***

«…И Аллах смотрит на все это”

Кязим отмечает: «Я грешен. Я один из несчастных душ: грешен не перед людьми – перед богом».
Грех его, осознанный и мучительный, – дерзость в общении с богом. И зачастую нота непроизвольного вызова бывает доведена до крайнего напряжения.
Священная    книга   исцеляет,    утешает – в этом тоже одно из ее предназначений. Кязим писал об этом.
Только нечеловеческой усталостью и обреченностью на не воплощенность своих усилий свести вместе представления о достойном и ценном с самой действительностью может быть объяснено недоумение, так жестко   звучащее  в ряде его стихотворений.
Моральные терзания, духовная необходимость быть услышанным,   отрицание   несовпадения света учения, должного освещать самые темные и мрачные уголки на земле, а на самом деле мало что обновляющего, перерастали в физическую    пытку. 
  И   «капнула    кровь» – эмоциональная намагниченность слов и поэтическая убедительность отталкиваются от откровенности исповеди, в которой он позволяет себе не помнить, кто он, ибо такой час. Нет сил скрывать боль и изумление.
Образ – упавшие на Коран «капли крови – допускает разночтения. Невольные ассоциации с распятием и – параллельно – равнодушное наблюдение Аллаха. Есть противоречия, но нет и намека на религиозное смирение.
 
Интонация стихотворения «Прости меня» – беседа двух равных, но немного усталых собеседников. Никакой дистанции – близко сидят, но такой час, что право спрашивать берет на себя Кязим, да вопросы  и не предполагают ответа. Еше в них нет вызова – только отчаяние, смягченное любованием, «радостью от света Аллаха», от его  отстраненного, но живого присутствия.
В вопросах – нетерпение, растерянность: очень долго Кязим ждал знаков о том, что он услышан Всевышним, услышан его стон — ты же видишь, как недодумано твое творение, как изломана и растеряна душа человека, сколько боли и неправды на земле. Помоги.

«Убегающий – догоняющий» – к этим эмоциональным состояниям, двум полярностям Кязим обращается неоднократно: в подтексте – «убегающий» никогда не будет догонять, а «догоняющий» – убегать. Кязим сочувствует обоим.
Человек становится рабом и рад кандалам; побег и преследование – не правы, жалки, загнаны оба. Все слышащий, всевидящий Аллах, ты рядом с ними, но с кем ты?
Серьезное основание для доказательства бытия бога И. Кант обнаружил в следующем: «Большая правильность и благоустройство в многогранном гармоничном целом приведет в изумление, и даже обыкновенный разум никогда не бывает в состоянии признать их существование без допущения некоторого разумного виновника мира». Философ видит порядок и гармонию во всем, что его окружает.
Во всем – красота, смысл, правильность, и потому есть бог, устроитель столь же величественный и совершенный, как и мир.
Эта проекция философа  милосердна, мудра и очень редко, но это ликования испытывал  и Кязим .Чаще же он был лишен такого восхитительного аргумента – видел кричащее несовершенство вокруг себя, но и в самые отчаянные минуты вопроса: «А есть ли ты?» – не возникает.
Он позволяет себе обвинения – ты непоследователен, немилосерден , созерцателен, но  всегда рядом.
Следует подчеркнуть – паломничество поэта в Мекку, став путем, где обозначились и столкнулись его духовные искания, явилось и местом   встречи  многих    противоречий.
Подлинный и объемный иджтихад – право спрашивать и не соглашаться – он раскрыл для себя на пути к Святому камню. И отныне – он вечный паломник, постоянно преодолевающий пространство, разъединяющее бога и человека, тело и душу.
И на этом пути знаки великих вопросов.

Набат и молитвенный шепот, смена ракурсов и точек отсчета, весомость и дерзость вопрошание паломника отодвигают многие представления о естественном религиозном настроении в стихотворении    «Вспоминая    Муссу...»:
 
.Скитаясь по земле арабов, я увидел ее,
Долго всматриваясь на гору Неврод, вновь изумился:
«Как же красива всюду земля», – сказал я [себе].
Аллах, все это ты создал во имя человека.
 
Так почему же он так слаб (заколдован, безрадостен?
Почему глаза его слепы, душа стеснена?
Родившись, жизнь прожив, почему он остается таким нищим?
Полна дорога твоя бездомными, обездоленными.
 

…Долгой, долгой оказалась беседа с Аллахом.
И стоял я, после, как дерево, сожженное суховеем.
 
Беседа с Аллахом, завершающаяся    деревом обугленным, беседа, которая по Писанию, может только придавать силы, обновлять надежду, облегчать боль,  – ересь. Но интонация исповеди, тон веры, раздвигая смысловой объем, усиливают драматизм и этого общения, который не  может быть  завершенным. Вновь и вновь он поворачивается к богу с вопросом, мольбой, покаянием.

    «Завещание» Кязима и «Завещание» Тараса Шевченко. ( о существовании друг друга они не ведали)
Два теста, по задаче, водимому пером чувству близкие и расходящиеся в отношении к богу, в гранях своих иллюзий, в тоне:
 
«… когда с полей Украины
Кровь врагов постылых
Понесет он... вот тогда я
Встану из могилы
 
– Подымусь я и достигну
Божьего порога,
Помолюся...
А покуда Я не знаю бога.
                Т. Шевченко «Завещание»
 
«Если ты  увидишь,  что взрастили
Люди мир и счастье  на земле,
Сын  мой, подойди к моей  могиле,
Крикни мне о побежденном зле.
 
Может быть, сквозь черный прах могильный,
Чтоб я смог спокойно отдохнуть,
Голос твой услышу тихий, сильный...
Только, сын мой, крикнуть не забудь».
                Кязим Мечиев «Завещание сыну»
 
Роднит их предельная насыщенность и гражданским пафосом, мощь, всеохватность чувства любви народу, воле. Остальное-различности. Интонации, импульса, назначения. 
У украинского поэта голос поднят до «разрыва аорты», у Кязима он тих. Да и непредставима  ситуации, когда он мог бы произнести условия Шевченко - «Пока цепи не разорваны  я бога не знаю».
Кязим всегда знает бога и всегда он рядом
По доктрине ислама, Аллах – абсолютное совершенство. Безоговорочный постулат веры – «все во имя Аллаха», и высший долг верующего – служение богу и его восхваление. И эту доминанту Кязим поставил под сомнение стихотворениями – «И Аллах на стороне угнетающих», «Богатому ты даешь богатство...», «Сердце без раны не горит» и т. д., говоря:
Я оглядываюсь на землю, на творение рук твоих, на человека и заявляю – мне в моем времени и на моем пространстве восхвалять тебя пока особо не за что».
Величие его вопрошанием, вызову, скорбному спору с творцом придает его обращенность к человеку, к народу.
В перечне несовершенств, страданий, неправильностей мира отсутствуют личные ударения.
Для себя Кязим ничего не просит – ему плохо, потому что плохо этому пастуху, этому охотнику, этому ребенку.

 
Душа моя крылата,
Возьмет и улетит далеко  (прочь),
Тело мое, в землю уйдя,
Узнает мрак могилы.
 
Аллах слово мое услышит,
Даст моей жизни  (поступкам) оценку –
Скажет: «И он был одним из несчастных»,
И грехи мои простит.
Труд мой, светом став,
Пробьется в тесную мою могилу,
 
И, если я сказал когда-нибудь нужное слово,
Оно поддержит бедную мою душу [на суде].
И, если то доброе, что я сделал,
Став спасеньем для души моей,
Двери рая распахнет передо мной,
И тогда, опять как будто я вижу раны этой земли,
Так страдает (горит, мечется) сердце мое, –
Как будто вновь мне умирать.
 
Душа – всегда большая птица, и в ней все: отлетит она, отвернется она, и тело – жалкий, нелепый обрубок.
Смерть и с нею черный и белый ангелы, их допрос. «И так много я вспомню. Но бог услышит слово мое, только слово и простит грехи за страдания и за большой размах крыльев души. «Одна из несчастных душ», – скажет Аллах и отпустит прегрешения».
За все, что удалось и не удалось: за труд и слово, за воспоминания и отрицание их, за многократное умирание и новое возрождение, за страдания и честность, – распахнутся двери рая.
И тогда земля, в которой нет места для справедливости, и  она открытая рана, будет перед глазами и перед душой. И заслуженный рай и в том измерении обернется адом.
Это стихотворение, являясь одним из фрагментов его бесед с богом, вновь отодвигает основные нормативы религии.
Поэт идет дальше: «Сулишь ты сытому еду. Сулишь ты нищему нищету. И это твоя правда, Аллах? И если она такова на земле и она тебя не огорчает, то и в том мире ты установил такие же странные правила и находишь в них ведомый только тебе смысл?» Стихотворения: «Богатому ты даешь богатство...», «Бедный мой сосед Гуа», «С Аллахом я много говорил...», «Беды, став дождем, льются с неба...» и многие другие продолжают горестный, этот открытый, драматический монолог Кязима с Всевышнм.
В них мысли, чувства пронизаны отчаянием и вызовам. Исток, вызывающий столь смятенную и сильную волну боли, – поиск справедливости. Под разными углами зрения Кязим   исследует   эту  категорию,   являющуюся центральной в его этике и в этике балкарского народа. «Тюзлюк» – «справедливость».
Корень слова – «тюз», то есть «прямой». В самом понятии заложена метафора – прям, следовательно, прав.
То, что не правдиво, – согбенно, искривлено болезнью. Противоестественной и разрушительной. Нравственность и социальная справедливость в учении Кязима всегда объединены. И все его религиозные метания отталкиваются от жизненной необходимости поверить в возможность справедливого, то есть благоразумное устройства мира.

«…Много я говорил с Аллахом,
Верил – и   народ   за   мной   [к   его   слову]   придет,
Теперь знаю – напрасно я обольщался,
Тиран не изменит свою суть, своего пути.
 
«Заблудившемуся вера дорогу укажет», – говорил я,
Верил  (надеялся)   я силе голоса истины,
Все – ложь, впустую терзал свою душу.
Увидел – в одной только вере нет спасения.
                «Говорил я с Аллахом…»
 
И здесь – боль, растерянность; от них – бесстрашие перед противоречиями и беспощадность к себе.
 Напряженное отчаяние этого стихотворения и таких, как «Аллах, граница между людьми...», «Камнем падает на голову насилье...», «Беды, став дождем, льются с неба...» и т. д., всегда исходит от отрицания насилия над жизнью, человеческой, народной судьбой .
В мире, где нет справедливости,  творец, «огромный и единственный», – равнодушный наблюдатель.
Благородство, совестливость, благоразумие, чувство меры, чувство порядка – в справедливости.
Без нее – хаос, обман, злоба, пустыня.
Без инстинкта справедливости и «не разглядеть, чем человек отличается от животного» («Дом строить»).
Если собрать количественное и качественное присутствие в его творчестве этой категории – справедливость – выстраивается этико-философский трактат. Он просвечен трагизмом и отсветом внутренних, не обрывных страданий.
Путь   поиска спасительного родника не совпадает с ясным небом — он нащупывает, разгадывает его под гул и смуту надвигающейся снежной лавины, которую чувствовал кожей. Отсюда разноплановость экспрессии, дедуктивность ударений и при этом – цельность его этики, в которой ключевым понятием является справедливость.
Она и только она – основа нравственности не устает повторять Кязим. Выразительно, спрессовано и художественно убедительно эта этическая доминанта присутствует в его поэмах, во многих стихотворениях.
 
И на арабской земле увидели мы заблудших,
И, как они, заблудшиеся, идем мы [домой].
По дорогам рассыпаны мы, паломники,
В пути —те, у кого дома нет житья  (дня).
                «На арабской земле…»
Путь в потемках – путь к святой земле. И так много людей на этом пути, потому что много  растерянных, отчаявшихся.
Пусто в душе, пусто в доме, да и дома нет.
Легче пересечь пустыню, чем понять, что сам в  себе  несешь  маленькую   пустыню   и  необходимо ее оживить. Но не каждому под силу искать ясность, искать смысл, искать корни, которые держали бы тебя на земле и оставили бы память о тебе в неоплодотвореной пустыне

Фрагменты из моей книги.