Двадцать пятое января

Глава 1. Голос из ледяного склепа

Январь сорок второго года выстудил пятиэтажное здание издательства на набережной реки Фонтанки, 57, до самого основания. Старинный каменный дом, где размещалась редакция «Ленинградской правды», и примыкающий к нему корпус типографии имени Володарского в доме № 59, превратились в глухой, промёрзший лабиринт. Стены коридоров покрылись толстым слоем серого, мохнатого инея, который кристаллизовался от дыхания немногих оставшихся в живых сотрудников. Окна просторных кабинетов были наглухо заколочены листами толстой фанеры, забиты досками и изнутри заложены мешками с песком на случай близких фугасных разрывов. Лишь в самых верхних частях оконных проёмов оставались узкие щели бойниц. Через них внутрь прорывался бледный свет ленинградской зимы, который почти не рассеивал царивший в помещениях полумрак. Город экономил всё: воду, хлеб, тепло и свет.

Ответственный секретарь редакции, Пётр Николаевич, сидел за своим массивным рабочим столом, не снимая тяжёлого драпового пальто, воротник которого обледенел и топорщился. Из;под натянутой до самых бровей ушанки виднелось его заострившееся, серое лицо с глубоко запавшими глазами. На ногах у него были подшитые войлоком валенки. Его руки, затянутые в грубые шерстяные митенки с обрезанными кончиками пальцев, судорожно сжимали карандаш. Обычные фиолетовые чернила в стеклянных чернильницах;непроливайках превратились в тёмные куски грязного льда ещё в декабре. Ломать этот лёд стальными перьями не было смысла – перья гнулись и лопались. Газету теперь верстали карандашом, на ощупь, при слабом мерцании коптилки – крошечной жестяной баночки, в которую был вставлен фитиль из скрученного аптечного бинта, заправленный техническим маслом.

На столе перед Петром Николаевичем лежали макетные полосы завтрашнего номера за двадцать пятое января. Страницы были выверены до последнего знака, трижды вычитаны ослепшими от копоти корректорами и аккуратно разложены по порядку. Ответственный секретарь смотрел на эти серые, шероховатые листы бумаги как на передовую линию фронта, которую нельзя сдать ни при каких обстоятельствах. Он знал: в блокадной строке нет места витиеватым метафорам. Только жёсткость, только точность. Каждое слово здесь взвешивалось не на весах редакции, а на весах выживания. В номере всё было рассчитано по долям граммов и сантиметров: сухая сводка Совинформбюро о тяжелейших боях на подступах к городу, официальное постановление о снабжении и короткая заметка о комсомольской бригаде Кировского завода, которая ремонтировала тяжёлые танки КВ прямо в неотапливаемом цеху.

Для Ленинграда этот утренний листок бумаги был не просто средством информации. В городе, где из радиорепродукторов круглые сутки доносился лишь сухой, размеренный стук метронома – этот тревожный, но живой пульс осаждённого города – печатное слово оставалось единственным осязаемым доказательством того, что организованная, разумная жизнь продолжается. Если утром измождённый, едва держащийся на ногах от голода ленинградец видел в заиндевевшем киоске Союзпечати свежую «Ленинградскую правду», внутри него что;то распрямлялось. Он понимал: руководство в Смольном на посту, заводы выпускают снаряды, типографии печатают, а значит – город держится, город не сдался. В голове у Петра Николаевича крутилась сухая фраза, которую он слышал на совещании: «Тираж приравнен к боеприпасам». Каждый отпечатанный лист удерживал город от распада не хуже бетонного укрытия.

Внезапно в длинном коридоре, отделявшем секретариат от наборного цеха пятьдесят девятого дома, раздался глухой, прерывистый стук. Так стучат деревянные колодки, когда их волокут по полу. Дверь кабинета медленно отворилась, пуская внутрь густое облако белого морозного пара. На пороге стоял старший наборщик типографии имени Володарского, старик Илья Семёнович. Он работал в этих цехах ещё с дореволюционных времён. Его лицо, обтянутое сухой пергаментной кожей, казалось посмертной маской: глубокие чёрные провалы глазных впадин, заострившийся нос и плотно сжатые, посиневшие губы. На нём был засаленный ватник, подпоясанный обрывком кожаного приводного ремня. Старик судорожно держался обеими руками за косяк двери, чтобы колени не подогнулись. Алиментарная дистрофия второй степени косила коллектив редакции быстрее немецких снарядов. Из сорока наборщиков в строю оставалось едва ли двенадцать.

– Пётр Николаевич… – Голос старика сорвался на сип. – Тока нет. Совсем нет. Ротационные машины замерли.

Пётр Николаевич медленно поднялся со стула. Карандаш в его пальцах переломился надвое.

– Как это – нет тока, Илья Семёнович? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – На линии обрыв? Где, на фидере? Или на распределительном подпункте в районе Чернышёва моста?

– Хуже, Пётр Николаевич… – старик-наборщик тяжело выдохнул, будто каждое слово тянуло из него последние силы. – Вчера ещё держались: на остатках тока отливали матрицы. Техники паяльными лампами котлы грели – хоть на минуту отодвигали мороз, а потом опять иней по стенкам. А к утру всё встало. Щиты пустые: город отдал последние киловатты хлебозаводам и Смольному. Дизель не запустить: солярки нет, последние литры ещё в декабре ушли. Да и будь она – металл промёрз насквозь, смазка как камень. Чтобы не прилипать к деталям, работаем в трех верхонках, но пальцы все равно не гнутся. Мы сделали всё, что могли… но газета на двадцать пятое января не выйдет.

Ответственный секретарь подошёл к заколоченному окну, прислонился лбом к холодному дереву фанеры. Мысли в его голове ворочались медленно. Перенести печать на завтра?.. Отложить номер?.. Это казалось самым логичным решением в этих нечеловеческих условиях. Пусть люди отдохнут, пусть согреются у буржуек. Но Пётр Николаевич знал: в блокадном Ленинграде логика мирного времени – это путь к капитуляции. Стоит один раз перенести номер, сославшись на непреодолимые обстоятельства, и завтра непреодолимым станет отсутствие бумаги, послезавтра – смерть половины сотрудников, а через неделю газеты не будет вовсе. Ослабление воли здесь каралось смертью мгновенно. Завтра Смольный выдаст новые, важнейшие фронтовые приказы, завтра тысячи людей на заводах будут ждать вестей, и они должны получить свою газету именно двадцать пятого января. Слово, которое не давало городу рассыпаться, не имело права сорваться на хрип.

Он резко повернулся к замершей комнате. Секретарь не поднял головы – боялся, что сотрудники увидят в его изнеможении не приказ, а мольбу. Но голос прозвучал неожиданно властно:

– Никаких переносов. Газета должна выйти вовремя. Илья Семёнович, поднимайте всех печатников, кто может стоять. Идите в подвал Володарки. Несите закрытые жаровни с углями, обкладывайте топливные магистрали на безопасном расстоянии, прогревайте трубопроводы опосредованно. Никакого открытого огня возле баков, берегите солярный тракт. Володя, бери полевую сумку, пойдёшь со мной. Мы идём на Литейный проспект, к спецобъекту связи. Будем запрашивать аварийное подключение через центральную службу «Ленэнерго». Если Военный совет согласует нам хотя бы одну временную линию из резерва – мы запустим линотипы. Выполнять!

Глава 2. Свинец и кровь

Выход из арки издательства на набережной Фонтанки, 57, встретил Петра Николаевича и Володю сокрушительным ударом ледяного ветра. Январский буран со стороны Чернышёва моста швырял в лицо сухую, острую снежную крупу. На часах было около шести вечера, но город уже утопал в беспросветной, чернильной тьме, нарушаемой лишь бледными вспышками далёких разрывов на окраинах. Небо над Ленинградом казалось низким, тяжёлым куполом, прижимающим к обледенелой земле онемевшие от холода кварталы.

– Держись за мной, Володя! – прохрипел Пётр Николаевич, пригибая голову под порывом ветра. – На Невский сворачиваем, там пешеходная тропа хоть немного натоптана!

Они двигались медленно, гуськом, ступая в глубокие следы ленинградцев на узкой блокадной тропе. Голодный шаг был тяжёлым, неуклюжим: дистрофия забирала координацию, и каждое падение на скрытый под снегом бугристый лёд могло закончиться переломом. Пройдя по Невскому проспекту, они свернули на Литейный проспект. Здесь, в глубоком, защищённом подвале одного из ведомственных зданий, располагался узел специальной связи и резервный распределительный пункт, включённый в общую систему жизнеобеспечения оборонного сектора.

У неприметного входа в цокольный этаж их остановил часовой в нагольном тулупе, с винтовкой наперевес.

– Стой! Пропуск!

– Из редакции «Ленинградской правды» мы, сынок, – Пётр Николаевич, тяжело дыша, вытащил из-под пальто предписание Военного совета фронта. – К дежурному инженеру. Газета стоит. Город без номера останется!

Проверка документов затянулась. Наконец их провели внутрь диспетчерской, заваленной оперативными картами кабельного хозяйства «Ленэнерго». Дежурный инженер-электрик района хмуро изучал схемы нагрузок Куйбышевского сектора.

– Поймите вы, Пётр Николаевич, – глухо говорил инженер, сверяя лимиты. – Распределение мощностей идёт строго по графикам Военного совета, линии перегружены. Но Смольный сейчас продублировал команду по правительственному селектору. Выделяют вам временный лимит на четыре часа из резерва оборонного узла. Аварийная бригада «Ленэнерго» как раз заканчивает работы на Литейном, они проложат силовой шлейф по существующим подземным кабельным каналам, в металлических лотках, тщательно прогревая его и строго соблюдая радиус изгиба: на тридцатиградусном морозе изоляция становится хрупкой, как стекло. Никаких воздушных шлейфов… Ждите, бригада выполнит подключение «под ключ» и заведет ток на ваш главный щит.

Внутренний двор типографии встретил их глухим стуком монтерских инструментов. Профессиональные кабельщики аварийной бригады «Ленэнерго» – измождённые женщины и подростки в промасленных ватниках – аккуратно затягивали кабель в распределительный колодец.

На перекрёстке у Фонтанки над головами со свистом пронёсся тяжёлый немецкий снаряд. Взрыв грохнул на той стороне реки, в районе Шереметевского сада. Ударная волна обдала людей, укрывшихся в подворотне, ледяным крошевом и гарью. Бригада не прекратила работу ни на минуту.

Через полчаса кабельщики завели наконечники шлейфа на главный распределительный щит в подвале дома № 59. Монтеры аварийной службы действовали строго по инструкции военного времени: выставили переносные заземления, проверили сопротивление изоляции мегомметром, аккуратно сбили ледяную корку с клемм, насухо протерли медь ветошью и надежно затянули жилы под болты главного рубильника.

В это время старший бригады связался с энергоузлом напрямую по защищенной ВЧ-линии ведомственного селектора:

– База, я Двадцатый. Подключение на Фонтанке, 59 выполнено. Контур проверен. Подавайте напряжение!

В цеху повисла секундная тишина. И вдруг в глубине щита мощно, с металлическим лязгом сработал автоматический выключатель. На потолке подвала тускло загорелись защищённые сетками лампочки. Электрический ток пришёл в замершую типографию, но это была лишь половина дела: впереди стояли намертво промёрзшие многотонные станки.

Глава 3. Ночь у печатных станков

К двум часам ночи подвал типографии напоминал ремонтный цех перед прорывом. Подача тока не означала мгновенного пуска: запускать огромные стальные машины сразу было технически невозможно – от резкого перепада температур чугунные станины и шестерни просто лопнули бы.

Слесари и печатники уже третий час мучительно, локально прогревали паяльными лампами и закрытыми жаровнями узлы подшипников и масляные ванны ротационной машины. Смазка внутри них превратилась в твёрдый камень. Пётр Николаевич, Володя и двое оставшихся в живых печатников, используя тяжёлые деревянные слеги-ваги как рычаги, вручную медленно проворачивали главный вал машины, проверяя ход и не давая механизмам заклинить.

Рядом, у наборных машин шёл свой сложнейший процесс. Илья Семёнович работал на клавиатуре линотипа. Матрицы автоматически выстраивались внутри машины, и линотип отливал готовые свинцовые строки передовицы. Горячие, пахнущие металлом отливки печатники аккуратно снимали специальными стальными щипцами и переносили на верстальный стол, где Пётр Николаевич правил оттиски.

Затем собранную плоскую форму страницы укладывали на талер пресса. Клавдия наложила влажный матричный картон – флано – на собранную полосу набора и плавно опустила рычаг пресса. Картон с силой прижался к свинцовому набору, приняв точный, глубокий рельеф букв будущей страницы. Затем эту картонную матрицу бережно высушили у буржуйки, выгнули полукругом и отправили в стереотипный цех типографии. Там, у мощных плавильных печей, её использовали как форму для отливки стереотипов – тяжёлых металлических полуцилиндров печатных форм.

В бумажном складе Володя, Клавдия и подошедший слесарь готовили бумажное полотно. С помощью низкой роликовой тележки-медведки и стальных ломов они с огромным трудом подкатили бобину к станине, накатили её на вал ротационной машины и надежно зафиксировали тяжелыми винтовыми зажимами. Бобина весила без малого полтонны. В условиях дистрофии этот труд давался с хрипом, но дело было сделано.

К трём часам ночи слесари-стереотиписты установили и намертво зажали массивными стальными замками тяжёлые свинцовые стереотипы на цилиндре ротационной машины. Бумажное полотно аккуратно провели через систему валиков. Номер «Ленинградской правды» за 25 января 1942 года был готов к печати.

– Включай, Клавдия, на самый малый ход, – тихо произнёс Пётр Николаевич.

Женщина плавно двинула пусковой реостат. Главный двигатель загудел, принимая нагрузку. Огромное стальное колесо машины нехотя дёрнулось, смазка пошла по втулкам. Барабан сделал первый оборот, второй… Раздался мерный, долгожданный ритм. Автоматика вела полотно, слесари на ходу регулировали натяжение, ловя ритм. Наконец из приёмного бункера пошли чистые, ровные экземпляры. Володя подхватил верхнюю газету. На серой, шероховатой бумаге чётко чернел заголовок: «ЛЕНИНГРАДСКАЯ ПРАВДА».

Машина набирала ход. Скорость печати росла, тираж накапливался в отсеке. Володя и Пётр Николаевич подхватывали пачки, перевязывали их шпагатом и складывали у выездных ворот. Каждая отпечатанная пачка была их личной победой.

И вдруг этот отлаженный ритм блокадного труда был нарушен. Снаружи, со стороны набережной Фонтанки, раздался нарастающий свистящий вой. Немецкая тяжёлая артиллерия, бившая из района оккупированного Красного Села, начала плановый ночной обстрел Куйбышевского района.

Звук взрыва раздался совсем близко – земля под ногами вздрогнула, кирпичные своды подвала загудели. С потолка посыпалась штукатурка. В ту же секунду лампочки на потолке вспыхнули синеватым светом и разом погасли. Ротационная машина остановилась, порвав бумажную ленту. Подвал погрузился во тьму.

Вводная подстанция на Литейном не выдержала удара: один из близких снарядов повредил питающий узел, лишив типографию энергии.

– Клавдия! Володя! Все целы?! – закричал Пётр Николаевич в темноту.

– Целы… – отозвался голос Клавдии.

Пётр Николаевич чиркнул спичкой. Крошечный огонёк высветил бледные лица сотрудников. Лучик коптилки метнулся в сторону линотипа. Илья Семёнович лежал на полу у наборной машины. Ударная волна швырнула старика на станину станка, а следом сверху рухнул кусок сухой штукатурки. Пётр Николаевич склонился над ним. Пульс не прощупывался: сердце старого мастера, измученное дистрофией и холодом, остановилось мгновенно от резкого шока.

Володя медленно поднялся с колен и тихо сказал:

– Всё, Пётр Николаевич… Нет Ильи Семёновича…

Секретарь закрыл глаза. Попытки связаться по селектору с диспетчером ни к чему не привели – линия была мертва. Типография окончательно замерла. На часах было начало четвёртого утра 25 января 1942 года. Намеченный тираж по-прежнему лежал в свинцовых стереотипах – немой, холодный, недопечатанный. Успели выдать лишь первые несколько тысяч экземпляров.

Глава 4. Победа через поражение

Утро 25 января над Ленинградом было серым и тяжёлым. Над крышами набережной висела морозная мгла, и казалось, что город не просыпается, а только вздрагивает от холода. Столбик термометра на углу набережной Фонтанки и Невского проспекта застыл на отметке минус тридцать три градуса. Город лежал в глухом оцепенении. Из труб редких работающих заводов вертикально вверх поднимались прямые столбы бурого дыма.

В печатном цеху типографии имени Володарского в доме № 59 царила мертвенная тишина. Тока не было. Тусклые коптилки едва разгоняли мрак. На памяти старого газетчика это был первый случай, когда номер «Ленправды» не вышел к читателям в должном объёме. Город остался без своего печатного слова.

В ворота двора вошёл Володя. Его полевая сумка была пуста, лицо осунулось. За ним шла Клавдия, волоча пустые санки-салазки, на которых они должны были везти пачки газет к распределительному пункту на улице Пестеля.

– Пётр Николаевич… – тихо произнёс юный репортёр. – Я был у закрытого киоска Союзпечати на Невском, у Гостиного двора. И к пункту раздачи ходил. Люди стоят. Очереди с пяти утра занимали. Ждут газету. Спрашивают: «Что на фронте?». А киоскёры молчат, жалюзи опущены. Им нечего дать. В городе слухи ползут, будто Смольный эвакуирован, раз газеты нет…

Слова Володи словно повисли в морозном воздухе, но Пётр Николаевич и без них знал: этот шепоток уже покатился по блокадным тропам, обгоняя позёмку. И он не ошибся. В эти самые минуты за три километра отсюда, в толстых стенах Смольного, в кабинете Военного совета фронта, разрывались телефоны. Невыход газеты Горком партии расценил как чрезвычайное происшествие стратегического масштаба. Информационный вакуум в осаждённом городе был опаснее немецких снарядов…

– Клавдия, оставайся в цеху, – негромко скомандовал Пётр Николаевич. – Жгите дрова в буржуйках, но удержите тепло у линотипов. Свинец в котлах не должен окончательно застыть, иначе потом не растопим. Володя, за мной. Мы идём в Смольный.

Этот путь через замёрзший город стал испытанием. Они двинулись по Невскому проспекту, а затем повернули на Литейный проспект, шагая по узким пешеходным тропкам в глубоком снегу. Ноги, налитые голодными отёками, почти не слушались. На протяжении всего Литейного проспекта у закрытых распределительных пунктов Союзпечати стояли кучки измождённых людей. В их глазах застывал страх. Пётр Николаевич ускорил шаг. Каждая минута промедления работала на врага.

К требованиям регламента на проходной Смольного Пётр Николаевич был готов. Предъявив спецпропуска Военного совета, они поднялись на третий этаж. В коридорах партийного руководством гудели радиаторы отопления – Смольный питался по жестким лимитам, под особым контролем руководства Горкома и главных инженеров «Ленэнерго».

В кабинете их встретили сурово. За столом сидел представитель Военного совета фронта. Перед ним уже лежала сводка об аварии на кабельном шлейфе в Куйбышевском районе.

– Товарищ представитель, – Пётр Николаевич шагнул к столу. – Номер за двадцать пятое января был полностью готов. Стереотипы стоят на барабанах ротационных машин. Мы успели выдать лишь малую часть, пока обстрел не перебил ввод. Типографии нужен экстренный, гарантированный лимит энергии из чрезвычайного резерва Военного совета. Люди в цеху совершили невозможное. Один наборщик погиб прямо у станка. Газета для Ленинграда – это такое же оружие, как снаряды Кировского завода. Без неё город начнёт рассыпаться изнутри.

Представитель Военного совета долго смотрел на Петра Николаевича, на стоящего у двери восемнадцатилетнего Володю, чья шинель была покрыта известковой пылью после ночного взрыва. Он прекрасно понимал значение печатного слова. Руководство фронта знало: этот день без газеты обойдётся Ленинграду слишком дорого.

Офицер помолчал, постукивая карандашом по столу, затем связался по правительственному селектору с руководством «Ленэнерго». Решение принималось на самом высоком партийном уровне. Заговорил он сухо и безапелляционно:

– Есть решение Военного совета фронта. Типографию имени Володарского на Фонтанке, 59, с текущего часа включить в приоритетный список энергоснабжения первой категории – наравне с ключевыми оборонными объектами и хлебозаводами. Подать постоянное напряжение по дублирующему подземному фидеру. Срок – в течение часа. Все переключения – под вашу персональную ответственность по закону военного времени. Выполняйте.

Он положил трубку, посмотрел на газетчиков и добавил:

– Возвращайтесь на Фонтанку. Двадцать пятое января останется тяжёлым уроком для всех нас. Но завтра, двадцать шестого числа, «Ленинградская правда» должна выйти полным, гарантированным тиражом в десятки тысяч экземпляров. Опубликуете важнейшее постановление Военного совета о снабжении рабочих и передовые сводки. Город должен услышать свой голос. Идите.

Когда Пётр Николаевич и Володя вернулись в подвал пятьдесят девятого дома, цех ещё стоял в темноте. Ожидание в промёрзшем помещении тянулось мучительно. Люди сидели у буржуек, сберегая остатки тепла. Они ждали не просто тока – они ждали права продолжить бой.

И к вечеру массивные распределительные щиты типографии Володарского наконец глубоко, уверенно зашумели. На потолке печатного цеха ровным, полным светом вспыхнули электрические лампы. Линотипы застрекотали, плавильные котлы быстро набрали рабочую температуру, растапливая свинцовый гарт.

Клавдия стояла у ротационной машины. Рядом с ней, на том самом месте, где ночью работал Илья Семёнович, стоял его пустой табурет. Клавдия положила руку на пусковой рычаг ротации и посмотрела на ответственного секретаря. Её глаза блестели сквозь копоть.

– Ну что, Пётр Николаевич? Дадим Ленинграду его голос?

– Давай, Клавдия. На полную мощность, – тихо ответил секретарь.

Рычаг пошёл вниз. Главный двигатель мощно зашумел, тяжёлые стальные цилиндры машины набрали рабочий ход, и бумажная лента уверенно побежала через валики. Барабаны застучали быстрее, выдавая свежие, пахнущие горячим свинцом и мазутом листы газеты за двадцать шестое января. В этом мерном, тяжёлом грохоте ротации было не торжество, а упрямое, ледяное сопротивление – доказательство того, что Ленинград держится, Ленинград не сдался.

***
Слово Ленинграда

Над городом нависла туча,
Снарядов свист и вой сирен,
Но дух Невы, как сталь, могучий,
Не знает страха и измен.
В подвалах, где темно и сыро,
Где нет тепла, где нет эфира,
Рождается газетный лист,
Чей голос искренен и чист.
Он говорит о силе воли,
О том, что город не сдадут,
Что дни победы к нам придут,
Избавив от тяжелой доли.
И каждый слог, и каждый знак
Пронзает этот страшный мрак.