав, Лоренцо, но всё-таки ты так и не ответил на мой вопрос: зачем? К чему наслаждаться? Ведь это также бессмысленно, как и страдать – тоже бессмысленно.
- Наслаждаться ведь приятнее, чем страдать?
- Так, но такое обоснование не к лицу философу. В такой картине мира любая мелочь, будучи осмысленной как наслаждение, затмит собой всё остальное. И такой радикальный шаг требует железобетонных оснований.
- Такой мелочи вовек тебе не сыскать, Пьер!
Лоренцо имел ответ на вопрос Пьера. Он понимал, что всё еще как осмысленно и ценно и нет мелочи, которая опрокинула бы всё. Но городские часы пробили восемь часов, и Лоренцо пора было идти, а потому он уже не придал значению словам Пьера. Они расстались.

Пьер направился домой, раздосадованный всем произошедшим за сегодня. Приходя домой, он запирался в своей комнате, больше похожей на келью, и надеялся воплотить в жизнь то, что задумал, пока находился вне дома. Но, как это часто бывает с некоторыми породами людей, отличающихся от прочих губительным сочетанием лени с мечтательностью, Пьер не находил в себе сил сесть за философскую работу, проводя время в прокрастинации. К ночи совесть, до того терпевшая отговорки о том, что времени еще предостаточно, начнет одолевать его, и тогда он ряди приличия сядет за письменный стол или откроет книгу. Но в этот момент его лени на помощь придет сон, и со словами: «нельзя заниматься чем-то серьезным, находясь в плохом расположении духа» Пьер пойдет спать, надеясь, что завтра-то он обязательно сядет за работу. Засыпать он будет долго, ибо постоянно будет погружаться в мечтания. Один раз он даже решил не думать перед сном для укрощения бессонницы, однако через неделю с удивлением обнаружил, что без вечерних мыслей у него вовсе пропадает желание жить. «Как будто желание жить у тебя до этого было» - иногда замечал Пьер, поэтому лучше было бы использовать слово «сносность»: без вечерних грёз жизнь Пьера становилась несносной.

Лоренцо же бодро пошёл к бару, и через пятнадцать минут уже заходил в него. По обыкновению пятничного вечера в баре было много людей, танцующих под громко играющую музыку. Сэмми появился не сразу, но наш философ и без него влился в реку неудержимого веселья. Он танцевал, периодически закрывая глаза, чтобы придаться мгновению целиком, после чего он обязательно задевал кого-нибудь человека, и в легком страхе от социального контакта открывал глаза. Он не стремился к центру танцпола, танцевать умел плохо, но и в углу не стоял. Словом, никак не выделялся, так что Сэмми лишь с некоторым усилием отыскал его. Сэмми уже чутка выпил, потому сходу завязал с Лоренцо диалог.
- Давно тут?
- С полчаса.
- Познакомился уже с кем-нибудь?
- О нет, милый Сэмми, еще ни с кем.
— Это почему так, Лоре?
- Не представилось возможности, все танцуют, да и музыка громкая… – Неуверенно попытался оправдаться Лоренцо, однако Сэмми мигом это понял.
- Стесняешься?
- Стесняюсь...
- Ерунда! Сейчас исправим!
В этот момент был объявлен конкурс на знакомства вслепую. Десять парней и десять девушек должны были выйти на сцену, встать напротив друг друга и закрыть глаза. После этого организаторы передвигали людей из обоих шеренг в случайном порядке так, чтобы никто из участвующих не мог определить, кто стоит с ними в паре, а также завязывали им глаза. Потом пары должны были сблизиться и начать разговор. Спустя несколько минут участники должны были сказать, понравился ли им их партнер или нет. «Отказников» отводили в отдельное место, дабы они не узнали, кто был их парой, после чего все снимали повязки. Пары обнимались и уходили со сцены вместе. Сэмми, только услышав объявление, сразу схватил Лоренцо за руку и поволок на конкурс. Лоре, как решил называть его Сэмми в отместку за обращение «милый Сэмми», оказывал упорное сопротивление, но Сэмми не составило труда довести его. Они вместе поднялись на сцену, где уже выходили другие участники. Когда им завязали глаза, Лоренцо взял Сэмми за руку для «смелости», а Сэмми шепнул ему:
- что может быть самое страшное в таком конкурсе?
- Девушка будет некрасивой?
- Для тебя, Лоре, самым страшным будет, если девушка окажется сильнее тебя, что гарантировано с твоим телосложением!
Оба посмеялись. Время неудержимо шло, и конкурс – тоже. Их развели в разные стороны. Наконец, настала пора сходиться. Лоренцо услышал высокий, милый голосок.
- П… Привет…
- Привет
- Как тебя зовут?
- Лоренцо, а тебя?
- Лиза. Но ведь ты меня обманываешь?
- Почему?
- Я не верю, что тебя зовут Лоренцо, может как-то проще? Пьер?
- Я знаю одного Пьера, но, за исключением имени, он простоту не признает.
- Интересно. Это как?
- Если мы подружимся, я обязательно тебя с ним познакомлю, и ты сама всё поймешь.

Знакомство удалось. Они начали говорить на разные, обычные темы, и когда нужно было вынести свой вердикт, оба сказали «да». Они сняли повязки и увидели друг друга. Напротив тощего, как смерть, Лоренцо, чьи темные волосы аккуратно спускались до скул, создавая впечатление, будто он под сенью прекрасного, а очки, наоборот, привносили ему учёности, стояла светлая девушка, не худа, но и не полна, с голубыми глазами. Волосы её были в меру длинны, и, будучи распущены, слегка колыхались от летнего сквозняка. Конкурс закончился, и они спустились вниз. Лоренцо угостил Лизу коктейлем, и оба закружились в танце.
«Алкоголь даже не чувствуется! Люблю этот бар!» - крикнула Лиза Лоренцо, на что тот лишь улыбнулся.
- Когда мы погружаемся в удовольствие, нам кажется, во-первых, что не такое оно уж и удовольствие, и, во-вторых, оно никогда не закончится. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» - писал Гёте. Когда же мгновение неумолимо убежит, останется лишь воспоминание о нём, и лишь тогда мы его по-настоящему полюбим, восхитимся им, но уже будет слишком поздно, ибо момент упущен. Поэтому carpe diem , милая Лиза! – Лоренцо почувствовал такую радость от знакомства, что осмелился быть самим собой, и говорить всё, что ему приходит в голову. Лиза же быстро утомилась рассуждением Лоренцо, которое, впрочем, ввиду громкой музыки, до неё почти не доходило. Лиза отошла в туалет, где пересеклась со своими подругами , пришедшими с ней как ради эмоциональной поддержки, так и ради обыкновенной безопасности, и, вернувшись на танцпол, осталась с ними, в другом конце зала. Тем временем Лоренцо нашёл Сэмми. Сэмми, в свою очередь, познакомился с другой девушкой, третьей за этот день, но уже успел попрощаться с ней, ибо они друг другу не понравились.
- Как твоя? – начал Сэмми
- Отошла куда-то, но она обязательно вернётся, я не сомневаюсь!
- Наивный. Нужно искать другую.
- Зачем?
- Лоренцо, мне ли тебя учить мудрости? Даже если она вернётся, всё равно: две – лучше одной.

Но пока новых конкурсов не было, оставалось лишь танцевать и общаться. Конечно, теоретически оставалась возможность подойти к любой на одиноко стоящей на вид девушки и познакомиться, однако Лоренцо еще не был настолько смелым в первый день своей сверхсоциальной жизни. Лоренцо направился к барной стойке, чтобы взять себе очередной безалкогольный коктейль, которым, к слову, он и угостил Лизу, и стал ожидать свой заказ.
- О, еще один чудик! Пришёл в бар, а алкоголь не пьет! Ха-ха! — с нескрываемым удовольствием сказал бармен – посмотри, милый человек, рядом с тобой такой же сидит, всё молоко с клубникой и пьёт.
Рядом действительно сидел человек. Уже нельзя было назвать его юношей, но и «средних лет» он еще тоже не был. Словом, формулировка «молодой человек» оказалась самой удачной. Первое, что бросалось в глаза при его виде – грязные волосы и поношенный, хотя и еще элегантный костюм. Взглянув на лицо, Лоренцо увидел синяки под глазами, словно этот «молодой человек» не спал несколько ночей, а голову он подпирал рукой, вероятно, чтобы не уснуть тотчас же.
- Извините, - начал говорить слегка раздосадованный Лоренцо, - вы тоже противник алкоголя?
- Я? О нет, дело совсем не в этом. По молодости я много пил. Около одиннадцати лет назад я зашёл в этот бар, а очнулся уже дома ничего не помня.
- С тех пор вы перестали пить?
- Конечно нет! Это меня вовсе не остановило. С того случая мой алкоголизм продолжался около трёх лет. Сейчас же я просто не могу позволить себе пить, и я вовсе не беден. У меня практически нет свободного времени, и опохмеляться мне некогда.
-   Как вас зовут?
- Пауль. Вас?
- Лоренцо.
- Вы, получается, являетесь противником алкоголя, Лоренцо?
- Мне думается, что алкоголь подменяет собой суть вещей. Если я начну пить, даже в самых незначительных дозах (использую именно это слово специально, ибо алкоголь – такое же психотропное вещество, как и другие, к которым применяют слово «доза»), я быстро потеряю себя и свою суть. Я желаю, чтобы мое наслаждение было чистым, то есть лишённым алкоголя, чтобы жажда чего-нибудь, какой-нибудь вещи было моим, а потому истинным. Наоборот, начав пить, я потеряю эту чистоту, а после закономерно приду к выводу, что без алкоголя я уже не могу быть счастливым или, что является закономерным развитием зависимости, кроме алкоголя мне ничего в целом и не нужно. Напротив, сохраняя эту, как я выразился, «чистоту желания», я, во-первых, полностью могу его контролировать, во-вторых, оно остается разнообразным и не сводится к единому знаменателю.
- Ваша позиция интересна, но можно ли сказать, что нежелателен именно алкоголь, или дело (Пауль любил использовать слово «дело» и фразеологизмы, с ним связанные) в том, что нельзя сводить всё к одному знаменателю, хотя, сказать честно, нахожу вашу аналогию с математической дробью неудачной и предпочту использовать другую – зависеть от одного источника наслаждения?
- Зависеть от одного источника недопустимо, ибо в противном случае жизнь превратится в служение этому источнику.
- То есть алкоголь сам по себе не опасен, если не подменяет собой всё остальное? Если у меня есть другие сильные радости, например, любовь, работа разговоры с друзьями, то алкоголь можно пить?
- Я остаюсь при мнении, что алкоголь затмит собой всё остальное, какие бы сильными опоры не были, однако, я не желаю дискутировать об этом, ибо я не биолог.
- Я тоже не биолог, Лоренцо, и потому очень рад, что вы не сводите дискуссию в спор о биологическом вреде, тем более что у меня есть куда более сильное, на мой взгляд, замечание: а что плохого в том, чтобы жить ради одного источника, служить одному источнику? Ведь мы называем героями тех, кто отдает всего себя на службу общественному делу.
- Ах, Пауль, я этик, а не моралист. Вам, вероятно, разница между этикой и моралью неизвестна, ибо это лишь моё деление, но я вкратце поясню: этик есть эгоист, а моралист – альтруист. И поэтому я не могу назвать героями таких людей.
- Плохо ли служить одному? – настаивал Пауль – Откуда зло?
- Мы – люди, и мы имеем сложную структуру желания. Не удовлетворяя все наши желания, мы деградируем, а служа лишь одной цели, мы из сложного организма превращаемся в инструмент её достижения.
- Почему плоха деградация? Лоренцо, вы назвались аморалистом, а рассуждаете так, словно слово «деградация» должно меня убедить.
- Ведь наша сложность нам дана не просто так, значит, это зачем-то нужно.
- Кому нужно? Богу?
- Например, ему, или какому-нибудь высшему миру…
- Но, если убрать из рассуждений Бога, это останется злом?
- Убрав Бога, зло, как и добро, пропадёт вовсе, ибо добро и зло существуют лишь относительно Бога.
- Таким образом, Лоренцо, мы пришли к моральному релятивизму, а значит вы спокойно можете пить. Однако, несмотря на сделанные нами выводы, я всё-таки не выпью и капли спиртного.
Пауль хотел сказать еще что-то, но в его кармане зазвонил телефон, и он, не дождавшись своего напитка, выбежал из бара, напоследок, однако, успев сказать Лоренцо:
- приходите еще в этот бар, я частенько тут бываю!

Лоренцо призадумался и, уже приняв ту позу, в которой до него сидел Пауль, стал размышлять. Он не был верующим в традиционном понимании, он был философом. Он не признавал ни одного пророка, ни одной религии. Моральный релятивизм для него был истинной, ибо он придерживался этической концепции, а не моральной. Однако слова Пауля немного задели его, он стал колебаться. «что значит carpe diem, если не сиюминутное наслаждение? Apr;s moi, le d;luge!  Ах, я ведь умру с закатом солнца, когда лягу спать, ибо утренний я – уже совсем другой человек... С другой стороны, этическая концепция завещает нам жить рационально, чтобы первый день был основой для удовольствий дней последующих».


Вдруг кто-то положил на плечо Лоренцо руку. Он вздрогнул от неожиданности, испугав бармена, уже несущего его коктейль. В этот момент свет погас, дав волю и без того раскрепостившимся людям. Тем не менее бармен в спешке вручил Лоренцо напиток, после чего незнакомая рука спустилась ниже, ухватила Лоренцо за руку и резко дернула его, завлекая в вихрь танца. Пробиваясь через толпу, незнакомец уводил Лоренцо всё дальше, а Лоренцо, сильно потрясённый происходящим, и не пытался вырываться. Впрочем, попытка вырваться не увенчалась бы успехом, ибо Лоренцо был очень слаб. Наконец, людей стало меньше, и Лоренцо смог различить своего похитителя: это была Лиза. Лоренцо заметно повеселел. Лиза вывела его к небольшому свободному участку у окна, где, кроме них, находился также Сэмми с компанией девушек.

Пока Лоренцо беседовал с Паулем, рассуждая о философии алкоголя, Лиза пересеклась с Сэмми, сразу же узнав его по родинке над верхнем глазом. Задумчивая и тревожная, она анализировала всё происходящее, поэтому, в том числе, она помнила, что Лоренцо на сцену выходил не один. «С Лоренцо кто-то был, вероятно, друг. Если его найти, можно будет узнать о Лоренцо мнение “со стороны”». Впрочем, в голове Лизы это логическое рассуждение родилось практически неосознанно, за долю секунды, поэтому, встретив Сэмми, она незамедлительно с ним поздоровалась и начала разговор. Ей удалось сделать акцент диалога на атмосфере вокруг, на чудном вечере, на красивой музыке, так что разговор о Лоренцо, ради которого всё и затевалось, случился как бы «невзначай».
- Хороший вечер! Особенно приятно, когда его украшают такие умники, как Лоренцо.
- Да, я заметила, что он не то умен, не то просто нуден. Вам нравятся такие люди?
- Я нахожу в них своих домочадцев, которые, вместо важных дел, летают в облаках. Особенно отрадно, когда они достигают каких-нибудь успехов, словно дети, совравшие о том, что сделали уроки и за это получившие сладости, чувствующие себя теперь самозванцами и обманщиками.
- Да, я слышала, это вроде называется синдромом самозванца.
— Вот так и Лоренцо: хоть мы еще не пересекались с ним в достаточно интимной обстановке, и поэтому я не могу говорить наверняка, но, зная его натуру, он ощущает себя после удачного знакомства с тобой шулером, обхитрившем тебя в том, что произвёл на тебя впечатление.
- Как он тогда относится ко мне? Как к дуре, которую легко удалось нахлобучить, или как к экспонату, соизволившему не заметить его недостатки?
- Как к дуре, соизволившей не заметить его недостатки. Такие самозванцы очень боятся раскрытия обмана, и потому дорожат людьми, которые его не замечают. Интересно, что ты вполне искренне можешь его любить, Лиза, но Лоренцо всё равно будет при мнении, что это ложь. Им кажется, что они недостойны тех благ жизни, которыми пользуются, но и не отказываются от них самостоятельно, ибо их несет некая река времени... События последовательно сменяют друг друга, и вот очень скоро они выясняют, что выдернуть себя из её потока стоит слишком дорого.
- Я думаю, тут больше подходит сравнение с игрой, ибо плыть по течению реки – дело совсем уж пассивное, тогда как играть, даже поневоле, поневоле своей судьбы – активное действие… Хотя и ваша мысль мне весьма интересна
- Думаю, вы его полюбите, Лиза. Он забавный малый.

- А вот и наш умник – Сказал Сэмми – Ну, где был?
- Беседу вёл
- О чём?
- О вреде алкоголя.
Все громко посмеялись. Беседовать в баре о вреде алкоголя нашей компании показалось настолько смешным, что пару минут никто не был в состоянии унять смех. Смеялся и сам Лоренцо: по обыкновению, громче всех. Несмотря на это Лоренцо продолжал чувствовать себя странно и стеснённо перед своей возлюбленной. Мало кто бы назвал девушку, с которой познакомился так недавно, возлюбленной, однако Лоренцо был из такого меньшинства. Инициатива действия и разговора была полностью на стороне Сэмми и девушек.
- Лоренцо, я слышал, у тебя свободна квартира? Мы можем поехать к тебе?
- Кто – мы?
- Я, ты, Лиза и её подруги. И того – 6 человек.
Лоренцо не верил своему счастью: в его квартире будет ночевать 4 девушки! Никакая из самых смелых фантазий Пьера не могла вообразить такое, не говоря уже о фантазии Лоренцо, который фантазировал намного меньше. Но опасения подсказывали ему: чем больше он будет сопротивляться, тем больше будет напор и, соответственно, тем больше вероятность успеха. Иными словами, он решил «поломаться».
- Кроватей хватит лишь на 3 человека.
- В тесноте да не в обиде! Остальные ужмутся, расположатся на диване, на ковре. На ночёвках мы часто спали на коврах.
- Утром завтракать нечего.
- Приготовим! Нет продуктов – сходим в магазин.
- у меня домашние животные, вдруг у кого-то аллергия?
- Есть у кого-то аллергия на шерсть? – окликнул всех Сэмми.
Все отрицательно покачали головой.
- Родители будут против
- Бог мой, Лоренцо, когда тебя волновало их мнение?
«Действительно. Тут моя манипуляция становится слишком ясна. Думаю, я достаточно набил себе цену».
- Хорошо, можем переночевать у меня.

В это время Пьер уже засыпал в своей келье. Говоря о засыпающих детях, родители используют словосочетание «сладко засыпает». К Пьеру оно было применимо, однако, не в полной мере. Ложась в кровать, он начинал мечтать, думать о планах и о чём-нибудь важном. В тексте нам приходится разделять эти занятия, ибо нет такого слова, в полной мере передающего и объединяющего в себе эти понятия. В действительности же этот «дрём» часто представлял из себя единый поток мыслей. Он мечтал, представляя себя царём или, хотя бы, губернатором. Он говорил со своими друзьями о вещах, которые никак не сочетаются с высокой должностью. Параллельно он рассказывал им о философии, прыгая с темы на тему так быстро, что не всегда сам улавливал логическую нить. И чем больше засасывал его сон, тем сложнее ему приходилось. В конце концов Пьер ловил себя на созерцании некого образа, растворявшегося в ту же секунду, который совершенно точно не мог быть вызван осознанно, и понимал: я засыпаю. Такое самовосприятие, скрытое cogito, ergo sum  возвращало ему ясность мышления, и он мог продолжить свои мысли. В такие моменты действительно можно было сказать, что Пьер засыпает «сладко». Иногда, однако, он использовал заклятие Декарта и во время трезвости ума. Тогда он впадал в тоску. Бывало, он вспоминал строчки из Вийона:
- О чём ты думаешь?
- Как стану важным я.
- Тебе уж тридцать. Годы за спиной. Где юность?
- Да, права ты, как судья.
- Тебя гордыня душит.
- Чем? Петлёй?
«И я бы еще мог себе простить гордыню, если бы она была бы оправдана моим положением. Но я лишь мечтаю! Неспособный к действию, однако жаждущий его, я утешаюсь единственно там, где могу – у себя в голове!». В такие моменты уже нельзя было сказать, что Пьер «сладко засыпает».

- Дом твой похож на кладбище, а тебе, кажется, нравится, что, впрочем, понятно: такая полная, непосредственная жизнь, которую ты живёшь, слишком полна сама по себе, чтобы нуждаться в обстановке – Сказала Лиза по пришествии в квартиру Лоренцо.
- Откуда это?  - Спросил Лоренцо.
- Достоевский, «Идиот». Описание дома Рогожина.
Лоренцо метался в сомнении: с одной стороны, квартира его лишь немногим была грязным, а в целом выглядела очень даже неплохо, да и жизнь, которую он жил, совершенно нельзя было назвать полной и непосредственной. Иными словами, в этой цитате не было ничего правдивого. С другой стороны, стоит ли противоречить возлюбленной? Извечный вопрос, его мучавший, в котором Лоренцо мыслями склонялся к рациональному молчанию, а делом всегда говорил искреннее мнение. Оправдываясь перед самим собой в дальнейшем, он думал: «Разве я не могу высказать истинную мысль? Здравый человек никогда не должен противиться истине. Если же человек такой и не придерживается её, то лишь потому, что заблуждается».
- Неужели моя квартира настолько плоха?
- Ах, милый Лоренцо! Ведь люди часто говорят цитаты не для того, чтобы выразить мнение, а лишь для того, чтобы блеснуть умом. Вам ли не знать, милый Лоренцо!
- В себе я чувствую это желание, но считаю его ложным или, по крайней мере, своим личным недостатком.
- Оставьте, Лоренцо! Демонстрация силы своего разума – желание естественное и свойственное людям, ибо произрастает из стремления понравиться другим, которое, в свою очередь, как само является «вещью в себе», так и может вести к приобретению других благ.
Пока Лиза и Лоренцо вели диалог, компания уже расположилась в зале: девушки сели на диван, а Сэмми занял кресло. Общительный и наученный опытом, Сэмми уже завязал с подругами Лизы увлекательный для них диалог, который, впрочем, касался вещей «временных, изменчивых, туманных». Вернувшись, Лоренцо быстро заметил, что стоящая у дивана Лиза устала и вовсе не заинтересована в идущем разговоре. Он быстро сориентировался и скрытно пригласил её на балкон, где также стоял диван, но меньших размеров. Остальные, конечно, заметили их уход, однако виду не подали, решив дать влюблённым побыть наедине.

- Нет ничего прелестней, чем летние ночи! Не находите, милая Лиза? – Лоренцо решился назвать её «милой», ибо она уже назвала его так – Хоть наши ночи и не белые, но тем не менее они полны света большого города!
- Особенно хорош сон в летнюю ночь! Ах, как жаль, что мы не в древних Афинах! – Очевидно, что Лиза отсылала к комедии Шекспира, но на самом деле её не читала, и упомянула её лишь потому, что ей очень понравилась обложка этой книги, создававшая такую же атмосферу, какая царила сейчас на балконе.
- Не могу согласиться; я бесконечно влюблен в наш город.
- Да? И что хорошего мог найти юноша с такой тонкой душевной организацией в нашем промышленном городе?
- Любовь душой, а не глазами смотрит – Лоренцо решил показать, что он-то комедию читал. Впрочем, это было совершенно ни к чему.
- И всё-таки, образ Древней Греции пленяет. Ах, как беден наш язык! Как бы нам выразить слово «образность» в сказуемом? Я хотела сказать, что мне нравится образ летнего сна, но мне пришлось сказать, что сон «хорош». Как вы считаете, беден или нет наш язык?
- Если что-то нельзя выразить существующим словом, значит, это слово нужно ввести. Так часто делают философы.
- Неужели вы, интеллигент, согласитесь на заимствование, которое, не скрою, напрашивается само собой? – На самом деле, это заимствование было очевидно только для неё одной.
- Я, в первую очередь, философ, во вторую, логик, а в третью – интеллигент. Если ради логики нужно прибегнуть к заимствованию, я готов.
- Впрочем, нам и не понадобится заимствование, ибо нужный смысл может передать слово «атмосфера». Атмосфера – совокупность объектов и событий, определённым образом объединённых в единый, приятный образ.
- Да вы говорите как строгий логик, милая Лиза!
- Учусь у мастеров.
- Ах, вы мне льстите!
- Нисколько. Но это всё неважно. Ты любишь играть в настольные игры? – Лиза решилась перейти на «ты».
- В последнее время нахожу это достаточно приятным времяпрепровождением.
- В чём цель игры, Лоре? – Лиза решила расспросить Лоренцо об «игре в жизнь», которую она обсуждала с Сэмми.
- Цель игры – выиграть, если не выходить за её рамки. Но если смотреть на игру шире, то цель игры – играть.
- Хорошо… Очень хорошо. А можно ли мухлевать в игре?
- Если и в широком контексте стоит цель выиграть в данный конкретной ситуации, то конечно!
- Отлично…  Что чувствует игрок, обыгравший Бога?
- Хм… - Лоренцо призадумался – Он считает себя шарлатаном, которого вот-вот раскроют.
- Будешь ли ты продолжать верить в такого Бога?
- Вероятно, я бы стал верить еще сильнее, ибо я бы продолжал думать, что моя победа произошла лишь с его милости. Когда человек ощущает себя шарлатаном, ему ничего не остается, кроме того, как верить, что его обман не раскроется.
- Можно ли назвать судьбу Богом?
- Я бы не смог сказать так как строгий логик, но как философ в летнюю ночь… Конечно, да.
- Можно ли обыграть судьбу?
- Определённо, нет: любое действие и есть судьба.
- Не кажется ли тебе, что мы всю жизнь только и занимаемся тем, что играем с судьбой в какую-то смешную игру?
- Определённо! Только не могу сказать, что она «смешная». Хоть она и забавная, но весьма интересная.
- Неужели ты правда так считаешь? Жизнь для тебя – всего лишь «интересная игра»? Мне такой взгляд кажется детским. Только дети могут считать, что нет ничего серьёзного, и лишь повзрослев понимают, что жизнь полна проблем, и «смеяться» над нею времени не остается.
- О, как раз наоборот, милая Лиза! Это дети считают, что в жизни существуют важные вещи, ибо дети не способны взглянуть на себя со стороны, а точнее, они не способны посмотреть за пределы текущего момента, поэтому каждый из них кажется им важным, а всё остальное, напротив, значение теряет. Люди придают слишком большое значение моменту, не видя, что он – лишь звено в длинной цепи событий.
- Разве у нас есть что-то, кроме мгновения?
- Абсолютно правильный вопрос! Люди, не понимающие это, впадают в уныние, считают всё бессмысленным. Но, это поняв, начинаешь относиться к жизни именно как к игре, в которой один акт непременно сменится другим, но при этом следующий акт, как и, по праву, предыдущий, - лишь абстракция. Сэмми не видит следующий акт – и поэтому думает, что в жизни обязательно нужно победить. Пьер, мой знакомый, которого я упоминал, не понимает, что, несмотря на огромное количество актов, лишь один нам явлен в виде текущего мгновения, лишь один акт реален, и думает, что жизнь – это не более, чем шутка.
- Почему одно мгновение не может быть ценнее другого? Ведь день свадьбы, бессомненно, важнее, чем день обычный.
- Назовёшь ли ты сегодняшний день менее значимым, чем день свадьбы?
- Эм… Ну… Думаю, что да.
- Твоё колебание говорит всё за тебя! Удел человека – жить в явленном мгновении, жить исключительно им, и ничто не способно преодолеть его душевную тягу к этой мелочности. Но знанием, своим отношением к этому, человек, всё же, способен выйти за пределы одного акта.
- Звучит, словно человек лишь в мечтах способен покинуть реальность, что совершенно логично. Но к чему мечтать? Зачем мыслию мгновенье покидать?
- Чтобы жить счастливо! В минуты горя ты способен перенестись в другое время, осознать, что оно неважно и, таким образом, уменьшить боль. В радостный же миг ты и не вспомнишь об этом. По правде говоря, мне кажется, что в этом и заключается вся земная мудрость.
- Но зачем тогда жить, если знаешь, что всё можно обернуть в мелочь? Я никогда не поверю, что ты можешь жить без ответа на этот вопрос.
- Моя искренняя радость заключена не в удовольствии, не в прямолинейном гедонизме, а в осознании того, что я жив и могу продолжать жить. Разве я могу делать что-то кроме того, чтобы жить? О нет! А жить – и значит наслаждаться! Между тем отсутствие удовольствия и даже боль вовсе не лишают меня жизни, а лишь тормозят её. Таким образом, я всегда выигрываю, меняется лишь мера выигрыша.

На балкон вошел подвыпивший Сэмми, уже утомленный беседой с дамами. Тема была полностью исчерпана, и Сэмми, надеясь найти себе новое развлечение, отправился к Лизе и Лоренцо, решив, что времени побыть наедине уже предоставлено предостаточно.
- О чём ведут беседу великие умы? – Спросил Сэмми
- Скажи, Сэмми, - начала Лиза, - ты счастлив?
- Вполне.
- Вспомните, Сэмми, наш разговор в баре. Жизнь – это игра? И, если да, что это значит?
- Жизнь – это череда событий. Или вы имеете ввиду, что в последнее время всё стало немного фальшивым?
- О нет, я имею ввиду, можно ли относиться к жизни как к игре?
- В игре всегда есть цель, которую нужно достичь. Есть ли такая в нашей жизни? Те, у кого такая цель есть, наверное, и относятся к жизни как к игре.
- Сэмми затронул еще один аргумент в пользу моих слов: в жизни нет финальной цели, а потому цель заключена в процессе.
Сказав это, Лоренцо удалился под предлогом того, что замерз, и обещал вернуться, как только возьмет теплую одежду.
- Конечно, Лоренцо относится к жизни как к игре, ибо его это лишает страха разоблачения, ведь сводит жизнь к менее значимому предприятию.
- Возможно, Сэмми. Плохая игра в первом акте не мешает хорошей игре во втором.
Остальное время наедине с Сэмми Лиза провела в осмыслении диалога с Лоренцо. Сэмми же, несмотря на опьянение, сохранял прекрасное понимание ситуации и, поняв, что он тут не к месту, удалился. Лоренцо вернулся на балкон, вновь усевшись рядом с возлюбленной.
- Чувствуешь ли ты, - начала Лиза – что, если жизнь — это игра, а любое действие – покорность судьбе, ты – самозванец, которому вовсе не принадлежит то, чем он владеет?
- Разве актеру принадлежит одетый на него парик? Разве слова, заученные наизусть, - его слова? Актер лишь симулирует смысл, будем честны. Он передаёт содержание чужих идей, не своих.
- Театральная постановка имеет сюжет, и реплики, произносимые актерами, имеют автора. А чьи смыслы мы транслируем, играя жизнь? Ведь должен быть человек, который их создает и, соответственно, он сможет жизнь действительно проживать, а не играть.
- Совершенно неверно! Даже самый мудрый человек в вечерних беседах говорит мысли утренние или, по крайней мере, на них опирается, а это – разные люди, ибо они живут в разных временных эпохах! И импровизация не спасёт людей от превращения в актеров!
- Что же, всё, чем ты владеешь – не твоё?
- Получается, так. Нельзя потерять то, чем не владеешь, а потому нельзя и грустить из-за потерь.
- Я поражаюсь твоим словам. Ты надеешься заполучить как можно больше реквизита, декораций, ролей, при этом искренне никогда не считая их своими!
- Забери у меня всё, и я не изменюсь мгновенно, а значит, это всё – не моё. Моим является лишь моё я, самовосприятие. Всё остальное – реквизит.
Лизе нечего было ответить. Хотя позиция Лоренцо ей казалась немыслимой, его аргументы она не могла разоблачить. Наступило молчание.

Вдруг утренний ветерок ворвался на балкон, Лиза замёрзла.
- Лоренцо, могу и я укрыться твоим пледом?
Лоренцо, когда выходил за чем-то тёплым, решил, что теплая одежда уступает в простоте использования пледу, и с радостью поделился с Лизой, они сели в обнимку. Философский спор, требующий совершенного хладнокровия ума, закончился в теплых объятиях, а темнота неопределённости, всё это время не дававшая участникам дискуссии понять точку её завершения, исчезала под первыми лучами восходящего солнца. Шум беседы, ранее заглушавший сон, сменился утренней тишиной, и оба быстро уснули. Остальные также стремительно погрузились в сон: подруги Лизы – на диване, в страшном стеснении, а Сэмми – на ковре в зале. Действительно, молодость – слишком яркое время для забот, тем более для таких, как место для сна.

Когда наша компания уснула, а Апполон начал свой путь по небосводу, Пауль уже проснулся. Он спешил на первую работу – на склад, где смена началась в шесть утра. После четырех часов работы он ехал на вторую работу, загород – в зоопарк. Там он проводил экскурсии, рассказывая про животных, и занимался прочими мелкими делами. В шестнадцать часов Пауль покидал зоопарк и устремлялся в центр города, в офис, где работал еще несколько часов. В офисе он работал в государственном колл-центре. Он обзванивал граждан, собирая статистику общественного настроения. Темы из года в год оставались одинаковыми: отношение к действующей власти, к стоимости жилья, к стоимости жизни, и проч., и проч. Сам Пауль никогда не погружался в ответы, и, не задаваясь теми вопросами, которые он задавал гражданам, лишь сухо записывая сказанное. Наконец, и третья работа заканчивалась, и у Пауля появлялось свободное время. Иногда он тратил его на другие дела, но таких было немного. Он заходил в бар, где какое-то время сидел в уныние и возвращался домой. Лишь в воскресенье он не выходил на работу в колл-центре и возвращался пораньше, впрочем, в зимние вечера даже в пять уже темно. К счастью, сейчас было лето. Так, день за днём и неделя за неделей шёл уже девятый год.

Пьер тем временем обитал в других мирах. Для философа-идеалиста, а тем более для философа-солипсиста, сон – это другая жизнь. Такую «жизнь», имея ввиду под этим словом свою личность, окружающих людей и проч., он называл «нарративом жизни». Контекст существования, как бы даваемый a priori, а возможно, лишь воспринимаемый так, хотя на самом деле полученный a posteriori , можно сказать, и определяет само существование, ибо мы видим лишь то, что можем увидеть, а возможно, лишь то, что хотим видеть. Странности сновидений не вызывают в нас протест против происходящего, а спокойно встраиваются в линию повествования – в нарратив, поэтому в моменте нам они и не кажутся странными. Чем же тогда сон отличается от реальности? У Пьера был на это ответ – ничем. И, в очередной раз поймав себя на мысли о том, что только будильник виновен в его пробуждении, а не будь его, Он, Пьер, так и остался бы в другой жизни, он просыпался. Всё же реальность от сна отличалась, хоть и не в качественном отношении: в этой жизни он знал, что она бессмысленна, а во сне до этого додуматься еще не успел. Наступила суббота – можно было отдохнуть. Впрочем, Пьер не любил отдыхать, хоть и был весьма ленивым человеком.

В квартире Лоренцо первым проснулся Сэмми. Крепкий здоровьем, он легко переносил сбой режима сна и алкоголь. Несмотря на все попытки быть тихим, подруги Лизы также проснулись спустя пятнадцать минут. Возможно, сон опять взял бы верх над ними, если бы не излишняя скученность и неудобство их спального места. Впоследствии они находились в недоумении, не понимая, как вообще человек способен уснуть в таких условиях. Дольше всех спали влюблённые. Им повезло, что наступили выходные: в другой день шум спешащих прохожих и городская суета непременно разбудили бы их, но в субботу, укрытые от солнца под сенью березы, они не подвергались такому риску.

Сэмми, полночи проболтавший с подругами Лизы, предложил им устроить для влюблённых сюрприз: пока они спят, девушки приготовят завтрак, а Сэмми сходит за чем-нибудь романтическим в магазин. Девушки, недолго сопротивляясь, согласились. Довольный тем, что ему не надо готовить, Сэмми спешно собрался и отправился в путь, размышляя о «чем-то романтическом», что он должен купить. Однако самолюбование от распределения обязанностей слегка туманило ему разум: «Мне удалось заставить женщин готовить! А ведь там, на кухне, им и место». Подруги тем временем принялись за завтрак. 
- Вы не нашли странным, девочки, что Сэмми ушёл, оставив нас на кухне? – Сказала первая подруга, Ева
- И что? – Ответила вторая подруга, Розалина
- Во-первых, он уклоняется от работы, а во-вторых, уж не решил ли он поручить завтрак именно нам, потому что мы – женщины?
- Пусть отлынивает, он живёт по своим правилам, мы – по своим. Для него благо – ничего не делать, для нас – устроить сюрприз подруге, тем самым подарив впечатления.
- Допустим; но что насчет неуважения с его стороны?
- А не воспринимай себя в качестве женщины главным образом, дорогая. Воспринимай себя как «я», строй свою идентичность на чем-нибудь другом, и тогда ты и не будешь считать это оскорблением или неуважением. Разве, скажем, инженера могут оскорбить слова о чём-либо в другой плоскости? Меня нисколько не оскорбит, что я плоха в спорте, несмотря на то что я им занимаюсь: спорт – не главная сфера моей жизни.
- Легко ты отбрасываешь свою физиологию! Инженер сам выбрал свою специальность, а женщина свой пол – нет. И поэтому подобные вещи, всё-таки, оскорбительны: я ведь не выбирала!
- Я буду вести себя так, словно я человек, а не конкретно женщина, благо современное общество, во многом, это позволяет (в юридическом плане). А что обо мне подумают люди – безразлично.
- Общество тем не менее накладывает какие-то ограничения. Если компания друзей не возьмет тебя в поход, потому что ты «слабая»? – вмешалась в разговор третья подруга, Варвара
- Что же, я стараюсь не общаться с такими людьми. Я вижу в людях личность, а не пол. Пол я вижу, только если они в очках: он отражается у них на линзах – Ева решила свести спор к шутке и воспользоваться игрой слов. Все немного посмеялись, и беседа завершилась.

Первым проснулся Лоренцо. Любая попытка встать (ибо именно таким словом называют в наше время не просто пробуждение, уход от сна, но начало дня как времени, отведённого на решение дел, насущных вопросов или на увлечения, требующие тем не менее минимальной активности, ибо увлечения, деятельности не требующие совсем, и называться «увлечениями» права не имеют) привела бы к пробуждению Лизы, поэтому он терпеливо ждал, сильно скучая. Чтобы перебить скуку, он стал размышлять, обдумывая произошедшее. Обычно Лоренцо, как и Пьер, думал на прогулке, ибо легкая физическая нагрузка благоприятствует мысли, потому он пропускал через себя произошедшее вечером. Как это часто бывает в начале переваривания нового опыта, Лоренцо не понимал, как подступиться. Он всё блуждал разумом вокруг своих воспоминай, пока его взгляд, также бессмысленно скитаясь по окружающим объектам, не наткнулся на губы Лизы. Да, Лоренцо знал, что истинное удовольствие при поцелуе заключено не в губах. Да, Лоренцо понимал, что это удовольствие ему еще недоступно, ибо оно идёт изнутри, не только порождаясь сознанием, но и всецело от него завися. Тем не менее мысль поцеловать Лизу, таким образом разбудив её, не только не была отвергнута вышеперечисленными аргументами, но и продолжала произрастать. Чтобы отвлечься, Лоренцо стал рассматривать остальное лицо: нежные щёки, лежащие неподвижно светлые волосы, которые, конечно, запутались, но всё еще были прекрасны. Впав в некий приступ умиления, который вполне возможен в затуманившемся от сна рассудке, он начал поглаживать её по голове. Неизвестно, сколько бы продолжал Лоренцо любование, будучи не в силах решиться, но, в очередной раз отведя глаза от волос и посмотрев ей в глаза, он увидел, что там, где в прошлый раз находились лишь слегка подвижные веки, сияли два алмаза. Лиза проснулась, удивлённо смотря в ответ. Лоренцо сильно напугался, но виду не подал и, видимо находясь под влиянием тревоги, поцеловал Лизу. Она, также удивлённая, но всё-таки занимая положение, не требующее от неё актов воли, которые бы преодолели некий барьер сделать первый шаг, поддержала Лоренцо. Поцелуй длился недолго, но очень страстно, словно спичка, воспламеняемая лишь на миг и гаснущая также стремительно. Однако, в отличии от спички, поцелуй, всё же, не сжег их чувства, как бывает с молодыми влюблёнными, которые быстро пресыщаются и расстаются навсегда, но был прерван из-за неожиданности происходящего: Лоренцо быстро пришёл в себя и, перед тем как обдумывать произошедшее, инстинктивно оторвался от губ Лизы и посмотрел на неё. Она также смотрела ему в глаза, её зрачки заметно увеличились, отражая искреннюю радость юной души. Лиза же видела в неспособном ничего скрыть лице Лоренцо скорее легкий испуг, сочетаемый с восторгом и чувством, которое Сэмми сформулировал бы как «успешный обманщик». Никакое философское мнение не могло исправить это положение. Даже зная о взглядах Лоренцо, о его «игре в жизнь», Лиза всё равно видела эту эмоцию, эмоцию неуверенности. Наконец, Лоренцо прошептал:
- Я люблю тебя
- Я тебя тоже люблю
Если бы ситуация произошла вечером, длинной речи Лоренцо о чувствах было бы не избежать, однако утром, будучи в состоянии аффекта, он сказал лишь «я люблю тебя». Когда влюблённые наконец встали и вышли с балкона, остальные осыпали их лепестками роз и пригласили за стол. Люди, которых можно назвать собирательным словом «друзья» в данном контексте, не знали, что главные слова произнесены, формализация произошла, но увидев, что влюблённые ведут себя так, словно праздник любви, коим, без сомнения, было сие событие, слегка растерялись. Влюблённые, конечно, удивились, но решили сыграть роль, вместо того чтобы смущаться и упрекать словами «а почему вы так решили?», которые, конечно, возникли в голове у обоих. Роль эта напрашивалась сама собой, тем более что они играли свершившуюся реальность. Все поели и вновь отправились гулять.

Пьер не смог взять себя за голову. Он отдых презирал и всё время ему предавался. Проснувшись утром, он сказал себе: «поем и сяду работать». После завтрака он сказал себе: «Отдохну после еды, приду в себя, и тогда буду работать». Потом ему пришла идея выйти на улицу, развеяться. «В конце концов, мне будет тяжело заниматься философией, не погуляв. А во время прогулки мне придут новые мысли, я продумаю первую главу трактата и, вернувшись с набережной, обязательно сяду работать». Стоит ли говорить, что грёзы, которыми мы называем мало исполнимые события в далёком будущем, или события, конечно, возможные потенциально, но на практике вряд ли осуществимые, ведь иногда мы мечтаем о моментах, которые могут актуализироваться, или, говоря проще, произойти, только за счёт невероятной удачи, стечениям обстоятельств, не дали Пьеру поразмышлять над трактатом? Как часто мы хотим встретить того самого человека, ту самую любовь, согласную с нами во всём, притом (вот совпадение!) именно сегодня, а может, если фортуна всё же не будет так благосклонна нам, завтра, но на эту уступку мы идём с лёгким протестом. Человек, как существо обидчивое, должен был бы уже проклясть свои мечты, ибо «ту самую» мы не встретим ни сегодня, ни завтра, ни через пять лет и, прожив немало лет, решим, что родились цельными, а может и вовсе забудем, что живём. Но, вопреки великому дару человека – памяти и возможности её осмыслять – человек забывает то, что он д;лал вчера, (а дело обычно стоит выше в иерархии важности) не говоря о том, что он думал. Какой талант дан человеку, и как бездарно он его теряет. Да, Пьер на прогулке замечтался. Даже способный к построению сложных сюжетов в своей памяти, он относился к грёзам лишь с лёгким презрением, и каждый раз, ловя себя в мечтах, прощал себе это, не предпринимая никаких мер. Но у его грёз была и обратная сторона: спустя время они сводились к философии, к моменту, где он, Пьер, рассказывает свои философские взгляды кому бы то ни было: девушке, с которой знаком второй день; президенту, которому он должен отчитаться о проделанной работе в своём министерстве; сыну, которому недавно исполнилось пять лет. Список таких слушателей был самым разнообразным. Это имело бы успех, если бы он вёл беседу с ними о следующей главе трактата, но – увы! – Пьер начинал с самого начала и за час доходил до самого конца, что, естественно, означает, что он затрагивал лишь «самые верха». А размышляя так поверхностно, книгу не напишешь. Именно в таком состоянии духа, в диапазоне между реальностью и сном, с опущенными глазами и обычной для него, но неестественной быстрой походкой для общества в целом, Пьер наткнулся на компанию Лоренцо.

- Вы вновь со мной, туманные виденья,
Когда-то в юности мелькнувшие давно  – Произнес Лоренцо с ноткой постиронии, смотря на Пьера.
- И вам salutant!  – сказал Пьер, рассчитывая произвести впечатление латинским приветствием – Вы, как я понимаю, с того момента и не расставались? (Очевидно, что Пьер имел ввиду Сэмми и Лоренцо, ибо остальных он не знал).
- Совершенно верно! Ассерторическое  утверждение!  - Лоренцо вновь решил блеснуть умом – Кстати, эта девушка теперь моя amante  (Лоренцо указал на Лизу). Знакомьтесь, Лиза, это тот самый Пьер, о котором я вам рассказывал.
- Вам хорошо! Вы можете забыться, мой друг, в общении с друзьями, в объятиях девушки. Жаль, что я так не могу! Мне надо работать над трактатом, да и знающий всё не желает уже ничего! – наигранно-тяжело воскликнул Пьер. Обычно такие слова являются манипуляцией, которые, во-первых, оправдывают страдания говорящего, а во-вторых, ставят его на ступень выше, но в диалогах с Лоренцо Пьер говорил не столько с вышеперечисленными намерениями, сколько в качестве шутки, высмеивающей саму эту фразу. В этом и состоит современный юмор: именование белым черное, теплым холодное, а большое маленьким создает то самое противоречие, которое, после обработки мозгом, и выливается в смех. Кроме того, такие конструкции высмеивают иллюзию объективного мира; шутя так, ты производишь впечатление, что мир существует лишь в единственном числе, как одна штука, в качестве единого феномена восприятия, которое мы часто называем моментом, а прочие различия, которые, порой, нам кажутся фундаментальными, есть не более, чем симуляция смысла; называя высокое низким, мы утверждаем лишь, что наш разум, ради своих целей систематизации мира, породил деление на «высокое» и «низкое». Отринув дихотомию «высокий-низкий» относительно созерцаемого нами дерева, мы потеряем часть образа лишь в его непосредственном содержании, заменив одну систематизацию дерева (высокий-низкий) на другую, например, «могучее-слабое», тогда как качественная составляющая образа не изменится вовсе (только если слово «высокий» в нашем сознании не связана сложными связями ассоциаций с другими образами), а мир всё равно будет является исключительно явлением всего сущего нашему субъекту. Между тем существуют и другие случаи, когда высмеивание самой систематизации не так очевидно. Например, называя молодую девушку бабкой, можно натолкнуться на искренность со стороны другого человека, который, упустив на мгновение нарратив постиронии, воспримет это как шутку над ним, над своим недостатком, а не над делением «молодой-старый».  Впрочем, Пьер, произнося шутку, всё же был уверен в своей неспособности к счастью из-за «тяжелого ума». Именно такую квантовую запутанность отношения к чему-либо и описывает слово «постирония»: вновь смеясь над симулякром смыслов, мы, тем не менее, не можем быть уверены, что наш собеседник действительно шутит, действительно высмеивая иллюзорность всякого деления, а не констатируя своё истинное мнение или же своё желание. Это неведение порождает еще больший смех. Так и образуется юмор нашей эпохи, бессмысленно-веселой, однако совершенно не депрессивной или беззаботной.
- И всё же, бывает ли минута счастья в вашем мраке истинного знания?
- Вы знаете, мой друг… Бывает. Когда я работаю, я забываю, что мир бессмысленный. Я погружаюсь в размышления, в построения, и тоска на время отпускает меня.
- Ты сказал «в построения»? То есть дело необязательно должно касаться исключительно строгой философии?
- О нет! Даже в юридической фирме, расставляя запятые, я чувствую себя хорошо. Важно, однако, чтобы это был труд интеллектуальный… Физический же труд, конечно, также даёт на время забыться, но после него остается неприятный осадок, будто ничего полезного сделано не было, а силы потрачены впустую.
- Хорошо… А если дело будет обосновано интеллектуально? Например, нужно выспаться для того, чтобы хорошенько, в здравом уме поработать над трактатом. Стоит ли оно того? Или, не давая вам возможность возразить, что во сне не работает и ум, а потому он не может скучать, приведу другой пример: перед работой над трактатом желательно бы поесть, чтобы голод не отвлекал от строгой логики, ведь так?
- Соглашусь
- А дело, обоснованное разумом, но всё-таки к нему не относящееся, имеет право на существование?
- Мысль твоя блуждает в тумане
- Начнём подниматься по логической лестнице с самого начала. Что такое смысл?
- То, чего нет
- Смысл в качестве формы, абстрактного термина, не переложенного на конкретное содержание
- Смысл – это функция, которую меньший объект исполняет в большей системе. Скажем, колесо имеет смысл лишь в контексте автомобиля.
- Отлично! Что тогда нужно, чтобы найти смысл жизни?
- Жизнь бессмысленна a priori. Не продолжай этот диалог
- Ты рассуждаешь, Пьер, как скептик, что, конечно, часто очень похвально, но не всегда: отрицание без причины – такой же догматизм. Рассуждай как критик, дорогой друг!
- Ах, как же ты мне надоел! Хорошо; чтобы понять смысл жизни, нужно превратить всю нашу жизнь в функцию, которая работает на благо большей системы. Проблема в том, что наш мир – это и так самая большая из возможных систем
- Да? А как же тогда появился наш мир? Ведь у всего должна быть причина
- Опять космологический аргумент … Давай, как философы, поговорим о форме, а не о содержании веры. Зачем люди начинают верить? Из-за моральной слабости. Они боятся жить одни в этом мире, боятся брать на себя ответственность и быть свободными людьми. Им не хватает храбрости принять бессмысленность существования, и потому они ищут великой цели ради того, чтобы положить на неё себя и свою жизнь, ибо без поклонения этой цели они чувствуют себя ничтожными и, по праву, таковыми и являются. Их жизнь действительно была бы сносна лишь в том случае, если бы они были лишь функцией всемирного, божественного процесса. Как ребёнок надеется, что родители всё решат, что они всё знают, так и верующий считает, что есть всезнающий и всеблагой Бог. Мы с тобой, Лоренцо, не такие. Мы многого стоим и без Бога.
- Чтобы чего-то стоить, нужна мера. Относительно чего мы «много стоим»? Относительно других людей? Вначале докажи, что они, другие люди, существуют; относительно Бытия? Я – и есть Бытие. По крайней мере, покинуть свой феноменологический пузырь, свою логику невозможно, потому утверждать, что за его пределами есть реальность – вера; отрицание же мира за пределами своего восприятия имеет более приоритетный статус, чем его утверждение, ибо для его существования должны быть аподиктические  причины, которых мы не наблюдаем. Получается, что либо есть Бог, либо и ты такой же ноль, как и другие. Мой дорогой друг, ваш тезис похож именно на веру, на бездоказательное клеймо. Когда я говорю: «мысли критически», я имею ввиду, что д;лжно подбирать аргументы за и против, а не уходить от разговора под предлогом предрассудка, которым, несомненно, твоя неприязнь к Богу и является. Каждая тема заслуживает разговора, каждая проблема заслуживает решения.
- Допустим. Тогда что же такое «Бог»? В рамках какого определения мы будем его обсуждать?
- Вначале давай заменим слово «Бог» на другое, чтобы вложить в термин именно тот смысл, который мы хотим, не притягивая огромное количество смыслов, нам чуждых. Предлагаю слово «эфир». Алхимию и античную натурфилософию мы знаем достаточно плохо, чтобы не знать об эфире ничего и, соответственно, предрассудки нам не помешают. Итак: эфир – это непознаваемая часть Мироздания. Тогда Бытие – познаваемая его часть. Всё в нашем мире имеет причину, соответственно, и Бытие должно иметь причину. Так как само из себя Бытие возникнуть не могло, ибо это нарушает закон причинности, Бытие имеет внешнюю относительно себя причину. Но ничего за пределами Бытия мы не видим. Следовательно, причина Бытия нам непознаваемое, следовательно, Бытие создано эфиром.
- А что создало эфир?
- Эфир непознаваем. Это значит, что в нём работают другие законы логики, следовательно, закон причинности не обязан там соблюдаться. Проще говоря, эфир обладает механизмом самозарождения, который мы не способны даже помыслить. Вообще мы и права-то об эфире не имеем говорить, ибо все наши рассуждения о нём – не более чем модель, переложенная на наши реалии. Тем не менее, эфир аподиктически необходим, ибо без него невозможно объяснить возникновения Бытия.
- Хорошо, продолжай
- Но загадкой остаётся не только появления Бытия, но и природа правил, по которым оно работает. Например, почему работает закон причинности? Откуда взялись категории разума, о которых пишет Кант? Получается, что эти правила также созданы эфиром. Другого ответа, который выдерживал бы хоть малейшую критику, к сожалению, не существует. Конечно, всегда можно сказать «не всё дано нам знать!» и не говорить об этом, но разве это решение? Отказ от диалога ввиду предрассудка – удел не просто догматики, но совершенной дикости. Далее: что есть самый маленький объект? Бит информации, ибо разделить бит наша логика не в состоянии, тогда как дробление материи всё дальше и дальше не имеет теоретических пределов (мы ведь не постулируем существование материи, ибо она вполне необязательна для Бытия). Но на чём записаны сами биты? По тому же закону причинности, должен быть носитель меньший бита, однако нам он непознаваем. Следовательно, информация записана в эфире. И наконец: что предает движение миру? Кто исполняет созданные правила? Эфир. И того – четыре аргумента в пользу эфира: космологический, от наименьшего объекта, от создателя правил, от движения. 
- Предположим, что так. Но что это даёт в нашем познании смысла жизни? Эфир ведь непознаваем, как ты сказал.
- Пусть; но, посмотрев на всё Бытие, мы можем понять его цель. Если что-то необходимо обречено на некое действие по своей форме, по своей сути, является ли это его предназначением?
- Безусловно.
- А разве Бытие не обречено быть?
- Обречено.
- Таким образом, предназначения Бытия – быть. В этом и состоит его цель, а твой смысл жизни как субъекта, который как раз-таки и осуществляет Бытие, актуализирует мир – жить.
- Пока не нахожу в твоих размышлениях противоречия. Но к этике-то как нам прийти? Ведь мы не можем не жить. Всё-таки для этики необходимы поступки, которые являются хорошими. Нельзя делать всё что угодно и быть хорошим, ибо это вступает в конфликт с самой сутью этики: ведь нам она нужна для того, чтобы понимать, как жить, куда двигаться. А поощрение любого движения в данном контексте есть абсурд.
- Бытие – термин, описывающий вечность. Однако Бытие всегда явлено в моменте. А момент тоже обречен быть. Следовательно, цель жизни здесь и сейчас – сохранять момент, а точнее, ту структуру Бытия, который этот момент породил. Ведь Бытие тоже способно меняться. Проще говоря, цель жизни – жизнь, наполнение ею.
- Что значит «наполнение жизнью»?
- Ты это почувствуешь! В ходе отбора тех самых структур выжили те, что поощряют полезное дело. Иными словами – полезно то, что тебе нравится. Но тут вступает в игру еще одно умозаключение: день сегодня должен творить два дня завтра! Сегодня – отправная точка для будущего счастья! А философским языком это звучит как «жить необходимо рационально, расходуя силы лишь на длительные удовольствия».
- Я ничего не хочу.
- Сомневаюсь в этом. Больше поверю в то, что ты прячешь свои желания от самого себя, считая их постыдными или недостойными такого великого философа, как ты. Сними барьеры, и ты не заметишь, как жизнь преобразуется. Пойдём с нами, и я покажу тебе жизнь!

Пьер продолжил путь с компанией Лоренцо. Впрочем, он держался довольно обособлено от них, практически не участвуя в идущих разговорах. Небо было чистым, и июльское солнце согревала всех, кто решал выйти на улицу в столь теплый час. Пьер выбрал идти с самого краю набережной, поближе к реке. Летний бриз, способный формироваться также и на больших реках, обдувал его прохладным воздухом. Казалось, что, пока все веселятся, утопают в празднике жизни, он, Пьер, вновь замерзает под беспощадными ветрами реальности. А волосы его, как и пару дней ранее, развивались на легком ветре. «Да, из живого у меня остались только волосы, и то по воле природы!» Пьер опять стал скучать, и это было заметно по его гуляющему по реке взгляду. В действительности же он осмыслял слова, произнесенные Лоренцо. Наконец, он решил дать шанс словам Лоренцо, звучавшие довольно убедительно. «А ведь правда – я хочу жизни, полной эмоций и впечатлений. С другой стороны, моя душа полна презрением к такому стилю жизни. С этого противоречия и начинается моё горе».
- Я смотрю, мой друг, - начал Лоренцо, что, несмотря на мои воодушевляющие речи, полные, к тому же, истиной, ты всё равно скучаешь. Возможно, что скука в твоей душе настолько огромна, что тебе для удовлетворения её нужно намного больше людей, чем нас. Быть может, Пьер, ты найдешь счастье там же, где и я – в шумной компании? Пошли-ка в бар!
Солнце уж стало заходить, слепя глаза прохожим.
- Видишь, Пьер, этот закат? Пусть он станет закатом твоей тоски!
Дойти до бара не составило труда. По дороге Пьер также заявил, что пить не будет, ибо философу пить не подобает. Лоренцо и Розалина в том его поддержали. Лоренцо и сам был противником алкоголя, а Розалина заявила, что философ не должен портить себя «градусом».
В баре уже шла вечеринка. Музыка громко играла. Потихоньку компания растворилась на танцполе, и Пьер, казалось, вливался в эту культуру, культуру тусовок. Спустя полчаса к нему подошла Розалина.
- Привет, ты же Пьер?
- Привет, да, ты права. А с кем имею дело?
- Я – Розалина, подруга Лизы. Мы гуляли вместе. Ты меня не узнаёшь?
- Я ведь так и не узнал ваших имён – неловко сказал Пьер – Да и, к тому же, недостаточно их запомнил, чтобы узнать тебя в этом полумраке.
- Теперь мы знакомы, Пьер. Чем ты занимаешься обычно в свободное время?
- Я занимаюсь философией. Пытаюсь мир понять.
- Как интересно! Скажи что-нибудь на «философском»
- Мир есть феноменологический горизонт.
- Сложно. Может, потанцуем?
- Но я совершенно не умею танцевать.
- Для того, чтобы танцевать, вовсе не надо уметь танцевать! Идем же!
- Изволь. Чтобы чем-то заниматься, нужно вначале научиться этому. Такова логика.
- Не будь таким душным! Вперёд!
Пьер попытался что-то возразить, но Розалина схватила его за руку и начала кружить его. Пьер очень быстро втянулся, и они целиком погрузились в танец. Они танцевали до самого рассвета, несмотря на усталость и боль. Казалось, ничего не может напомнить о существовании иной реальности, о существовании идей более сложных, чем идея следующего движения; казалось, весь мир сейчас слился в этом едином порыве коллективизма, только вместо идей всеобщего счастья все преследовали идею счастья личного и сиюминутного, гедонизма мгновения, не формулируя, конечно, это в таких терминах. И мы не можем их винить – им было не до этого! Где-то рядом, на одном танцполе, танцевал и Лоренцо с Лизой, и Сэмми с остальными. Лоренцо ощущал, как Абсолютное Я  захватывало его, пронизывало насквозь и наполняло его жизнью, а её – смыслом. «Да, весь цикл мира сейчас сводится на мне, и сейчас я ощущаю это как никогда ясно!» - Думал про себя Лоренцо. Пьер же, наоборот, ловил себя на мысли о чистой феноменологии всего происходящего, особенно когда свет начинал моргать под бит музыки. Проще говоря, Лоренцо чувствовал вокруг живой мир, наполненный движением и огнём человеческих сердец, а Пьер – мир мертвый, состоящий лишь из теней. Так могло бы продолжаться, вероятно, вечно, если бы мир не требовал топлива для поддержания пожара: иными словами, все устали. С рассветом, когда даже трезвый Пьер еле держался на ногах, все разошлись по своим домам.


Часть II

На неделю мир, тот замкнутый мирок двух друзей, который жил, хотя, лучше бы было сказать «существовал» по правилам онтологической  элитарности его представителей, а другие никогда не принимались как полноправные граждане, невзирая ни на какие внешние проявления: что для Пьера, что для Лоренцо «другие» всегда были куклами, управляемыми их собственным сознанием. Взаимопонимание, чтобы оно стало возможным между двумя солипсистами, строилось на мысли, которую, впрочем, никто из них никогда не проговаривал явно, но всегда смутно имел ввиду: «Да, ты создан моим сознанием, но ведь и остальной мир им создан. А сознание, Абсолютное Я творит его по некоторым правилам. Тогда получается, что моё сознание создало тебя, такого умного и мудрого, чтобы я мог проверять свои идеи и получать на них критику». На этом и держалась их дружба. Нетрудно простроить логику далее, чтобы понять: для наделения полноценными правами в их мирке нужно было показать обоим, что твоя проекция может послужить не только их «людским интересам», но и интересам духовным, а твои слова способны вступить в вечную дискуссию о вечном Бытие; на неделю этот мир, казалось, замер; замер, словно сжатая пружина, в ожидании дальнейших событий: с началом выходных огонь должен был вновь вернуться в сердца.

Пьер вернулся к работе в юридической фирме. Он вновь терялся в обилии расставляемых им запятых, используемых языковых конструкциях и логических смыслов. Яркие выходные и появление любовницы (как он считал), казалось, должно было негативно сказаться на его философских изысканиях, ибо, как, по крайней мере, считают некоторые люди, начинают заниматься философией из-за неудовольствия от жизни. Но способно ли людское счастье остановить локомотив стремления к истине? Сейчас Пьера интересовала философия скорее как закрепление результата, а не как попытка оправдать свою слабость. Пьер, переварив слова Лоренцо, пришёл к выводу, который, к слову, достаточно очевиден: если удастся опровергнуть этическую теорию Лоренцо, все достижения, какие бы он не достиг, ничего не будут стоить. Счастье существует, покуда его смысл понятен; в обществе же, где мир a priori считается бессмысленным, счастье тоже существовать не может. А жизнь Пьера и вправду стала более счастливой: конечно, он всё равно шёл на работу сонный и, по этой причине, раздражённый, но обратно он возвращался не зевая, а припеваючи, радостный и всему открытый. Иногда он даже срывался со своей и без того быстрой ходьбы на бег, чтобы только почувствовать жизнь в своих жилах. Несколько раз за рабочую неделю Пьер после работы шёл гулять, наслаждаться теплым летним солнцем и остальными атрибутами игры в жизнь: открытые кафе, зазывающие народ своим старинным антуражем и неоновыми вывесками; уличные музыканты, которые в наше время уже совсем являются не «сбродом», как то было в средневековье, но людьми творческими, знающими своё дело и приносящими своей музыкой еще больше жизни в июльский вечер. Во многом, именно музыка в центре города и задаёт его ритм: она звучит из каждого кафе и на каждом сквере, а порой – и из динамиков на фонарных столбах. Пьер, проходя мимо музыкантов, ловил себя на мысли, что музыканты, причём именно уличные, есть кульминация игры в жизнь в такие вечера. Наконец, толпы зевак, стремящихся во все стороны и во все места, которые только существуют в городе, от сомнительных клубов до поэтических вечеров, завершали создание атмосферы единого образа июльского вечера. Действительно, для кого были бы открыты кафе, для кого бы играли музыканты, если бы не для людей? Иногда Пьер пытался осмыслить прохожих и предположить, куда они идут, но очень быстро он приходил к выводу, что, будь всё по-настоящему, столько людей быть не может. Пьер, как и мы все, когда пытаемся осмыслить то же, забывал, что люди могут ходить не только в те места, которые нам знакомы.

Ни с кем из друзей Пьер за это время не виделся: Сэмми с одной из своих подруг уехал «на озёра», как называли то направление движения жители нашего города, название которого мы умышленно не называем и не даём ему никаких несерьёзных имён, например, «город N» или «город …». Нет, город мы называем Городом – центром жизни, главной сценой комедии. В том же юго-западном направлении располагалось еще одно туристическое место: «море». В действительности же «морем» называли водохранилище, простирающиеся на несколько сотен километров в длину и на двадцать километров в ширину, со скалистыми берегами и обширными степями вокруг. Сэмми должен был заехать и туда. Лоренцо же оставался в городе, но, также как и Пьер, работал. Лоренцо работал в министерстве культуры. Он занимался мероприятиями, которые имеют разовый или крайне редкий характер. В его сферу деятельности входили различные «слёты» молодёжных организаций, фестивали, организация празднеств на день города, новый год и прочие праздники. На них Лоренцо был администратором, аниматором, ведущим. Иногда его оставляли на локациях праздника, где он также развлекал народ. На этой неделе как раз проводился фестиваль для несовершеннолетних работников, официально трудоустроенных в государственных структурах. Чаще всего, они занимались уборкой мусора и высадкой деревьев. В общем, Пьер остался один на один со своей новой жизнью. Он пару раз виделся с Розалиной, однако дальше прогулок их отношения не продвинулись.

Но настала пятница. Сэмми вернулся, Лоренцо провёл последнее мероприятие, Лиза, Розалина и остальные подруги также освободились, и вся компания направилась в бар. Среди прочих развлечений, ожидавших их там и уже описанных выше, друзьям повезло встретить уставшего Пауля, сидящего близ барной стойки. Лоренцо, хотя и не хотел изменять веселью в угоду разговору, всё-таки подошёл к Паулю. Заинтересованный в победе в споре, касающегося морального релятивизма, Лоренцо решил отправить Пьера к Паулю как своего последователя, чтобы тот без труда переубедил Пауля, ведь в верности своей позиции и умственных способностях Пьера Лоренцо не сомневался. Спустя пару минут беседы Лоренцо ротировался обратно на танцпол, к Лизе, под предлогом того, что его ждут. Пьер остался с Паулем наедине, но лишь в духовном смысле, а не в физическом: несмотря на то что вокруг было много народа, никто бы не стал участвовать в их диалоге.
- Ваш друг мне в прошлый раз говорил про моральный релятивизм. Вы, раз являетесь его товарищем, разделяете его мнение, как я полагаю. Не хотите поговорить об этом? Я, если честно, всю неделю ждал продолжения дискуссии – уж больно хочется поговорить с кем-нибудь о серьёзных вещах! – Пауль сказал в настолько возвышенном тоне, что Пьер уже не имел права отказать, как минимум, в удовольствии себе провести «учёный спор».
- Вам следует вначале прояснить контекст дискуссии и аргументы сторон.
- О, конечно! – начал Пауль – Изначально разговор шёл о вреде алкоголя: Лоренцо утверждал, что алкоголизм является злом. Я же возражал, что зло существует лишь там, где есть Бог. Раз Бога нет – всё дозволено.
- Какие аргументы приводил Лоренцо?
- Он упирал на то, что алкоголь может заменить ему остальной мир, стать для него необходимым атрибутом счастья, а в худшем случае – и единственным его источником, а это, по его мнению, плохо – поэтому он не пьёт вовсе. Моё же возражение: «что плохого, если алкоголь станет единственным источником счастья? Без Бога нет ни добра, ни зла, и поэтому источниками счастья может быть всё что угодно».
- С точки зрения чего мы судим, уважаемый Пауль?
- Очевидно, со своей, ибо нельзя судить с чужой. Но не всё ли равно?
- Не равно. Наша точка зрения относится к «я» как к «началу»? Я имею ввиду, воспринимаем ли мы свою точку зрения как истинную и единственно возможную или же лишь как одну из многих?
- Сколько людей – столько и мнений.
- Вы, как я вижу, прожжены постмодерном до мозга костей.
- Как и любой человек в наше время!
- Но согласитесь ли вы, что постмодерн – всё-таки эпоха разрушения, нежели строительства?
- Да, это так.
- Не приходила ли вам в голову мысль, что разрушить старое нужно затем, чтобы построить новое?
- Наивность. В действительности новую идеологию не построить. Мы, взрослые люди, уже не поверим в бред общественного долга.
- Почему же сразу идеологию? Как насчёт индивидуальной этики?
- На чём? Для этики нужен Бог. А от него мы отказались еще двести лет назад.
- Мы его докажем.
- Абсурд.
- Дорогой Пауль, давайте, ради эксперимента, или, если хотите, в рамках постмодернистской игры смыслов, возьмём себе как аксиому следующее: Бога можно переформулировать так, чтобы от него даже прежнего имени не осталось. Конечно, не догматически, но мы попробуем построить что-нибудь. Вы согласны?
- Только ради эксперимента.
Тут Пьер рассказал философию эфира. После того, как Пьер, наконец, умолк, Пауль сказал:
- Ух и крюк в мире идей мы сделали! Напоминаю вам, что изначальной темой был вред алкоголя.
- Да, теперь к нему. Обозначим проблематику в более общей форме: «допустимо ли, чтобы источник счастья был один». Как вам?
Пауль призадумался. С одной стороны, дело действительно было в этом. С другой стороны, такая формулировка затрагивала в душе Пауля что-то глубокое. Но Пауль всё же набрался смелости защищать истинность этого тезиса до конца и сказал:
- Допустим.
- На самом деле, всё укладывается в одно слово: «диверсификация». Ведь вы не будете покупать акции лишь одной компании?
- Не буду
- Также и с счастьем! Если счастье будет лишь одно – ты станешь зависимым от него.
- Предположим, но это верно лишь для зависимости от чего-то нестабильного, например, от своего супруга (вы же не оспорите, милый Пьер, что люди непредсказуемы?). Но если дело касается какой-нибудь мечты или того же алкоголя? Бутылка ведь не бросит тебя в случайный момент?
-  Однотипный опыт надоедает. Жизнь человека, счастливого лишь от новой дозы, быстро скатывается в однообразную рутину. Так чёрт не стал бы жить!  И спустя время это всё приводит к тому, что алкоголь уже не приносит счастье, но найти другой возможным не представляется. Это цугцванг .
- По правде, раньше я много спорил о вреде алкоголя (ибо таков век), но такие аргументы слышу впервые. Мне нравиться, что вы апеллируете не к абстрактному биологическому «это вредно для здоровья». Но я упоминал про мечты… Вы знаете, для меня это больная тема – Пауль, восхищённый «новым подходом», решил поговорить о более личном – Я уже несколько лет работаю как проклятый. И всё ради мечты – мечты о богатстве. Я хочу заработать столько денег, чтобы их можно было вложить в различные активы и получать пассивный доход, не работая. Но порой меня мучают сомнения, например, «живём один раз», «счастье не в деньгах» и прочее. Что вы скажете, мой мудрый друг?
- Что же, о мечтах я такого же мнения, как и об остальном: для счастья необходима диверсификация. Проведём мысленный эксперимент: у вас оказывается бесконечное количество денег. Чем вы будете заниматься в свободное время?
- Ну… - Пауль впал в раздумье.
- Я прошу не воспринимать мои слова как попытку оскорбления, милый Пауль, но всё-таки ваш источник счастья – мечта, именно нематериальная идея, мысль – мысль о богатстве. Достигнув её, вы потеряете счастье. По моему мнению, вы были бы абсолютно правы, если бы вы старались накопить состояние и перестать работать ради того, чтобы тратить время на другое – на свои увлечения. У вас они есть?
- Скажу честно, что у меня их нет и никогда не было. С восемнадцати лет я был алкоголиком, а в двадцать один стал трудоголиком. До этого всё время занимала учёба. Сейчас мне тоже некогда, да и сил нет.
Наступила пауза. Пьер не знал, что добавить, а Пауль переваривал услышанное.

- Ведь вы правы! Правы же! – вдруг начал Пауль – меня греет не богатство, а мечта о нём! Достигну его – и вновь буду несчастен, как в тот день, когда после пьянки я не вспомнил, как оказался дома…
Пьер, посчитав разговор исчерпанным, а спор – выигранным, решил удалиться, но Пауль остановил его. Они обменялись контактами, и Пауль спросил:
- Милый Пьер, что мне делать?
- Я не смогу найти вам увлечение. Сходите, прогуляйтесь: это полезно для разума и души. Я, когда не знаю, что делать, всегда иду гулять. К тому же, сегодня прекрасный вечер!
Пауль последовал совету, а Пьер вернулся танцевать. Дискуссия его явно осчастливила, придала сил, и ему хотелось как можно скорее выплеснуть её. В ту ночь Пьер танцевал активнее всех, постоянно выходил на сцену, а порой просто напрягал все мышцы тела. Казалось, Пьер вернется домой лишённый физических сил, но полный сил духовных.

Остальные же не разделяли экстаза Пьера. Ева и Варвара покинули бар еще до двенадцати ночи. Сэмми, Лоренцо и Лиза веселились, ка обычно, не сильней и не слабей. Вероятно, компания бы не осталась так надолго, ибо танцевать с уже ноющим от истощения телом и умоляющими о пощаде, вскипающими от жара ногами несколько часов, не подпитывая себя ожиданием чего-то большего, ради чего можно и «потерпеть», но Сэмми и Лиза не брезговали алкоголем, а Лоренцо, с одной стороны прикованный любовью к Лизе, а с другой – страхом показаться меланхоличным перед Пьером, который, впрочем, правильнее было бы назвать завистью, ревностью к чужому счастью, не мог уйти. Розалина же находилась в неопределённом чувстве, но не из-за отсутствия душевных векторов, а из-за их наличия; замеченная в смятении, она была настигнута Лизой.

- Роза, почему ты не веселишься? Смотри, как счастлив Пьер!  Или неужели ты не влюблена?
- То-то и оно, Лиза: вроде, я должна радоваться за него, но меня берет страх: от чего он таков? Может, ему я не нужна? Ему и без меня хорошо?
- С чего ты взяла, что он рад не из-за присутствия тебя?
- В прошлый раз он не был так счастлив.
- Так часто бывает с людьми шибко умными – в разговор вмешался Лоренцо – они не сразу осознают миг блаженства. Когда же осознание приходит – момент уже упущен, и они стараются возместить несчастье в один день счастьем еще большим в другой день.
- Ах, эти интеллектуалы! Вечно какие-то сомненья!
- Вы, как я слышал, в него влюблены?
- подслушивать нехорошо!
- Давно ль?
- Думаю, с той прогулки по набережной
- Передать ему?
- Ах, только сделайте это элегантно, да в мягких формулировках
- Постараюсь. В таком случае вам стоит немного затеряться в толпе, по крайней мере настолько, чтобы он не смог найти вас за десять секунд.
- А я так хотела еще за бокалом! – иронично возмутилась Лиза.
- Что же, я рад, милая Лиза, что тебе не удастся осуществить свой план.
- Ты слишком хорошо владеешь языком для ночной дискотеки. Я, конечно, понимаю, что трезвый ум творит чудеса, в особенности в глазах людей пьяных, но тебе всё-таки не стоит выпячивать своё отношение к алкоголю так явно.
Лоренцо не спешил быть почтальоном сразу: следовало насладиться мгновением нахождения в центре истории, пусть и не той history , которую обычно имеют ввиду философы, говоря «находиться в центре истории», но простой, обычной love story , коих в одном только Городе тысячи. Но Лоренцо считал, что лучше быть лучшим среди худших, чем худшим среди лучших, ибо всё имеет смысл лишь относительно (таков субъективный идеализм), а следовательно, лучше быть в центре love story, нежели на окраинах всемирного исторического процесса. А какой азарт – быть посредником в любви! Никаких ставок, проиграть нельзя, зато «поболеть» за кого-нибудь, а возможно и за сюжет и финал. Также ощущают себя и спортивные фанаты, однако Лоренцо ощущал, что он всё же участвует в действе, а не просто наблюдает.

Сэмми в этот миг уже крутил новый роман. Ему что-то увлечённо рассказывала милая девушка, а он с всё тем же иллюзорно-искреннем взглядом слушал этот бред. Бред про то, чем она занимается и интересуется, где работает и учится, как у неё дела и настроение, наконец, какие у неё проблемы. Хотя, говоря по правде, Сэмми-то имел мало оснований считать это всё бредом, в отличии от наших философов: Сэмми и их слова не воспринимал. Казалось, для Сэмми не существовало ничего серьёзного, лишь игра – та самая пресловутая игра в жизнь. Ах, какие высоты мысли ему покорились бы, если бы он хоть на мгновение задумался об этом! Но Сэмми редко задумывался о таком, так что самостоятельно изобрести постмодерн ему бы вряд ли получилось. Сэмми находился в таком чудном состоянии, которое, впрочем, свойственна большинству моментов жизни человека и которое проще всего выразить словом «безразличие». Безразличие, не заменяемое отторжением или другим отрицательным смыслом, а истинное, когда текущий миг не сказать, что радует, но и не огорчает. В намечавшийся интрижке Пьера, поэтому, он не принимал никакого участия, и не принял бы, даже если бы Лоренцо настоял. С новой девушкой, он покинул бар около двух часов ночи, и они направились к нему домой.

Невозможно воспринимать мир прежним, осознавая грядущее наслаждение. Лоренцо, потому, пытавшийся ради успокоения вернуться на время в ритм дискотеки, вовсе не сумел этого сделать. Он старался делать дыхательную разминку, делая глубокий вдох и медленный выдох, и это и вправду успокаивало, но, к сожалению, такое успокоение на танцполе «не к месту»: на каждом выдохе Лоренцо клонило в сон, а для физически уставшего уже человека посреди ночи это становилось реальной угрозой заснуть. Периодически он пытался положить голову на Лизу, но в следующую секунду та подскакивала, танцуя, и приводила Лоренцо в чувство. Вдруг и без того трясущегося от волнения Лоренцо одёрнули за плечо. Это был Пьер. До того Лоренцо, как уже сказано выше, переживал, как переживает болельщик за свою команду. Теперь же перед ним встал страх. Побледневшее, лицо всё-таки старалось скрыть хоть часть эмоций, так что мимика оставалась невозмутимой. Действуя на опережение, он спросил:
- Ну, пообщался с Паулем?
- Мне удалось его переубедить в споре, который, как он мне сказал, вы затеяли с ним на прошлой неделе, и, видимо, я переборщил с силой аргументов.
- Это еще почему? Как можно переборщить с силой аргументов?
- Ах, не тебе это говорить, милый Лоренцо! Ты сам знаешь, что дискуссия, затеянная ради выяснения истины, случается крайне редко. Чаще всего аргументы служат, как бы ты сказал, мотивами или репликами персонажей в театральном представлении жизни. Поэтому, если аргументы произвели большое впечатление на человека, особенно, если это впечатление выходит за рамки полемики и затрагивает сущность человека, можно сказать, что аргументы были «чересчур».
- Ха, тут и не поспоришь! Действительно, я бы такого не сказал. Но как ты это понял?
Пьер вкратце пересказал их диалог.
- Я в тебе не сомневался. По правде, я и отправил тебя к нему выиграть этот спор. Хотя, скажем прямо, его позиция была изначально слаба, по крайней мере, для критики нас, логиков.
- И ты так открыто признаешься в том, что намеренно отправил меня к нему?
- Почему бы мне отказать себе в этом удовольствии? Я знаю, что дискутировать ты любишь, к тому же, на серьёзные темы – Лоренцо сделал паузу – Но у меня тоже есть новость для тебя – Лоренцо решился.
- Не тяни! – предвкушено воскликнул Пьер.
- «Мой друг, мне странно в этом зале,
Мой друг, могила холодна» -
«Да, но вы не приглашали
На вальс N.N. Она в вас влюблена».

Лоренцо решил преподнести новость в виде отрывка из стихотворения. Пьер, сопоставив слова Лоренцо с ситуацией вокруг него, сразу понял всё. Особенно сильно на него повлияло слово «вальс» в отрывке, ведь Пьер, находясь в баре, действительно не приглашал Розалину на танец, тогда как она его – да. Однако Пьер, не зная, в каких отношениях сейчас находятся Лоренцо, Лиза и Розалина, решил не подавать сильного виду, ибо от Лоренцо в такие минуты можно было ожидать всего что угодно: во-первых, такие розыгрыши отлично укладывались в его этику, а во-вторых, Лоренцо, прийдя извиняться, скажет: «неужели мы будем испытывать неприязнь друг к другу из-за каких-то житейских вещей? Это всё неважно!» и при этом будет абсолютно прав. Пьер ухмыльнулся и, притворяясь, что ему совсем не ясно дело, сказал:
- И кто же она, моя тайная поклонница?
- А ты быстро схватываешь нашу актерскую культуру! По глазам же вижу, что ты всё понимаешь. Однако, чтобы тебе было не отвертеться посредством логических манипуляций, скажу прямо: Розалина любит тебя.
Пьер бросил на Лоре взгляд наигранной уверенности.
- Я так и подумал, но решил уточнить.  А как ты узнал?
- Она сама попросила передать это тебе.
Пьер огляделся. Не заметив на себе знакомых взоров, которые могли бы посмехаться над ним, он немного осмелел.
- А что ты думаешь на этот счёт, мой милый друг? У меня, как ты знаешь, никогда не было отношений.
- Розалина прекрасно помещается в ту концепцию, которую я тебе объяснил. Хоть и иллюзорно, но внешне всё же равный тебе, субъект создает почву для огромного количества новых радостей.
- А подходит ли она мне по интеллектуальному развитию? На мой взгляд, разрыв слишком большой, а для меня, как ты знаешь, духовная близость важнее остальных
- Мой друг, тебя не должен беспокоить такой вздор! Разве это важно? Онтологически ты всегда один, а онтически  у тебя есть я. Стоит диверсифицировать свой социум. Да, она, может, не сможет сблизиться с тобой духовно, но сможет физически и эмоционально. Ты ведь находишь её привлекательной?
- Нахожу
- Если она имеет друзей, значит, скорее всего, может формировать эмоциональную связь. Неужели ты мечтаешь о человеке, который в одиночку будет удовлетворять тебя полностью? Это абсурд!
- Конечно, ты прав. Я мало думал об этом, в основном пребывая в мечтах. Ум мой прикладывался лишь к философии. Впрочем, я за прошедшую неделю размышлял над концепцией эфира и в целом о Бытие, и знаешь, к чему я пришёл? Если удастся осмыслить систему полностью, мир станет единым. Любой вопрос станет решаемым. Всё объясниться.
- Я об этом тоже думал, милый Пьер, однако временно остановил свои рассуждения ввиду отсутствия времени.
- Не теряйте, дорогой Лоренцо, лучшие чувства и свет своих стремлений в мирской суете!

Розалина была уже не в состоянии ждать. Она, несмотря на совет Лоренцо держаться в стороне, всё-таки следила за ними. Когда Розалина заметила, как лица Пьера и Лоренцо, выражавшие прежде тревогу, приняли задумчивый вид, а это случилось во время обсуждения умственных способностей Розалины, она решила спасать ситуацию. Пьер своею интеллектуальностью действительно создавал впечатление, что способен забыть о признании в любви за пару минут. Она застала их, к своему ужасу, как раз тогда, когда разговор уже утёк «не туда». Впрочем, было бы еще хуже, если бы она услышала первую часть диалога. Взволнованная Розалина подошла к ним и, не произнеся ни слова, уставилась на них. Конечно, это сразу было замечено друзьями, ибо знакомого человека, смотрящего на тебя в упор, трудно не заметить. В ответ Лоренцо посмотрел на неё взглядом недовольным, как бы коря её за ослушание. Пьер же испугался. Несколько секунд они переглядывались.
- Привет, мальчишки! Танцуете? Или опять свою философию разводите? А мне хотелось бы чего-нибудь выпить… Не составите компанию?
- Я бы с радостью, милая Розалина, но я обещал Лизе, что, как только я пообщаюсь с Пьером, я приду к ней – Лоренцо нашёл тактичный способ оставить Пьера и Розалину на едине – Думаю, Пьер вам сможет составить компанию! К тому же, он сейчас в прекрасном расположении духа.
- Отлично! Мне главное не одной.
Лоренцо удалился, а Пьер и Розалина проследовали к барной стойке.
- Что будешь пить? – спросила Розалина, пока они шли.
- Я буду что-нибудь безалкогольное. Я ведь по убеждениям не пью.
- Прелестно. Мне, честно сказать, спиртного пока тоже не хочется.
Конечно, Розалина бы не отказалась от бокала, но она решила подыграть Пьеру. Оба взяли лимонад.
- Я тебя пригласила, поэтому угощаю. – Розалина вызвалась заплатить за двоих. Они дожидались заказа молча.
- Я немного подустал от шума… Давай отойдём в более тихое место? – взволнованно произнес Пьер, когда напитки принесли.
- Хорошо.
Пара направилась в укромный уголок. Хоть он был на виду у всех, но шум туда действительно не доходил. Вновь наступило молчание. Периодически они переглядывались, что вызывало у обоих смущение.
- Мне тут Лоренцо передал… - начал Пьер произносит реплику, которую он уже успел заготовить и повторить несколько раз – Т…ты правда меня любишь?
- Да… - Розалина произнесла это шёпотом, глядя ему в глаза. От темноты зрачки её сильно расширились, так что казалось, будто Розалина не просто любит Пьера, но она без ума от него. Ответный взгляд Пьера производил такое же впечатление. Поцелуй не заставил себя ждать. Безумное желание обладания, которое возникает у любовников при первом поцелуе, тем более, если он первый не только с конкретным человеком, а первый в жизни, как было с Пьером, овладело ими. Как сильна der Wille zur Macht , эта неудержимая воля к могуществу и экспансии в ипостаси любви! Страстный поцелуй длился несколько минут, даже несмотря на то, что никто из них не умел целоваться. Наконец, когда процесс стал более механическим, нежели спонтанным, они прервались. Пьер приобнял Розалину, и, сидя на мягком диване, в укромном уголке, они стали созерцать происходившее в баре веселье.

Впрочем, Пьер быстро заскучал. Река мысли, не прекращающая течь ни на минуту, вновь уносило его в размышления. Момент первого поцелуя уже прошёл – так быстро и стремительно и, что еще хуже, так неожиданно и скоротечно! Пьер стал переваривать произошедшее. Теперь поцелуй, ранее казавшийся ему актом безоговорочной любви, стал восприниматься как обычная механика, а теплое тело Розалины, заключенные в объятия, стало ощущаться как причина выступивших на лбу капель пота. «Бессмыслица! Обман!» - подумал Пьер. Свой любимый тезис субъективного идеализма – всё есть чистая феноменология – Пьер ощутил как никогда ясно и, оттого, жестоко. Флёр любви неудержимо растворялся. Пьер опустошённо глядел в пол, пытаясь нащупать какую-нибудь мысль, зацепиться за неё и развить в что-то новое, но разум его погружался в хаос. Такое случается в состоянии сильного стресса или растерянности: чувствуется, будто в голове вместо идей поселился рой пчёл или маленький гном-диджей с неработающим, но, на беду, включенным плеером, который судорожно кричит своими помехами. Успокоиться не получается: кажется, что ты, то есть то самое «я», которым ты себя называешь, попросту не контролирует большую часть разума. Еще чуть-чуть – и человеческая личность будет утрачена. Нить времени теряется. Единственное, что можно сделать – это уснуть. Тогда единство воспоминания будет нарушено, и порочный круг безумия удастся разорвать. Но как Пьер смог бы уснуть в шумном баре, весь из-за Розалины вспотевший и, к тому же, в сидячем положении!? Ведь даже в полной тишине и покое провалиться в сон в миг «взрыва» крайне тяжело. Вскоре и само «я» начинает вести себя как чистый хаос, пытаясь схватить каждую мелочь своим созерцанием, чем только делает себе хуже, ибо победить анархию способно только нечто единое и связанное, но никак не такой же набор случайной информации извне. Так Пьер заметил, что Розалина уже лежит у него на плече, закрыв глаза, однако установить точно, спит ли она, вряд ли представлялось возможным.

На счастье, в скором времени подошёл Лоренцо. Он пришёл сообщить, что время уже позднее, и поэтому они собираются уходить. Слова Лоренцо потревожили Розалину, и она проснулась.
- Мы пойдем, милый Пьер?
- Да, думаю, нам пора.
- Может, к тебе?
- Прости милая Роза, но я себя неважно чувствую. Давай как-нибудь в другой раз. У меня сильно болит голова и, если честно, мне кажется, что всё плывёт в тумане.
Розалина была, конечно, расстроена, но возражать не стала. Все вышли на улицу. Сэмми, еще будучи навеселе и заметив встревоженное лицо Пьера, спросил:
- Пьер, всё хорошо? Что случилось?
- Тяжело объяснить. Думаю, просто устал ввиду шумной дискотеки и позднего часа. Завтра буду здоров.
Все разошлись. Лоренцо и Лизой уехали вместе, Сэмми ушёл с новой девушкой. Розалина, поцеловав Пьера на прощанье, также исчезла во тьме. Пьер дошёл до дома и, даже не раздевшись, рухнул спать. Он думал, что быстро уснёт. Но безумие, к сожалению, коварно. Через десять минут ему пришлось встать и всё-таки снять одежду, ибо каждое ощущение её присутствия на теле раздражало Пьера. Вероятно, только с восходом солнца Пьер смог уснуть. Спустя пять часов Пьер проснулся. В остальные дни ему снились яркие сны, несколько раз за ночь, которые сами по себе смахивали на отдельную жизнь. Однажды ему приснился сон длинною в десять тысяч лет. В эту же ночь перед Пьером подымались лишь смутные, серые и невзрачные образы. С разбитой головой, Пьер с трудом смог поесть. Он даже не пытался браться за какую-нибудь работу, а сразу предался безделью.  Прокрастинация создаёт замкнутый круг: чем больше ленишься, тем сильнее сожалеешь о потраченном в пустую времени, что, в свою очередь, приводит к плохому настроению и, закономерно, к еще большей лени. Пьер скучал бы и остальной день, но ему позвонили. Номер был неизвестным. Взяв трубку, Пьер услышал голос Пауля. Тот просил вечером встретиться. Заскучавший Пьер слегка повеселел: «Хоть развеюсь». Время и место было обговорено, и Пьер стал собираться.

- Мы виделись, кажется, вчера? – начал Пьер. Слишком много событий произошло за прошлый вечер, чтобы можно было легко вспомнить его.
- Да, в баре. Мы тогда очень интересно поговорили.
- Припоминаю… Мы говорили о вреде алкоголя, кажется?
- Это был лишь пример, частный случай. По факту мы говорили про счастье, его источники и их диверсификацию.
«Как хорошо он излагает свои мысли! Впрочем, если я разговаривал с ним на эту тему, возможно, что это мои же слова». Пьер был слегка удивлён складностью речи Пауля, но всё-таки признавать его равным Лоренцо Пьер не спешил, и можно, конечно, утверждать, что Пьер не поднимал в своих глазах Пауля слишком высоко из-за солипсического тщеславия, но ведь и рациональный анализ требует не верить первому впечатлению.
- Ах, да. Точно. Мы вроде пришли к выводу, что источников счастья должно быть много? По крайней мере, такого мнения придерживается Лоренцо и в этом он убедил меня, кстати, совсем недавно. Прошу прощения, милый Пауль, что мне постоянно приходится использовать слова, показывающие неуверенность. Те часы оказались слишком насыщенными для меня, да и сон мой был отвратный, поэтому обращение к воспоминаниям для меня не настолько просто, как хотелось бы.
- Ничего, ничего! Да, именно так мы и решили. И, если вы помните, милый Пьер, после нашего диалога я был совершенно потерян, из-за чего по вашей рекомендации пошёл гулять. Поэтому я и попросил встречи с вами. Вам стоит знать мою историю, хотя бы в общих чертах. Вы не против?
- Рассказывайте.
- Итак. Я рос в семье среднего класса, однако мой дедушка, который застал еще тяжёлые годы и уже в новую эпоху вышел на пенсию, учил меня экономить. Он никогда не покупал мне игрушек, не тратил деньги на развлечения. Максимум, на который можно было рассчитывать, — это выпечка. Помню, он часто покупал мне булочку с повидлом. Как мне в дальнейшем рассказывала мама, в зрелости дед пил и курил, однако я уже не застал этого времени – к моей осознанности он смог вылечиться, и при мне не употреблял ни грамма спиртного, ни одной сигареты. При этом, несмотря на маленькую пенсию, у него две машины, дача в деревне, которая, конечно, медленно разваливается, но тем не менее жить там можно, и трёхкомнатная комнатная квартира. С другой стороны, у меня был отец похожего склада ума. После развода (тогда мне было всего три года), он стал бизнесменом и переехал в другой город, в большой частный дом. Летом я приезжал к нему в гости. В детстве и юношестве я был как вы с Лоренцо – по мне можно было изучать строение скелета. Так он жалел денег на мясо! Мы ели два раза в день, конечно, если делать скидку на то, что такие перекусы вряд ли можно было назвать полноценной едой. А через год я узнал, что он построил у себя бассейн! Впрочем, хватит жаловаться. Я хотел показать, что со стороны семьи у меня были примеры скромной жизни, а со стороны отца – и успешной жизни. Мама изначально тоже придерживалась позиции деда, но, когда она поняла, какой жмот её сын (это произошло, когда мне было около четырнадцати лет), развернулась на сто восемьдесят градусов, однако уже было поздно. В те же четырнадцать я прочитал несколько книг, которые сейчас называют книгами об «успешной успехе». В общем, в подростковый возраст экономия была важной частью моей идентичности. Конечно, я, во многом, был как все в остальных вещах: я также влюблялся, также дружил, учился в школе и прочее. Но, когда я думал о будущем, я всегда знал, что со мной будет. Профессия в этом плане мне была неважна. Я знал, что всю жизнь я буду играть в деньги. Но в восемнадцать я открыл для себя новый мир – мир тусовок, пьянок и веселья. Я погрузился в них с головой, даже не думая о завтрашнем дне, ибо мама давала мне денег. Но, проснувшись однажды после очередной шумной ночи и как обычно ничего не помня, я ужаснулся. Я начал вспоминать, и очень быстро вспомнил все три года пьянок. Они показались мне сном. Я ужаснулся, и принял решение навсегда бросить пить. Но что тогда делать? И я вспомнил единственное, что у меня было прежде – мечта о богатстве, о деньгах. И я утонул в них. Годы прожиты ради этой мечты. Однако после нашего разговора я понял, что… что это тоже ненадёжно. В один прекрасный день я также проснусь и пойму, что все десятилетия непомерной работы были таким же сном, таким же ничто. Кстати, этот вывод я сделал на прогулке, благодарю вас за совет. Но вернёмся: что теперь мне делать? Вы можете мне подсказать, направить в нужную сторону? Вы, к тому же, (не хочу показаться грубым), меня к этим мыслям и сподвигли.
- Вы думаете, милый Пауль, я знаю нечто больше того, что я уже и так сказал? Источники счастья, также как и сбережения, должны быть диверсифицированы. Источников должно быть много, и они должны быть качественно разными.
- О, если бы всё было так просто, я бы погрузился в шумный мир развлечений и удовольствий. Но я не понимаю: зачем всё это? Смысл жизни рождается только тогда, когда ты погружён в своё дело, в мечту, но как её обосновать? Зачем я делаю это? Как я могу заставлять вставать себя на работу, если я не вижу смысла в этом?
- Я смотрю, вы впали в экзистенциальный кризис. Вы во-многом правы, когда говорите, что смысл жизни есть только тогда, когда есть что-то, за что можно её отдать, и совершенно правильно приходите к выводу, что всё бессмысленно. Чтобы обрести смысл, нужно сложное метафизическое построение.
- Прошу вас. Стройте.
- Я, конечно, могу, но поймёт ли это ваш неподготовленный ум?
- Я готов что-нибудь изучить.
- Отлично. Я не хочу как-то принизить ваши интеллектуальные способности, милый Пауль, однако тема действительно сложная. Вы же не полезете в квантовую физику, опираясь лишь на курс за восьмой класс? Конечно, сделать вы это можете, но ваше усилие будет бессмысленно на сколько-нибудь длительном отрезке, ибо без понимания невозможно знания. Также и в философии: вы хотите, чтобы я вам вкратце рассказал такую серьезную тему, как смысл жизни. Конечно, я могу сказать вам свои мысли, но без опоры на другие знания вам это не поможет.
- О, понимаю! С чего мне начать?
- Вы будете готовиться по моей программе, ибо полное чтение книг займёт слишком много времени. Надеюсь, вы не против? Первой читайте статью про критику морали. Моральный релятивизм – априорное условие для философии. Как мы будем что-то исследовать, если будем пленены своими предрассудками? Вначале мы должны признать, что имеем право опираться исключительно на логику, и никак не на эмоции, общественное мнение или слова бабушки двадцать лет назад. Вы согласны?
- Согласен. Но думаю, что с этим у меня проблем не возникнет. Я постмодернист.
- Отлично, но статью всё-таки прочитайте, на простом предмете рассуждения вникните в мой язык. Дальше нам потребуется разобраться с предпосылками метафизики: как она возможна в целом. Затем мы её построим. Далее из метафизики мы выведем этику.
- Хорошо. Когда я могу приступить?
- Когда я их напишу. Сейчас у меня есть статья только про критику. Но, обещаю вам, я брошу все силы текущей недели на написание. Думаю, буду отправлять вам статьи по мере их завершения. К выходным всё должно быть готовым.
- Тогда предлагаю встретиться в воскресенье в том самом баре, чтобы вы мне наконец донесли философскую позицию по смыслу жизни? И я бы еще хотел видеть на встрече Лоренцо.
- Я ему передам. До свидания.
- До свидания.
Пауль ушёл.
- Интересно, что предмет, о котором я собираюсь ему поведать, существует лишь теоретически, а практически его, скорее всего, придерживается Лоренцо (хотя я не могу знать наверняка, счастлив ли он, или как обычно «играет»). 

Оставшееся время выходных он потратил на то, что прийти в себя. Прогулка с Паулем на него не сильно повлияла, ибо для должного эффекта должно было произойти нечто, что перебило бы его эмоциональное состояние, какая-нибудь новая истина должна была ему открыться, чтобы забыть о вчерашнем провале. Конечно, его физическо-психологическое состояние стабилизировалось еще с пробуждением, но вот духовно он был всё еще раздавлен. Словно Наполеон на острове Святой Елены, он лежал на кровати, думая, что всё кончено. Он обнаружил в себе желание плотской любви, в которой и разочаровался в тот вечер. Он также не смог жить как философ. Он потерпел крах. Но Пьер всё же не спешил отбрасывать философию вовсе. На смену одному философу придёт другой философ. Философ-мизантроп, жаждущий всего себя посвятить истине без остатка и при этом не понимающий смысла в этом, пал. Вероятно, Пьер также был вдохновлен открывшийся ему философией эфира, которая давала надежду на обретение смысла жизни строгому логику-философу, не желающему во что-то верить. Но Лоренцо говорил, что счастье в наслаждении. А Пьер, его испытав, сразу же его отринул. В конечном счёте он стал исследовать этот вопрос. «Что есть наслаждение? Ведь оно не обязательно должно быть плотским». Кажется, это зацепка: слово «наслаждение» ни в каком виде само по себе не включает любовь, дружбу, и удовольствие от еды. Наслаждение может быть максимально разнообразным. Это нужно было обсудить с Лоренцо.

Вскоре Пьеру повезло: ему удалось встретиться с Лоренцо во вторник, подкараулив его, когда тот уходил из университета.
- Друг мой, милый Лоренцо, у меня есть к тебе философский разговор.
- Слушаю.
- Ты говорил, что смысл жизни в наслаждении. Но что есть это «наслаждение»?
- То, что наполняет тебя; То, что вселяет в тебя силу, энергию, что пробуждает в тебе волю к власти. Часто такое состояние чувствуется: хочется бегать, прыгать, а затем обнаруживаешь в себе желание обнять весь мир.
- Скажи: наслаждение не подразумевает что-то конкретное из видов человеческой деятельности? Скажем, необязательно наслаждаться телесно или эмоционально, ведь так?
- Абсолютно верно!
- Я размышлял над этим, и знаешь, к какому выводу я пришёл? Чем сложнее удовольствие, тем лучше.
- Это почему? Идея звучит красиво, но, к сожалению, отдает морализаторством. Очень хочется послушать доказательства.
- Смотри: чем сложнее структура Бытия, образующая текущий момент, тем она стабильней, ибо чем более опытна система, чем больше она имеет механизмов в своём распоряжении, тем она устойчивей. Можно, конечно, выразить мысль так: чем проще получаемый опыт, тем быстрее он надоест.
- Весьма интересно. И что же назвать более сложным, а что – более простым наслаждением?
- Я бы сказал, что телесное и социальное наслаждения стоят ниже эстетического и созидательного.
- Я бы согласился с тобой, если бы ты предоставил доказательства. Мне тоже так кажется, но всё же, мы опираемся на логику, а не интуицию.
- Я не знаю. Можем подумать вместе. Что мы отнесём к телесным наслаждениям?
- Похоть, употребление пищи, удовольствие согреваться в холод и охлаждаться в жару. Может, еще напряжение мышц.
- Хорошо. Что мы отнесём к социальным наслаждениям?
- Любовь, дружбу, заботу, месть и прочее. Но, кажется, я понимаю, куда всё идёт: чем больше конкретных возможностей наслаждения, тем сложнее оно.
- Думаю, так.
- Следовательно, наиболее простые виды потребностей мы считаем такими из-за того, что способов их удовлетворить мало. Чтобы насытиться – нужно поесть, чтобы выспаться – нужно поспать. Всё просто. Чтобы же удовлетворить потребность эстетическую, нужно намного больше, и путь часто туманен. Не каждая, скажем, гора мне кажется красивой в дождь. Еще должно повести с погодой и, не будем скрывать, с внутренним настроением. Слишком много неизвестных!
- Тогда всё встаёт на свои места. Но хочу сказать, что дело не в «простом» и «сложном» опыте. Да, сложный опыт способен наполнять тебя дольше, но, если тебя наполняет и простой опыт, не стоит им пренебрегать.
- И это правильно.
- Это всё, о чем ты хотел со мной поговорить?
- Еще кое-что: Пауль хочет видеть нас в воскресенье в баре. Ты придёшь?
- Приду. Это всё?
- Думаю, на данный момент да – Пьер, очевидно, хотел обсудить также и своё разочарование в любви, но пока решил ограничиться только философским аспектом вопроса. «Говорить о личном следует в другой обстановке» - заключил Пьер.

Вернувшись после всех занятий домой, Пьер решил взяться за написание статей. Всё-таки времени у него было не так много, ибо все ключевые вопросы философии ему нужно было объяснить за неделю, поэтому принялся он за их написание с небывалым упорством. К трём часам ночи вторая статья, если учитывать также и «критику», написанную год назад, была готова. Пьер, посмотрев на часы, не мог поверить своим глазам: он совершенно потерял счёт времени. Казалось, прошло бесконечно много времени, столько, что успела родиться и отжить свой срок целая вселенная. С другой стороны, прошло бесконечно мало времени, ибо вне контекста этой вселенной, за её пределами не прошло ни минуты. Этой вселенной была статья. Текст написан, а значит, он вовек застынет на бумаге или экране монитора. Удивительное чувство терзало Пьера: он не мог понять: время летит или всё-таки крадётся!? И ведь правильного ответа не было. Счастливый Пьер отправил статью Паулю и лёг спать, и, конечно, как это бывает после бессонной ночи, совершенно не выспался. Тем не менее он собрал волю в кулак и отправился по своим делам: в университет и на работу. Но весь день он думал только об одном: о новой статье. Полностью плененный этой мыслью, Пьер вернулся домой и сел писать, даже не помыв руки. Так случилось и в четверг, и в пятницу. В субботу он писал с момента пробуждения до конца. Пьер полностью предался этому делу. Каждая его мысль в тот период касалась лишь философии. Он ложился спать, просыпался, ел и мылся лишь с одной идеей: поскорее продолжить работу. О встрече с Розалиной пока не могло быть и речи. Наконец, глубокой ночью с субботы на воскресенье, всё было готово. Общий объем всех статей составил семьдесят страниц. Меньше чем за неделю! Казалось, что теперь Пьер должен уснуть со спокойной душой, но уже в кровати его терзали мысли об еще больших возможностях, что открываются теперь: его статьи теперь должны были лечь в основу трактата – единого, цельного произведения. Вероятно, Пьер бы и вовсе не уснул в ту ночь, но накопленная усталость дала о себе знать, и Пьер проспал до самого обеда. Перед встречей он решил прогуляться, чтобы продумать свои слова на предстоящей беседе.

Придя в бар, Пьер заметил Лоренцо, уже сидевшего в одном из тихих углов. Пауля не было видно.
- Вам помогли наши этические размышления?
- О, еще бы! – Пьер желал как можно скорее поделиться своей радостью – той идеей мы создали фундамент этической теории. Ведь философия эфира в твоих словах походила больше на обычный гедонизм, хоть и доказанный онтологически. Теперь же смысл не просто в наслаждении. А введя принцип «перенасыщения» удовольствиями, мы, по сути, поместили «я» не просто в Бытие, но в исторический процесс! Хоть и солипсический, но это теперь действительно выглядит как путь, а не как статичное Бытие.
- Но главная характеристика этики – подтверждена она метафизически или нет. То, на что это похоже, значения не имеет.
- Всё же мы нашли и исследовали правила наслаждения. Знаешь, я хотел с тобой кое-чем поделиться, милый друг. Ты говорил, что счастье в наполнении, но имел ввиду под этим шумный мир, любовь и тусовки. На последней из них я сошёлся с Розалиной. Но мне это не принесло ничего, кроме разочарования. Я смотрел внутрь себя, и видел лишь огромную пустоту, огромное ничто. Любовь, поцелуи, объятия есть такой же феноменологический процесс, как и, скажем, закат. Это всё просто картинка, внешнее переживание. Мир объектов есть самый низкий слой реальности.
- И всё-таки, Пьер, ты временами плачешь, когда смотришь на закат.
- Закат, хоть и в своей сути не что иное, как обычный феномен, создает образ, он пробуждает эстетическое, созерцательное удовольствие. Поцелуй же не является ничем, кроме телесного ощущения. Ты можешь сказать, что он тоже должен возбуждать чувства высшие, но, во-первых, я думаю, ты не будешь спорить, что эстетика стоит выше общественного удовольствия, а во-вторых, как я могу полюбить другого, если знаю, что всё – сон? Проекция, мимолётное виденье в вечном свете Бытия – вот что такое общество! Это просто смешно для центра вселенной. Неужели Бог может любить? Нет, Бог может только созерцать и творить.
- Я не буду спорить с тобой, ибо ты волен думать и делать всё, что посчитаешь нужным для своего блага. Но ведь зрители, смотря спектакль и понимая, что всё здесь – игра, тем не менее получают удовольствие! Всё здесь – игра и всё здесь – сон! – Лоренцо считал переубеждение солипсиста в собственной божественности делом пустым, ибо, во-первых, и сам им являлся, а во-вторых, он посчитал слова Пьера в большей степени как метафору на право сотворить свою судьбу. В действительности так и было: Солипсисты часто могут приводить образ собственной божественности для красивого словца, но никогда не иметь это ввиду на полном серьёзе.
- Впрочем, спор наш не имеет смысла. Ведь главное тут – процесс, деятельность, а её род совершенно неважен.
- Да, мой друг. Игра должна быть продолжена, даже если театр пуст. Возможно, я тоже вскоре приду к такому же выводу, как ты, и сяду писать трактат. Кстати, если наши идеи так схожи, почему бы нам не написать его вместе?
- Два солипсиста вместе пишут книгу. Какая умора. Но я, однако, не против. А где, собственно, виновник торжества, Пауль?
Пауль так и не появился. Друзья поговорили о философии еще, правда уже о логике, метафизике и прочем абстрактном, что выходит за пределы нашего повествования, распределили обязанности по книге. Пауль, замученный работой в будние дни, статьи не прочитал и больше к вопросу о смысле жизни не прикасался, поэтому он постеснялся прийти. На мгновение к истине приблизившись, он потерял с ней контакт на следующий день.  Пьер и Лоренцо в тот вечер не стали оставаться в баре допоздна, и разошлись по домам с закатом. Уходило солнце, как уходило и неведение. Друзья возвращались домой, и каждый шёл, чувствуя, что он знает всё, что Бытие ужа описано его разумом, а если и остаются части, еще скрытые в тумане, то временно, и скоро свет познания разгонит все тучи.

 
Картины:
1) Эжен Делакруа, «Гамлет и Горацио на кладбище»
2) Альберт Генри Коллинз, «Жизненные амбиции»